Непреложный закон

* * * Проклят. Мэтт бездумно и слепо бежал прочь, не обращая внимания на город внизу. Его гнал страх, панический ужас перед тем, что едва не случилось. Вкус Фрэнка на языке сводил с ума и заставлял остановиться, вернуться, вонзить клыки в шею, разорвать плоть и пить, досуха, не оставляя в его теле ни капли драгоценной, пьянящей, самой вкусной на свете крови. Не бездушный пластик с полумертвой субстанцией, а живой, настоящий человек, горячий, сильный, безумно желанный, и, видит Бог, Мэтт хотел бы овладеть им, взять его себе полностью, пожрать его. И ведь Фрэнк был не против, просил его сделать это, выпить до дна и превратить в монстра, и все это лишь из чувства слепой преданности... Любви. Мэтт замер на мгновение, прижавшись к кирпичной стене. Зверь внутри него радостно оскалился, обнажая клыки, готовый рвануть назад. Там, за спиной, осталась жизнь, толчками бьющаяся в шее Фрэнка. Жизнь, которую Фрэнк готов был отдать ему, сам, осталось лишь взять, подарив взамен бессмертие. Равноценный обмен, не так ли? К тому же, они будут вместе, нужно только вернуться, принять столь ценный дар, это ведь даже не убийство, Фрэнк сам… Мэтт взвыл, так громко, что лопнули стекла в окнах рядом с ним. Он вдруг осознал, что вжимается в стену, снаружи, на высоте десятого этажа, и внизу под ним шумит город, беспокойный и громкий даже в этот предутренний час. Он был у самой границы Манхэттена, оставив между собой и Фрэнком больше четырех кварталов за несколько секунд. Он все еще мог бы услышать стук сердца Касла, и, господи, как же хотелось… Мэтт собрал всю свою волю в кулак, взобрался на крышу и двинулся дальше, увеличивая расстояние между собой и Фрэнком, стараясь уйти от соблазна, хоть это и было тщетно. Все тщетно. Он монстр, хищный зверь, готовый сорваться в любой момент. Не Касл, так кто-то другой, в этом городе так много людей. Нельзя было это позволить. Решение, зревшее в голове с того момента, как он очнулся у себя дома и осознал, в кого превратился, окончательно оформилось в холодную уверенность, камнем легшую туда, где раньше Мэтт ощущал свою душу. Технически, подумал Мэтт, легко взбираясь по гладкой поверхности Башни Мстителей, это даже не самоубийство. Он ведь уже мертв. Осталось только тело: голодное, лишенное божественной искры и права на жизнь, исключенное из Замысла. Пепел к пеплу — так сказано в Писании, и стоило бы сделать это еще прошлым утром, но Мэтт не смог, не решился вовремя, промедлил и из-за этого едва не совершил самую страшную в своей жизни ошибку. Фрэнк... К черту все это. Он превратился в настоящего Дьявола, и пришло время отправить самого себя обратно в ад. Башня пустовала с тех пор, как Старк продал ее неизвестным покупателям и перебрался вместе со Мстителями куда-то на север. Мэтт уселся на самом краю балкона, свесив вниз ноги. Странно. Страха перед смертью не было. Только тоска по всему, что он терял, и слегка нетерпеливое ожидание конца. И что-то еще, смутное, неуловимой горечью оседавшее на языке. Словно он что-то упускал из вида, вот только что? Мэтт достал из кармана телефон. Хотелось позвонить Фрэнку, сказать ему… Что-нибудь, что хоть как-то искупит едва не случившийся кошмар и то, что он собирался сделать теперь. Мучительно хотелось оправдаться в глазах Фрэнка и через это — в собственных. Или просто попрощаться. Но не было таких слов, которые могли бы хоть что-то исправить, и он не стал, побоявшись, что если услышит Фрэнка, то потеряет решимость, а ему нельзя, это предательство, он должен остаться на крыше, в одиночестве, дождаться солнца, пепел к пеплу… Что за?.. Смутное беспокойство, отвлекавшее от горьких мыслей, оформилось наконец в четкую мысль. Мэтт нахмурился, снова включил телефон, уставившись на часы. Шесть тридцать пять утра. Мэтт всмотрелся в сумрачное, затянутое плотными облаками небо. Словно перед грозой, вот только воздух при этом был непривычно сухим и жарким, как дыхание пустыни, и из-под плотной завесы не пробивалось ни единого солнечного луча. Внизу прогудела сирена неотложки, привычный в этом городе звук. Еще одна. Следом полиция, два расчета пожарных, хотя Мэтт не чувствовал гари и не видел дыма. Что-то неуловимо изменилось, пока он мчался сюда. Что-то непоправимо плохое случилось, и он — Дьявол Адской кухни — это не предотвратил. Мэтт обеспокоенно посмотрел вниз, на крошечные пустынные улицы. Шесть тридцать утра на Манхэттене, обычно в это время уже было не протолкнуться от прохожих, но сейчас Мэтт не видел ни одного. Электричество мигнуло и вдруг погасло, погружая город в кромешную тьму. На мгновение — всего на один удар не нуждавшегося в этом сердца — Мэтт подумал, что снова ослеп, так же внезапно, как и прозрел. Но нет. Тусклые резервные фонари на крыше Башни включились, затем весь город мигнул, на секунду вновь озарившись ярким светом, и снова погас. Тревога, до этого смутным комком сидевшая в горле, вонзила острые когти беспокойства прямо в сердце. Мэтту не нужно было видеть свой город, достаточно просто слышать. И городу было плохо, так плохо, что он молчал в ужасе, и эту тишину нарушали лишь визг сирен и его собственный яростный пульс, требовавший действия. Понять бы еще, что происходит?.. — Это называется Тьма Египетская, — сообщил глубокий женский голос за его спиной. В нем читались легкая насмешка и что-то еще, древнее, жуткое, неописуемое и ощущаемое лишь на грани инстинктов. Мэтт не спешил поворачиваться, доверяя слуху, осознавая, что за его спиной стоит не человек. Легкий прохладный ветерок коснулся его щеки, и женщина в странной одежде оперлась о перила справа. Длинные седые пряди скрывали ее лицо — Мэтт, скосив глаза, смог разглядеть лишь профиль с прямым носом и глубокие морщины у твердого рта. Она была стара, старше Александры или Гао, старше всех, кого Мэтт когда-либо знал. — Ее насылают, когда хотят уничтожить город целиком, а на это, как и на любое грандиозное мероприятие, обычно требуется время. — Женщина усмехнулась и повернулась к нему лицом. Мэтт вздрогнул, дернулся назад, вцепившись в перила. Левая часть ее лица была лишена кожи, глаза, темные и колючие, были как два провала в глубокий космос. Мэтт замер, не в силах сбежать, отодвинуться, вдохнуть или даже подумать. Он был весь здесь, перед Ней — крохотная букашка на Ее ладони, сотворенный Ею, избранный Ею… Неимоверным усилием воли Мэтт заставил себя шевельнуться. Он медленно нащупал в кармане мягкую ткань повязки. Привычное ощущение под пальцами вырвало его из вязкого наваждения. Мэтт судорожно дернулся и закрыл повязкой глаза, прячась под тканью от всепоглощающего взгляда. Стало легче и привычнее, правильнее. «Женщина» фыркнула, физически ощутимое давление ее мыслей исчезло, позволяя Мэтту вдохнуть и немного расслабиться. Всемилостивый господь, этот взгляд... Мэтт аккуратно поднялся на ноги, придерживаясь рукой за перила. Приготовился драться, хоть и чувствовал всю тщетность этой затеи. Затаил ненужное ему дыхание, напрягся всем телом, рванулся вперед и тут же рухнул на колени, потому что ее воля вновь обрушилась на него волной, затопила по самую макушку. Сила ее была столь велика, что сокрушила сопротивление Мэтта — жалкие трепыхания, — словно его и не было вовсе. На какое-то время он перестал осознавать себя, ощущать свое тело и был лишь безвольной песчинкой, самым жалким атомом в вечном круговороте космоса. И Она была рядом, смотрела на него, бесконечно сильная, огромная, невообразимая, бывшая везде и всем. Мир вокруг затопило пылающее пламя, столь привычное, бывшее с ним все эти годы, и сам он был этим пламенем, язычком беснующегося огня, плясавшего на Ее ладонях. Вся его жизнь промелькнула перед взглядом, жалкая, мелкая, и путь его был вышит кровавой нитью на полотне судьбы. Пунктирная линия вела сквозь все невзгоды к этой точке, и сам он был ключом ко всему. Он так долго искал своего бога во всех проявлениях жизни, что совершенно упустил из поля зрения Смерть, которой истинно и служил все эти годы. И вот Она пришла за ним, и он стоял перед Ней, и Она читала его, как открытую книгу. А затем пришли голоса. Их многотысячный хор разбил пламя на ледяные осколки, с хрустальным звоном осыпавшиеся в бездонный космос вокруг. Тысячи лет назад этому миру была уготована Геенна. Пророчество зависло над ним дамокловым мечом. Было сказано:

