Cheers Darling

— Ну что, шалунья? Бурная выдалась ночка? — Фу, кончай пошлить, — осадила я Энди и поморщилась. Почему-то его фантазии на тему того, как именно проводим время мы с Биллом, показались мне жутко неестественными. Впрочем, я не сомневалась в том, что фантазии эти очень близки к истине. — Вот как раз ночка выдалась тихая и спокойная. Приехали, спать легли. — Что, и все? Тут отстрелялись? — разочарованно спросил Энди. В мою голову закрались смутные сомнения. Конечно же, он имеет в виду наши с Биллом разборки в шатре. В павильоне Энди быть точно не могло. — Ты бы о нас не беспокоился. Все у нас нормально. — Слышал я ваше «нормально». Думал, ты побежала дальше Билла колотить, а по звукам из павильона оказалось, что скорее он тебя поколачивал. Мычала ты так отчаянно, я даже испугался. Впрочем… Ай, угомонись, тигрица!.. Может, Билл молча сносил удары? Хрипел, правда, сильно, по ребрам его мутузила? — Энди! — Да ладно тебе, не красней… Нет, ну какая страсть! Кто бы мог подумать. Не таааак, говорит, Пеннивайза представляла. С высоким лбом возьми, — передразнивал он. — А вон как сработались крепко! Вот это я понимаю, команда! Вне всяких сомнений, эту вечеринку Энди мне никогда не забудет. Придется убить его и похоронить под гримеркой. Ну разве что, можно пасть так же низко, как он сам: — Завидуй молча. Лизу в павильон не слишком-то и затащишь… Выражение лица Энди изменилось на долю секунды, никто бы не заметил, если бы не знал причину. Мне стало тошно от себя самой. Он этого не заслужил. — Прости, — шепнула я, и полезла обниматься. Энди легко увернулся, и мы продолжили путь к гримерке. — Я, между прочим, прикрыл ваши рыльца перед этим скопищем гиен, — деланно обиженным голосом заявил Энди, и почему-то махнул в сторону костюмерной и проходящего неподалеку разносчика еды. — Привет, Марк. Марк растерянно махнул ему в ответ, явно не догоняя, почему его обсуждают режиссер и художник по гриму. — То есть? — осторожно спросила я, отчаянно надеясь, что о наших с Биллом павильонных приключениях все же больше никто не узнал. — То есть неблагодарные свиньи, вот вы кто. Я поникла, устыдившись. — Ладно, ладно… Все путем. Вроде никто ничего не знает. Билл выбрал идеальный момент, чтобы схватить тебя за задницу. Финн как раз истерил с микрофоном в руке. Ну, а потом ваш покорный слуга отвлек внимание присутствующих другим, более цивилизованным образом. Не наааадо мне тут… — снова увернулся от обнимашек Энди. — Спасибо, — с чувством сказала я. — Так что, Чикбоунс, будешь ты у меня и фонарики вешать, если скажу, и костры жечь, и хороводы водить. — Договорились. Ты не зайдешь? — Не, — он тоскливо поглядел на дверь гримерки. — У меня встреча с Биллом. — Аааа… Ну да, ну да. Его, кстати, тоже подкалывать будешь? — Конечно нет, — ответил Энди, и посмотрел на меня, как на дуру. — Никогда не слышала о мужской солидарности? Иди работай. Он развернулся и двинулся в сторону режиссерского трейлера. — Энди! — крикнула я. Секунду поколебавшись, и все же поддавшись порыву, я рванула за ним с раскрытыми объятиями. Меня распирало от благодарности. Энди же мои чувства не сильно разделял, ибо понесся в том же направлении, перемежая ржание визгами: «Насилуют!». — Эй, Эмма, — крикнул он мне, когда я возвращалась в гримерку, сердитая и запыхавшаяся. — Если когда-нибудь решусь снять порно, считай, что роль твоя. На площадке говорили только о вчерашней вечеринке: последние гости покинули ее лишь к утру. Разумеется, детей среди этого небольшого круга, который Лу именовала «выжившие», к тому времени уже не было, и вот тогда началась вакханалия: Энди наколдовал алкоголь. — Клянусь, он достал этот ящик из ниоткуда, — уверяла Лу. — Не знаю, что именно это было за пойло, но творилось страшное. Однако даже те, кто так и не испробовал пойла из знаменитого Эндиного ящика, в накладе не остались: по площадке гуляли многочисленные, компрометирующие тех или иных членов съемочной группы видео, которые распространялись среди гаджетов с пугающей скоростью. Парковка оказалась идеальным местом для завязывания и укрепления романтических отношений среди коллег, у многих обнаружились вокальные, танцевальные и иные таланты. Ко времени первого же перерыва на площадке не осталось ни одного человека, который не просмотрел видео с исполнением Энди бессмертного хита «Depeche Mode» минимум два раза.

