никто не влюблён — и значит, не пострадает

      Чонгука будят нахально лезущий в глаза солнечный луч и пушистые волосы, которые щекочут шею. Глаза открыть не получается, а голова по ощущениям напоминает боксерскую грушу. Воспоминания о вчерашнем дне накатывают ленивыми волнами, вызывая головную боль и тошноту. Чонгук позволяет себе слабость: спрятаться за закрытыми веками и притвориться, что все нормально и рядом теплый Тэхен с мягкой пахнущей карамелью кожей. Но реальность, как всегда, слишком неприглядна, и тончайшую вязь самообмана разрывает до отвратительности тяжелый цветочный запах, забивающий нос. — Ненавижу химические цветочные запахи, — сообщает он в пустоту. — Странно, что я узнаю об этом практически перед самой свадьбой, — женский голос звучит сонно и с толикой недоумения. — Странно…       В комнате снова повисает плотная тишина. Чонгук ощущает копошение рядом, потом тепло исчезает, и слышится хлопок двери ванной. Он не открывает глаз, хотя и понимает, что это не спасает от мыслей, что все снова не то и не так. И что, как бы ни хотелось, но вчерашний день не был сном, а в сон превратилась вся его прошлая жизнь… Из пучины уныния его выдергивает звонок телефона. Чонгук на ощупь находит трубку и подносит к уху, и в следующий момент его барабанные перепонки подвергаются сверхзвуковой атаке радостного вопля. В любой другой момент он бы прибил обладателя этого непростительно бодрого голоса, но не сейчас, потому что… — Чиминни? — Чуваааак, не говори мне, что ты еще спишь, — на заднем фоне играет до невозможности бодрая попсовая музычка из тех, под которые Чим предпочитает оттачивать свое мастерство. — Чиминни, — выдавить что-то более осмысленное у Чонгука не получается. — Чимин-хён, вообще-то, — привычно поправляет старший, — давай поднимай свою задницу с кровати, нельзя столько спать в такой день…       Восторг от Чимина просачивается даже через телефонную мембрану, расходясь вокруг застывшего Чонгука, как круги по воде. -Эх, ну и оторвемся сегодня. Как-никак с твоим холостячеством прощаться будем. — добродушно-злорадное хихикание — фишка Чимина. — О, еще и Хосок-хён сюрприз обещал. Так что, мелкий, булки сжал и за дела. До вечера.       Чонгук не успевает ответить, как тот отключается. А Чонгуку мало, ему надо еще слышать голос Чимина, и Джина, и остальных, потому что, черт возьми, не только Тэхен, но и эта безумная компашка, очаровательная в своей ебанутости, является одним из столпов его существования. — Мне не особо нравятся твои так называемые друзья, надеюсь, после свадьбы ты несколько ограничишь свое общение с ними.       Чонгук смотрит на незнакомку, прислонившуюся к косяку. Его даже не удивляет, что сегодня это другая девушка. Она, как и вчерашняя, довольно красива, миниатюрна, но «оу, чувак, где были твои глаза, это же типичная кукла-пустышка». — Я не думаю, что смогу выполнить твою просьбу, — холода в его голосе хватит на пару рефрижераторов.       Однако на его слова она реагирует лишь мимолетным пожатием плеч и спешит удалиться, бросив через плечо небрежное «Завтрак скоро».       За столом Чонгук с усилием запихивает в себя еду и заливает ее горьким кофе, его уши нещадно болят от нескончаемого щебета МинСо, и сам он едва подавляет в себе желание поскорее сбежать. Прошлый вариант невесты был гораздо приятнее своим поведением, в отличие от нынешней детской инфантильности. К счастью, пытка под названием «милый семейный завтрак (по времени скорее приближенный к обеду)» заканчивается, и Чонгук возвращается в комнату, снова хватаясь за телефон, в попытке прояснить ситуацию. В бесконечном серфинге по постам, перепискам, галерее и облачным хранилищам проходит несколько часов, по истечении которых он делает несколько выводов. Во-первых, в квартире он наконец остался один; во-вторых, здесь все его друзья «на месте» и планируют нехило набраться сегодня на мальчишнике; в-третьих, здесь тоже нет ни единого упоминания о Тэхене.       