Абьюзер

Кацуки не любил Шото. Совершенно. Его раздражало всё, что связано с этим идиотом. И он не скрывал этого, никогда не скрывал. Он делал всё, чтобы лишний раз напомнить Тодороки простую истину: он не любит его. Это правда. Без преувеличений и скрытого смысла этой фразы. Всё просто, как дважды два. Но этот половинчатый прётся к нему снова. Докучает. Что ж, хочешь внимания? Бери, сколько влезет! Жуй-жуй, не подавись. Безнаказанность опьяняет. И отчего-то вызывает ещё большую ярость, совершенно необъяснимую, потому что не до конца ясно, на что именно она направлена. На кого именно. И Бакуго злился, вымещая весь свой гнев именно на том, кто неизменно возвращался к нему каждый чёртов раз. Милосердие - слабость. Забота - слабость. Снисхождение - слабость. Да и не очень-то и хотелось. Ведь Кацуки не любил Шото. Совершенно. - Нам надо поговорить, - Мидория останавливает его в раздевалке перед дверью. По интересному стечению обстоятельств все остальные уже разошлись по своим комнатам. Включая Шото. - А-а, Деку, - Бакуго расплывается в ухмылке, нарочито глядя на него сверху вниз. - О чём же ты хочешь поговорить? Удиви меня, давай. - Ты сам знаешь, о чём, - сквозь зубы произносит Изуку. - Да что у вас за манера на пару с этим двумордым кретином вот так отвечать на мои вопросы?! Если хочешь что-то - валяй. Нет - вали, - процедил Кацуки, скрещивая руки на груди. - Может, ты наконец прекратишь всё это?! Скажи, ты издеваешься над Тодороки, потому что просто хочешь побесить этим меня, верно, Каччан? Бакуго откровенно громко и язвительно рассмеялся, после резко опустив голову и заглянув Мидории прямо в глаза. - Деку, весь этот ёбаный мир не крутится вокруг одного лишь тебя! Если быть точнее, то, если уж на то пошло, он крутится вокруг меня. И в данной ситуации я лишь милостиво даю этому придурку то, чего он так страстно желает, - Кацуки хватает Изуку двумя руками за воротник рубашки и чуть подтягивает к себе, заставляя немного привстать на носочки. - Да, Деку, я говорю о причине всех твоих ночных вожделений - Тодороки Шото, - он понижает голос до обжигающего кожу шёпота. - Я всё прекрасно вижу, но, поверь, это именно тот воистину эксклюзивный случай, когда твои страдания - это лишь небольшое приятное дополнение. - Скажи мне только одно, - цедит Мидория сквозь стиснутые зубы, - если Тодороки попросит тебя прекратить, ты послушаешься? - Шото? Попросит прекратить? - усмехнувшись, Кацуки резко отпустил рубашку Изуку. - Ты ни черта не знаешь о человеке, на которого дрочишь, Деку. Ни чер-та. Совсем, - он отчеканил каждое слово. - Поэтому прекрати ты во всё это лезть. Шото и без того отхватит сегодня за то, что самостоятельно не сумел донести до тебя эту простую истину, - недовольно хмыкнув, блондин отстранил Мидорию и направился к выходу. - Да ты просто ненормальный, Каччан! Таких как ты нужно насильно таскать по врачам!.. - отчаянно начал Изуку, однако Бакуго довольно резко его оборвал. - Если хочешь кого-то полечить, то начни со своего половинчатого дружка, - прорычал он, обернувшись через плечо. Этот взгляд. Мидория видел его раньше, но никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах. Слишком смешанные противоречивые чувства. Да что с ним не так?! Кацуки же был зол. Его ладони едва ли не искрились из-за вспышек его собственной ярости. Снова она. Непонятно, откуда именно появившаяся и на что направленная. Но он знал, что всё это из-за Шото. Да-а, во всём виноват этот идиот! Как всё так далеко зашло? Когда это началось? Зачем всё это продолжается? Тысяча и один вопрос, на которые слишком сложно отыскать верные ответы. Бакуго помнил, что Тодороки стал проявлять к нему некие