***

За пять часов съемок я видела Билла лишь дважды: в первый раз — когда пришла поторопить Софию, которая опаздывала гримироваться, и во второй — когда он пересекал площадку с кружкой в руке. Поэтому ночью, топая, наконец, к его машине, я чувствовала себя по-настоящему счастливой. — Куда? А я? — послышался позади голос Билла, и я подскочила от неожиданности. — Трусиха. Я крепко ухватилась за протянутую мне руку. — Пока, Эмма! Билл! — крикнула Лиза. За ней приехал муж. Я помахала ей на прощание, и села в машину. — Домой? — спросила я, едва Билл опустился на водительское сиденье, и надеялась на положительный ответ. Где еще я могу беспрепятственно к нему поприставать? — Скучала по мне? — ослепительно улыбнулся он. — Сначала поедим, умираю с голоду; потом упадем перед экраном. — Я выбираю фильм. — Но без соплей. — Я хочу посмотреть что-нибудь с твоим участием. Я видела только «Хемлок Гроув», и то не целиком. — Я не хочу смотреть ничего со своим участием, включая «Хемлок Гроув». Предлагаю что-нибудь старое и атмосферное. — Пожалуйста? Ну Билл… Ну мне правда интересно! Давай компромисс. Сейчас ты пойдешь мне на уступки, а в следующий раз — я. — Это не компромисс, это наглое мошенничество. Я пойду тебе на уступки при некоторых условиях. — Идет. Что за условия? — Во-первых, смотреть будем на шведском… — Но… — Во-вторых, ты сделаешь мне массаж. — Ну уж… — Но прежде всего, накормишь. — Первое условие — нелепое, второе и третье — потребительские. — Вовсе нет. Я тоже окажу тебе услугу — буду переводить. Вообще-то заманчиво. Я нарисовала в своей голове следующую картину: Билл шепчет мне на ухо переведенные реплики, периодически останавливаясь, чтобы свести меня с ума горячим поцелуем или недвусмысленными прикосновениями. Что у нас там еще? Массаж? Думаю, я и сама получу от него некоторое удовольствие. Накормить? Проще простого: пиццу закажу. — По рукам. Какую пиццу любишь? — Маленькая хитрюга, — улыбнулся Билл. — Как называется фильм? — спросила я, возложив ноги ему на колени. — «За голубыми небесами», — ответил Билл, и водрузил поверх моих ног коробку с пиццей. — А мне? — Нет уж, это моя пицца. Ты и так плутовка. — Жадина. — На. — Он о спорте? — Нет. Минуту я молча жевала пиццу, наблюдая за каким-то шведским теннисистом без всякого перевода, ибо Билл напомнил, что он тоже голоден. — Тааак… Я выпрямилась и уставилась на экран. Он специально выбрал именно этот, или все фильмы с его участием начинаются с порнушки? Какая-то неведомая блондинка делает с ним то… Подождите… POV Билл Я неотрывно наблюдал за ее реакцией. Сначала она ехидно улыбнулась, затем выражение ее лица сменилось на удивленное, и когда Эмма наконец обернулась, вид у нее был самый возмущенный. — Я не буду это смотреть! — обиженно заявила она, и потянулась за пультом. Я хохотал над ней. Цель достигнута. — Как хочешь. Теперь массаж, — я опустил коробку на пол и нажал «Стоп» на пульте. — Но это не честно! — Пицца — тоже так себе прием, — я подхватил ее за лодыжки, убирая их со своих колен, и встал. — Идем. Я снимал одежду на ходу, предчувствуя нечто очень занятное, и к сожалению, от нее это не укрылось. — Ты вообще сможешь лечь на живот, это не больно? Я широко улыбнулся. — Нет, даже приятно. Одной только Эмме известно, откуда берется ее стеснение. Стоит несколько