Бросив взгляд на часы и прикинув, что до встречи с друзьями времени еще достаточно, Чонгук рывком подрывается с кровати. В нем неожиданно закипает какая-то яростная решимость найти Тэхена здесь и понять, почему все скатилось в никуда. И ему плевать, что здесь у него скоро свадьба, что здесь у него другая жизнь, он не хочет ничего этого, он хочет, чтобы как там. Там, где утренний кофе в постели и голые коленки Тэхена, которые торчат из-под подола его, чонгуковой, футболки, что так любит таскать Тэ. Там, где ласковые руки, разминающие его напряженные от долгого сидения над эскизами плечи. Там, где покрытое испариной тело, где алые зацелованные губы, где бесконечное «люблю» в затянутых томной пеленой глазах.       Однако весь процесс поиска превращается в своеобразный акт самосадизма, поскольку в рьяной попытке найти безвозвратно утерянное, Чонгук посещает все места, которые любил Тэхен. Воспоминания, связанные с этими местами (совместные или же почерпнутые из бесконечных рассказов Тэ), как дротики в безумной партии в дартс, где в роли мишени чонгукова душа. Хотя вряд ли кто назовет измочаленное нечто, что трепещется у него внутри, душой.       Конечной точкой его маршрута становится парк, в котором он впервые признался Тэхену в своих чувствах. Он помнит этот день практически поминутно, как сначала они долго гуляли по зимнему городу, радуясь неожиданному снегу, как заходили в кафе и магазины, лакомились вкусняшками и покупали друг другу милые сувенирчики, а под вечер забрели в парк. И небо неожиданно обрушилось огромными снежными хлопьями, и Тэхен замер, уставившись своими колдовскими глазищами наверх, в самую гущу разыгравшейся стихии. И Чонгук, глядя на него такого нереального в его красной парке с опушенным белым мехом капюшоном, вдруг со всей очевидностью понял, что не выплыть ему теперь из Тэхена. И с обветренных губ сорвалось сначала робкое «я тебя люблю». А когда Тэхен перевел свои огромные магнетические глаза на Чонгука, то заслонки сорвало окончательно. И Чонгук ухватил его за этот самый отороченный мехом капюшон, и притянул к себе, целуя холодный нос, замерзшие щеки, мягкие, даже зимой, губы и шепча бесконечное «люблю». Тэхен таял в его руках, как снег, стекал по его щекам дорожками поцелуев, прижимался, слепляясь с Чонгуком в один большой снежок, и эхом повторял свое «люблюлюблюлюблю».       Чонгук добирается до бара совершенно вымотанный этой погоней за призраками. И он едва находит в себе силы, чтобы не разреветься, когда Джин-хён сжимает его в медвежьих объятиях, когда Намджун лохматит его волосы, когда Чимин сжимает его щеки… Но лишь, когда Юнги со своего уютного диванчика салютует ему бокалом, то его маска трескается на мгновение. Ведь именно Юнги — неторопливый, спокойный и убийственно прямолинейный — был опорой их с Тэхеном отношений, выслушивая взаимные, подчас нелепые, претензии, вправляя мозги, предоставляя тихую гавань. — Хосок-хён написал, что скоро будет, — чиминов голос похож на колокольчик, — велел начинать без него.       С «начинать» в их компании проблем никогда не возникает, и вскоре на голову бедного Чонгука сыпятся пожелания, поздравления и шуточки. Он натянуто улыбается, попутно вспоминая, сколько всего сделал для него каждый из его хёнов. А ведь все воспринималось как данность: и теплая, поистине материнская, забота Джина, и помощь с учебой от Намджуна, и попытки Чимина развеселить его, когда у Чонгука было плохое настроение, и теплая тишина рядом с Юнги, когда нужно было выговориться… — Тааааак, все алкаши в сборе и мелкого мне портите, а ведь он почти семейный человек, — Хосок возникает рядом с их столиком неожиданно, как чертик из табакерки. — Хосоки-хён, — Чонгук не может удержаться от того, чтобы не повиснуть на плечах брата, ему сейчас жизненно необходимо родное тепло. — Ну ты чего, мелкий, — Хосок ласково треплет неожиданно разомлевшего брата по волосам. — Это у него предсвадебная истерия, — с видом знатока заявляет Джун. — Тебе-то уж откуда знать, — Джин бьет его по коленке свернутой салфеткой, и это так похоже на шутливую перебранку двух супругов со стажем, что все не могут сдержать улыбки.       