никто не влюблён — и значит, не пострадает

      Лошадки под капотом сильны и безукоризненно послушны, музыка в салоне не напрягает, но что-то все-таки не дает ему расслабиться, привычно наслаждаясь поездкой. Чонгук может сколько угодно убеждать себя, что все происходящее — просто тупой в своей гениальности розыгрыш, но ощущение полнейшего и тотальнейшего проеба нарастает вместе с показателями спидометра. Он ловит себя на мысли, что ему просто жизненно необходим Тэхен — рядом. Чтобы его глубокое дыхание, синхронное с чонгуковым, бездонные глаза с лукавыми бесенячьими искрами, длинные пальцы, сжимающие чонгуково колено…       Неожиданно всплывшее в памяти «а что если» заставляет Чонгука впиться в руль до побледневших костяшек, потому что пусть гребаный розыгрыш, пусть эта дебильная ссора, но только не то самое «а что если», в котором Тэ может быть отдельно от него. И если это не розыгрыш, то после аэропорта, в котором по закону жанра должно все завершиться, ему прямая дорога в уютное кресло психоаналитика. А оттуда в уютную комнату с очень мягкими стенами, потому что без Тэхена ему никак. Потому что он сам и не подозревал до этого утра, что тот настолько в нем: глубоко и насовсем, без возможности выселения.       Припарковав машину, Чонгук долго не решается покинуть салон. Ему банально страшно. Мысли скачут в голове, как саранча на горящем конопляном поле, а в колени словно вбили по ледяному штырю. И он уже готов отказаться от грандиозных планов мести неизвестному шутнику, лишь бы все оказалось неправдой.       Но Хосок появляется, как положено, со стороны выходов, и сжимает Чонгука в крепких братских объятиях, с возгласом: «Как подрос мой маленький братик, неужели ему настала пора свить семейное гнездышко». И нет в зоне видимости ни толпы с букетами и воздушными шарами, ни транспарантов с буквами «Вот ты лох» — ничего… Только Тэхен, стоящий за спиной брата, только Тэхен, с настороженным любопытством разглядывающий Чонгука из-под блондинистой челки, хотя в последнюю их ссору сверкал пепельно-русой шевелюрой, только Тэхен в большой, не по размеру, белой рубашке и драных джинсах, аккуратно касающийся плеча Хосока.       Брат переводит взгляд на парня, и Чонгуку хочется ослепнуть от того, как он расплывается в счастливой любящей улыбке, и от того, как ему улыбаются в ответ. И сил больше нет, чтобы, как утопающему за воду, цепляться за ложную надежду о розыгрыше. Потому что Тэхен, ставший не просто неотъемлемой частью чонгуковой жизни, но поводом его существования, сейчас так очевидно и окончательно «не Его», что до Чонгука, наконец, доходит смысл где-то вычитанной фразы «весь мир могут из-под тебя выдернуть».       Хосок говорит: «Знакомьтесь, это мой братишка, мой Чонгуки, а это Тэхен, которого я люблю.»       Тэхен розовеет скулами, а Чонгук еле сдерживается, чтобы не закрыть уши, потому что хосоково «люблю» бьется набатом в опустевшей голове. Все происходящее настолько сейчас противоречит законам физики и здравого смысла, что Чонгука на минутку накрывает. В ушах слышны только шум крови да удары собственного сердца, зато аэропортный гул и голос брата доносятся словно через слои ваты. Мир перед глазами плывет и множится, и Чонгук с ужасом чувствует, как по щекам текут слезы. — Что такое, Гуки?       Хосок встревожено отстраняется от Тэхена и заглядывает в покрасневшие глаза младшего брата. — Я скучал… я так скучал по тебе, хён.       А внутренний чонгуковский голос кричит на пределе сил: «Услышь меня, Тэхен-а!!! Я так скучал, я так скучал по тебе!!!»       Но Тэхен не слышит, он влюбленно-восхищенными глазами смотрит на своего, такого крутого и заботливого парня. И Чонгук немножечко умирает: умирает, пока брат с Тэхеном получают багаж, перекидываясь теплыми взглядами, умирает, пока они усаживаются в его машину, и Хосок придерживает для Тэ дверцу, умирает, когда наблюдает их трогательно сцепленные руки. Он дышит глубоко и размеренно, пытаясь подавить в себе желание втопить педаль газа посильнее и размазать себя о дорожное ограждение.       