знаки внимания ещё с первого класса старшей школы. Сперва ненавязчиво, а после, словно будучи не в состоянии себя контролировать, более отчётливо и по-своему дерзко. Кацуки неоднократно давал Шото понять, что его чувства, к большому сожалению, односторонние. Ничего в ответ он к нему не испытывает и не испытывал никогда. Однако половинчатого это будто бы вообще не интересовало. Сам Бакуго, кажется, уже и не помнил, при каких обстоятельствах всё началось. И при каких обстоятельствах всё затянулось аж на два года. Кацуки просто делал всё, что приходило в его голову. Порой ему казалось, что он способен убить Тодороки, одурманенный отсутствием ответной агрессии, собственной безнаказанностью. Но убивать его ещё, конечно же, чертовски рано. Шото поджидал блондина у дверей его комнаты. - Что-то ты долго, - осведомился он, отступая вправо, чтобы парень мог открыть запертую дверь. - До-олго, - Бакуго облизал губы, многозначительно цыкнув, - это ты виноват, что я "долго", Шото, - он смотрел на Тодороки в ожидании единственного нужного ему ответа. - Я сделал что-то не так? - и он его получил. - Ты сделал что-то не так, - Кацуки резко прижал его своим предплечьем за шею к стене, - когда родился, - после он понизил голос до шёпота. - Но сегодня я зол совсем по другой причине, - в его глазах был лишь чистый концентрированный гнев с нотками искрящегося безумия. - Какого хрена ты. За два ёбаных года - блондин отчеканивал каждую фразу. - Не смог объяснить своему ненаглядному лучшему другу. Что ко мне. Нельзя. Лезть! - парень резко распахнул дверь и, схватив Тодороки за волосы, рывком швырнул его внутрь комнаты. - А?! - продолжил он уже на повышенных тонах, захлопнув дверь за собой. - Я тебя спрашиваю, Шото! - Мидория? - вновь поднял глаза тот. - Ах, какой же ты, блять, догадливый! - Бакуго подошёл к нему, схватив за полочки рубашки. - Даже кажешься умным, смотри-ка! - с этими словами он с силой оттолкнул его. Попятившись, Тодороки запнулся об ножку компьютерного стула, но практически сумел удержать равновесие. - Но на деле настолько тупой, что не смог донести такую простую истину до этого ёбаного Деку! - однако ему помешал Кацуки, который толкнул его ещё раз так, что тот упал на пол, неприятно ударившись бедром всё об ту же ножку. - Какого хрена он ко мне лезет, объясни мне?! - блондин сходу не поскупился и влепил Тодороки звонкую пощёчину. Он всегда сперва бил по "белой" стороне, оправдывая это тем, что когда-нибудь сравняет цвет на его грёбаном лице. - Бежит тебя защищать, смотрите, какой бедный Тодороки Шото! - ногой он резко откидывает его на пол, заставляя лишь закрыть лицо руками. - А то, что Тодороки Шото сам заварил всё это дерьмо, его почему-то не ебёт! Почему ты рассказываешь ему о том, какой я уёбок, а, Шото? - Бакуго нависает над ним, ставя ту же ногу на рёбра, надавливая. - Почему ты не рассказываешь о том, что ты сам всё это начал? Какого хрена снова я плохой, а ты дохуя хороший?! Удар. Следом - ещё один. Ногами по светлой рубашке, соскальзывая на руки. Тодороки молчит, всё ещё закрывая лицо, поджимая к корпусу колени, группируясь. Кацуки одёргивает его за плечи, приподнимает, а после рывком ударяет о пол. За волосы. По лицу. Удар за ударом. Руки потеют и искрятся, пока половинчатый и не думает дать сдачи в ответ. От этого искрятся ещё сильнее. От гнева напряжённо хватая воздух ртом, Бакуго садится сверху, сползая одной рукой на бледную шею, а другой привычно берётся за двухцветные волосы. - Ты считаешь, что я плохой, верно? - в глазах - красное безумие. Эмоция - что-то среднее между истерикой и предсмертной маской. - Я так не считаю, - от уже ставшего привычным писка в