И мир станет холодным, и нечистые вещи поднимутся из земли, и великие бури обрушатся на землю,

и молнии будут зажигать костры, животные гнить, а их тела искаженными будут падать на землю.

И тогда Сиры наших Сиров восстанут из земли.

Они нарушат свой пост, поедая нас, а затем они уничтожат нас всех. На второй день Каин вернется,

и призовет своих Потомков на место встречи, где некогда стоял Первый Город, и будет манить их, сидя на базальтовом троне.

И Каин громко назовет имена тех, кто должен быть уничтожен,

ибо их преступления слишком велики. И те, кто вкушал кровь, текущую в сердцах своих Сиров, будут собраны перед Черным Троном, и должны будут испить крови Каина.

И кровь Каина поглотит их кровь, и сама Темная Матерь окажется перед троном,

и здесь, в долине Еноха, произойдет битва, последнее сражение Темного Отца и Темной Матери. Укусы Королевы Демонов будут глубокими, но зубы Проклятого Короля будут разить еще глубже.

Мы не знаем, что произойдет потом, но небо разорвется на части, и то же самое произойдет с землей,

и силы Ада вырвутся из преисподней. На Третий День наступит молчание.

Вороны будут пировать на мертвых телах, мор будет плясать среди руин,

последние из Диких покинут это место, последние из Зверей Луны будут сражаться и падут.

И Патриархи создадут для себя Империю Крови. Они будут править железными когтями, они будут вырывать сердца всех тех, кто доживет до этого часа, и все живое, что еще останется на Земле, придет и поселится в Последнем Городе, именуемом Геенной. И так будет продолжаться на протяжении тысячи лет, и не будет там ни любви, ни жизни, ни жалости. И могучие станут рабами, добродетельные станут порочными, каждый добрый дар и каждый совершенный дар окажутся запятнанными Отцом Тьмы, сила которого исходит из

нижних миров