К счастью, дорога проходит в тишине, потому что он не уверен, что способен поддерживать конструктивный диалог. Только не сейчас, когда влюбленное сияние тэхеновых глаз предназначается не ему, не сейчас, когда его потерянный ангел дремлет на чужом плече.       Высадив счастливую парочку у хосокова дома, Чонгук срывается с места, смазано кивая на прощание ошарашенному брату, лишь бы не видеть сонного плюшевого Тэхена, не понимать в очередной раз, что потерял самое ценное, оказавшись в центре безумной фантасмагории.       Говорят, что за стадией отрицания следует гнев. Чонгук искренне надеется, что никого не убил, потому что период времени до того, как он обнаруживает себя в баре, где проводится его мальчишник, просто выпадает из его сознания, оставляя от себя только фантомный запах жженой покрышечной резины и привкус дешевого соджу. Он не пьян, но слегка расслаблен.Память не подводит его, выуживая из своих закромов почерпнутую из какао и и-мейл переписки информацию о лицах и именах, что позволяет ему не выглядеть совершенным идиотом, когда кто-либо пытается заговорить с ним. Сам же он, ощущая себя конченным мудаком маньяком, неотрывно следит за расположившимися на угловом диванчике братом с Тэхеном. Нет, они не ведут себя вызывающе, не целуются на людях и даже лишний раз не прикасаются друг к другу, и вряд ли кто может распознать в них пару. Но Чонгук видит… И каждый их быстрый взгляд друг на друга, и каждая полуулыбка, и каждый жест — все это еще одна горсть земли на крышку гроба его надежды. — Земля вызывает Чон Чонгука! От неожиданности Чонгук дергается и обнаруживает, что Хосок стоит рядом, пристально всматриваясь в нетрезвые глаза брата. — Чего пугать-то, — язык во рту подозрительно неповоротлив, и Чонгук понимает, что уже изрядно накидался. — Как тебе Тэхен? — вопрос Хосока выбивает из колеи, и Чонгук еле ловит готовое сорваться с языка «я люблю его». — Это же твой парень, — кажется, что время гнева только наступает, и Чонгук мысленно дает себе подзатыльник, потому что кто-кто, а Хосок в этой ситуации точно не виновен. — Его пугает твой взгляд, — Хосок мимолетно смотрит на своего парня и возвращает внимание к младшему брату. — Ему кажется, что ты не одобряешь мой выбор. — Хён, — слова царапают глотку, будто Чонгук пытается проглотить здоровый кусок стекла, — это твой выбор, твой парень, и я уверен, что он самый добрый, самый ласковый, самый внимательный, самый красивый, и любит тебя, так сильно, что слов не хватит…       Горло позорно перехватывает, и он опускает голову, чтобы скрыть от брата предательски слезящиеся глаза. — Кстати, — перевести тему кажется удачной идеей, — как дела у Сокджина, Джуна, Юнги и Чимина? Глаза брата забавно округляются. — Не припомню, чтобы тебя это раньше интересовало, но ты даже помнишь их имена. Удивил. А я ведь сколько пытался познакомить тебя с ними. Я так был горд тем, какой у меня умный и талантливый брат. Но как ты мне сказал однажды: «хён, твои друзья — это твои друзья, а я как-нибудь проживу без новых нянек». Ты извинился потом, но… Чонгуку противно и больно слышать такие слова и сломленный голос брата. — Нет, ты, конечно, молодец. Добился всего, о чем мечтал, вон, даже остепениться решил. Но, может, мои мечты не настолько глобальны, как твои, я тоже к ним иду. И за моей спиной, есть те, кто поддержит. И еще я… — он улыбается и снова переводит взгляд на Тэхёна, — я встретил того, кто смог стать центром моей вселенной, и никогда его не отпущу.       По ощущению, Чонгуку в грудь выпустили обойму разрывных пуль, когда он понимает, сколько потерял, поддавшись глупому соблазну попробовать «а что если». Все, на что его хватает, это потрепать брата по плечу, прошептав: «Береги его», — и вызвать себе такси.       Дома, рухнув навзничь на кровать, он позволяет слезам прорваться. Соленые дорожки расчерчивают его лицо, когда он в истерике шепчет запоздалое «спасибо» своему брату…