Непреложный закон

* * * Тот, кто, и не подозревая об этом, стал причиной тревожных раздумий Карателя, бежал по темному перед рассветом городу, стремительный, как гепард, перемахивая через заборы одним прыжком, ведомый инстинктом животного, возвращающегося в укрытие. Вокруг пульсировало, дышало, существовало человечество, и ничто не стояло между людьми и смертью от его клыков. Ничто, кроме его отчаянного нежелания не только убивать, но и даже испробовать человеческой крови. Запах ее на одежде и теле сводил с ума, будоражил темный, чужеродный голод, и он с трудом сдерживался от того, чтобы не слизнуть то, что осталось на лице и пальцах, затянутых в перчатки. Из глотки рвался и в ней же застревал отчаянный вой, полный ненависти и страха. Горячая бездна голода манила, тянула, рвала на части. У почему-то казавшейся спасительной стены дома что-то пискнуло под ногами, теплое, полное жизни, и, прежде чем он успел осознать, что делает, — оказалось омерзительным на вкус. Он рвал теплое тельце клыками, жадно захлебываясь горячей кровью, не насыщающей, но дарующей передышку. Их было несколько в мусорном баке у дома, все они погибли от его рук, и голод отступил ненадолго, позволяя ему рвануть вверх, все еще сжимая обескровленного грызуна в руке. Он смог отбросить крысу на пол только в душевой. Яростно избавляясь от окровавленного костюма, забираясь под холодную воду, судорожно оттирая от себя чужую, так соблазнительно пахнущую кровь, он тихо завыл, как воют собаки по умершему, оплакивая человека в себе. Мысли отчаянно бились в глухую стену ужаса, отрезавшего его от собственной памяти. Голод, мучительный и жестокий, не позволял сосредоточиться на чем-то кроме себя, и воспоминания разбегались стайкой испуганных крыс, едва только он пытался ухватить хоть одно. Вода не спасала, избавляя только от грязи, но не от тяжелого, душного запаха чужой крови. Такого отвратительного. Такого будоражащего. Он вылил на себя почти полную бутылку шампуня. Густая пена с ароматом чайного дерева заполнила кабинку, на мгновение перебив даже память о запахе чужой плоти под пальцами. Это он помнил: хруст костей и треск разрываемой кожи, хлюпающие звуки, с которыми он вырывал потроха, захлебывающийся вой, когда он выдирал им клыки. Выслеживать тварей, ломать их, калечить — почему-то было легко, проще, чем нарезать хлеб. Он с еще большей легкостью мог бы убить их — но не убивал, почему? Душа. Он хотел оставить им шанс раскаяться и спасти свою душу. Он хотел оставить шанс себе — и отказывался убивать. Даже тех, кто осквернял саму жизнь фактом своего существования. Он почувствовал, как неумолимо надвигается рассвет. Вслед за сереющим снаружи небом его накрыла волна неподъемной, страшной усталости, такой, что сил едва хватило выключить воду и сползти на пол в душевой, откидываясь назад, на скользкую стену. Стоит только выспаться, и он все вспомнит. Обязательно.