Хосок усаживает Чонгука на диван к остальным и переводит взгляд за их спины. — А теперь и мой обещанный сюрприз, — он заметно волнуется, протягивая руку к тому кто стоит сзади.       «У мироздания слишком плохое чувство юмора», — отрешенно думает Чонгук, запрокидывая в себя рюмку с алкоголем. -Это Тэхен, — Хосок улыбается так светло и влюбленно, что Чонгук ненавидит себя за такие мысли, но хочет разбить ему губы до кровавой юшки, чтобы не смел так улыбаться тому, кто не его.       Тэхен немного смущен, оказываясь под прицелом внимательных глаз, и сильно вздрагивает, когда: — Я тебя помню, у тебя был красный велик, — все переводят взгляд на неожиданно активизировавшегося Юнги.       И Тэхен сперва прищуривается, а потом улыбается широко-широко: — Юнги? — Помнишь хёна значит, — Юнги улыбается, как гордый отец, чей ребенок только что произнес первое «папа».       В эту же секунду Тэхен признается всеобщим бро, их с Хосоком усаживают на почетные места, забрасывая параллельно вопросами о том, где и как они познакомились. Когда Чонгук слышит, что в парке, ему всерьез хочется заказать себе цианид, потому что кислорода в легких остается все меньше и меньше.       Пару-тройку (да кто их считает) тостов спустя Чимин улетучивается на танцпол, утаскивая за собой и Хосока, который бросает вопросительно-извиняющийся взгляд на Тэхена и получает легкий согласный кивок. Намджины продолжают спорить о природе предсвадебной истерии и ее симптомах, кажется не замечая, что рука Джина до сих пор покоится на колене Намджуна. Чонгук же пользуясь тем, что Тэхен увлеченно наблюдает за баттлящимися Хосоком и Чимином, жадно облизывает его взглядом, впитывая в себя такие родные черты. — Ты не выглядишь счастливым женихом, — голос Юнги над ухом отрывает его от этого увлекательного занятия. — Смотря с кем сравнить. — Да вон хотя бы с ними, — Юнги кивает в сторону Тэхена и обнимающего его Хосока, что уже вернулся с танцпола. — Хосок же искрит прямо, и Тэхен такой светлый около него. Ведь таким мелким пиздюком был, а вырос — то глаз не отвести. «Не отвести», — мысленно соглашается Чонгук. — Я запутался, хен, — наконец, признается он Юнги. — Мне кажется, я что-то потерял, что-то очень важное… даже…самое важное. — Так найди и верни, — Юнги знает, что лучший принцип «вижу цель, верю в себя, не вижу препятствий». — Нашел, — Чонгук сглатывает, — только вот не вернуть уже. Это важное теперь не мое. — Мелкий, все, что твое, к тебе обязательно вернется. — Спасибо, хен, — снова предательски щиплет глаза от набегающих слез. — За все спасибо. Вы столько для меня делали, а я… — А ты, главное, будь счастлив, малыш, — Юнги на минутку прижимает Чонгука к себе и потом отталкивает, показательно морщась, — фу, распустил тут нюни…       Чонгук снова переводит взгляд на счастливого брата, на такого сияюще-неземного Тэхена в его руках и молча опрокидывает в себя очередную рюмку.       Когда содержание алкоголя в крови приближается к критическому, кто-то (скорей всего Джин-хён) вызывает для Чонгука такси. На прощание он обнимает каждого своего хена с искренними словами благодарности, что накопились в нем за все эти годы. Только их так много, что губы продолжают шептать беззвучное «спасибо», пока он смотрит в темноту за окошком такси, пока поднимается в лифте, пока лежит, обнимая подушку. До тех пор, как не проваливается в очередное беспамятство.