часов походить одетыми, и все — она будто видит меня впервые. — Ложись, — сказала она тоненьким голосом. Глупая моя. Ей еще только предстоит научиться брать то, что ей нравится. Без всех этих дурацких ужимок. — Раздевайся. — Я и так могу… Хорошо, я помогу. Я подошел к ней намеренно близко, чтобы головка возбужденного члена коснулась ее живота. Эмма нервно сглотнула, и это напомнило мне об утреннем минете. До чего сладкая девочка. Волнуется так. Я раздевал ее не спеша, и она содействовала. Бедная Эмма, очевидно, не знала, куда ей смотреть: в глаза не может, ниже стесняется. Я заметил, что ее нужно хорошенько завести, прежде чем она может раскрепоститься. Но так ведь не будет продолжаться вечно, должна же она, в конце концов, привыкнуть к моему телу. Когда вся ее одежда оказалась на полу, я указал ей на кровать. Она слушалась безропотно. Я спокойно улегся на кровать рядом с ней. — Приступай. Эмма медленно провела ладонью от моего плеча до поясницы. Ниже нам пока слабо. — Тебе ведь самой так неудобно. Садись сверху. — Я не могу. — Почему? Она промолчала, и это заставило меня поднять голову и обернуться. Эмма сидела по-турецки, и неуклюже прикрывалась. Я внимательно вгляделся в ее лицо, затем взял ее за локоть и потянул на себя. — Садись. Немного поколебавшись, она все же перекинула колено через мою поясницу. Стоило ей сесть, и я понял в чем дело: мы стесняемся даже собственного возбуждения. Вместе с ее весом меня сдавила нежность к этой девочке. Насколько она хороша сейчас. И насколько будет лучше, когда перестанет стесняться своего и моего тела. Я почувствовал, как ее прохладные ладони упираются мне в спину, и закрыл глаза. В таком состоянии я могу и родину продать. Эмма скорее изучала то, что видит, нежели действительно массировала. Я ощущал прикосновения ее губ к своей коже — она покрывала мою спину мягкими поцелуями. И было в этих касаниях столько трепета и уюта, что к горлу подкатил ком. — Билл? Я молча смотрел в стену, пытаясь справиться с чувствами. — Билл… — снова позвала она. — Я хочу к тебе. Обними. Я не нашел в себе сил пошевелиться, и при этом не сделать то, о чем, возможно, пожалею. Обдумывал причины, по которым всегда лучше жить одному. Я не могу позволить ей задержаться в моей жизни надолго, да Эмме и самой это не нужно, мне нечего ей дать — я живу работой. Однажды воспоминания о ней превратятся в очередной чемодан. Не дождавшись ответа, Эмма сделала это сама. Она молча улеглась мне на спину и обняла. Я почувствовал ее щеку на своем плече, почувствовал, как ее тело движется от моего и ее собственного дыхания. Здравый рассудок подсказывал, что даже невысказанное вслух — чувство имеет вес. Оно пока не важно для нее, но уже важно для меня. Слово не внушает, всего лишь обозначает. Для меня ничего не изменится. Для нас ничего не изменится. Я уже влип. Я уже люблю. Знает Эмма об этом или нет. — Иди ко мне. Она с готовностью улеглась на бочок рядом со мной, и потянулась ко мне всем телом. Я прижал ее к себе крепче, чем требовалось. Как заставить ее смотреть мне в глаза, чтобы уловить малейшие оттенки эмоций, что вызовут эти якобы важные слова, означающие уже свершившийся факт? — Билл, — шептала она мое имя. Стоит ли усложнять ей жизнь? Я об этом пожалею. — Я люблю тебя, — мой тихий голос слился с ее шепотом.