ушах после ударов Тодороки тяжело сфокусировать зрение, но он всё же старается как можно прямее и увереннее смотреть на блондина. - Почему ты тогда говоришь Деку, что я хуёвый? Ты говоришь всем, что я хуёвый? - Я ничего не говорю ему. И никому ничего не говорю, - сквозь пшеничные волосы пробивается яркий свет лампы. Так красиво и тепло, так приторно сладко, чтобы быть правдой. - Ты видишь меня каждый день с утра до вечера, Кацуки, - в эти три слога Шото, кажется, каждый раз вкладывает всего себя. - Ты хоть раз видел, чтобы я кому-нибудь что-то говорил о тебе? Ты сам знаешь, что я ничего подобного не говорю. Потому что сам так не считаю. - П... - зубы скрипят, еле-еле разжимаясь. - Почему? - В смысле "почему"? - Тодороки не понимает его, но морально готовится к очередному шквалу агрессии. - Почему ты так не считаешь? - выдавливает Бакуго, пока его глаза всё сильнее и сильнее расширяются. - Потому что я не считаю тебя плохим. Потому что я люблю тебя, Кацуки, - Шото знает что блондин будет чертовски зол на последнюю фразу. Всё непременно закончится сексом, больше похожим на грубое изнасилование, новой порцией оскорблений, новой порцией шрамов. Шото говорит, что они занимаются любовью. Кацуки говорит, что они трахаются. А ещё говорит, что из раза в раз использует презерватив, только потому что брезгует. Много чего говорит, в общем-то. И сейчас не меньше скажет. Однако... Волосы внезапно больше ничто не стягивает, а шею ничто не сдавливает. Блондин встаёт, отходит и молча садится на кровать. Тодороки в замешательстве. Всё ещё лежит на месте, не двигается, напряжённым просветлевшим взглядом смотрит на Бакуго. - Проваливай отсюда, - хрипит тот, упираясь лбом в собственную ладонь. - Почему? - парень привстаёт, морщась от новых предположительно синяков. - Потому что я так сказал. Проваливай, Шото. Подобру-поздорову. Вали. - Не хочешь меня видеть? - Тодороки поднимается с пола, кое-как придерживаясь за стол. - Будто бы я тебя вообще хоть когда-нибудь видеть хочу, - в голосе Кацуки непривычная горечь. Голова трещит, будто бы он избил сам себя, а не этого ненавистного двумордого ублюдка. Голос Деку перебивает его собственный, а после смешивается с этим мерзким "Потому что я люблю тебя, Кацуки". Под средним пальцем на вспотевшем виске пульсирует венка. Если бы только у него был ствол, он бы вынес себе мозги в одночасье: прямо здесь, на его глазах, чтобы наконец... Не подходи. Не стой. Не дыши. Не смотри. Не говори. Не живи. "Лучше бы ты умер". "Нет, лучше бы умер я". "Мы оба когда-нибудь непременно сдохнем!" Голос в голове превращается в вязкое слоу мо. В глазах темнеет, всё вокруг приглушается, затихает, словно вбрасывая в бесконечное одиночество. Там и оставьте. Пожалуйста. Ему кажется, что он просто живёт в неудачной версии одного из миров в необъятной Вселенной. Что где-то, на той стороне, в мнимом зазеркалье, всё хорошо: он любит Шото или же Шото не любит его вовсе, или же их обоих просто не существует. Но он нынешний, он, ощущаемый здесь и сейчас, будто бы просто застрял в самой хуёвой из вариаций развития событий. Руки и ноги словно придавило огромными неподъёмными плитами: не выберешься, как ни старайся... Может быть где-то в одной из версий этого мира тот Кацуки действительно любит Шото. Но он, глядя на него, чувствует лишь всепоглощающую беспросветную ненависть. Ему хочется выблевать этот истощающий впитавшийся в каждую клетку его тела красно-белый образ; выблевать с болью, с кровью, но чтобы больше никогда в жизни он не маячил перед глазами, не появлялся в голове, день за днём будто бы нарочно скрипя вилкой по глади и без того воспалённого подсознания. "Прочь отсюда..."