Темнейшая Область (Том 1)

      — Погань…       — Да не то слово, — отвечает Ричард Гайету, который так хорошо охарактеризовал Смотрителя Генриха за его непристойное поведение.       — По канонам ругаться не положено, но на него у меня уж не хватило терпения, — прокаженный потирает ладони в перчатках, замотанные также бинтами.       — Вроде как он ничего дурного и не сказал, да как уязвил сильно… — возмущается крестоносец, стоя, скрестив руки на груди.       — Верно, — соглашается мечник, — Да как неудачно, ведь Мико — такая ранимая девушка…       — Вы в порядке? — спрашивает Ричард у арбалетчицы.       Так же он когда-то спросил у одной молодой девицы, которая подверглась разбойничьему нападению, когда они вместе совершали переезд из одного города-крепости в другой. Удивительно, как можно было в чем-то заподозрить милую девушку, но в ближайшие дни ее обвинили в еретичестве, и то «благодаря» тому, что она была единственной выжившей. А когда они с ней вернулись обратно в острог, она была сожжена. С тех пор Ричард часто сомневался в правильности действий инквизиции… но отрицать вину «ведьмы» не стал, поскольку тогда ему была дорога собственная жизнь…       «Каким же тогда глупым я был… фехтованию меня научили отменно, а вот не лгать, чтобы сохранить человеческую жизнь, и пожертвовать своей собственной — другой разговор. В тот день я убил многих, пусть и не всех своими руками. Я был молод и неопытен. Но осознал свою ошибку намного позже, чем ее убили. Раньше я всегда делал выбор в пользу себя, но сохранял ли я при этом свою честь? Свое достоинство? Свое праведное имя? То был явно переломный момент в моей жизни. Я не стану утверждать, что поумнел, но с того дня я стал действовать только согласно моральным принципам, которые нам с самого рождения диктует церковь. При посвящении я дал Три обета, и обязался соблюдать их, чего бы это мне не стоило. Но, как оказалось, почти никто их моих боевых товарищей их не придерживался. Обет нестяжательства постоянно нарушался: в военных походах рыцари старались брать все, что под руку попадется, да не столько из того побуждения, чтоб прокормить свое семейства, а чтобы обогатиться. Но с некоторыми из моих людей мне удалось по-настоящему подружиться: Роланд, Кант и Фредерик. Они мне как братья, и если мне нужно поступить честно — я беру пример с них. Что же мне делать теперь? Я испытываю то, о чем давно не вспоминал — стыд. Я ее не подставлю, нет. Пусть это будет стоить мне жизни, но ее честь не пострадает. <i>Слово рыцаря из ордена Кровавого Креста…»</i>       Мико будто дернулась от испуга, но тут же опомнилась и, обхватывая свое оружие крепче и прижимая его ближе к себе, заторопилась с ответом:       — Да нет же, все хорошо, я в порядке, давайте найдем укрытие, мне не нравится погода…       Все трое уже выбрались наружу. Миновали темную пыльную прихожую, и покинули, наконец, это ужасное место, которое Смотритель так ласково называет своей уютной берлогой. Мутный мрак царит вокруг, черные тучи сгустились на небесном своде, вдали, в стороне холма, на котором высятся руины Поместья, слышатся раскаты грома. Вот-вот поднимется бешеный ветер, который будет рвать и метать замшелые домики, круша все вокруг…

***

      Генрих стоит посреди своего кабинета. Поваленный шкаф и разбросанные по полу бумаги, книги, свитки и свертки говорят о недавно образовавшемся беспорядке. Всеобщую унию анархии и хаоса дополняет трупик паука, источающий всепожирающую желчь, но мало волнующий Смотрителя. Его беспокоит рядом стоящий человек — Лукард. И верно — тот обещал показать ему, на что способен, а такое не забывается. Тем более, что просто так вписать его в список он не может…       — Ну, — Генрих потирает друг о друга свои ладони, и смотрит на человека, закованного в цепи, прищурив глаза с некоторым презрением, — Ты обещал показать мне, что умеешь…       Лукард, услышав это изречение, беспокойно вздохнул и отчего-то схватился своей левой рукой себе за горло, не сжимая его:       — Вы… — он делает паузу, отводя взгляд на дохлое членистоногое, лужа от которого становится все больше, — Правда, хотите это увидеть?       — Ну, а что еще остается? — хихикнул тот в ответ, — Я многое в жизни повидал, и не помер ведь…       — Сомневаюсь, что в этот раз тоже все обойдется… — «узник» произнес это шепотом и передернулся, будто морально готовясь к чему-то…       И вдруг он резко поднимает руку, подносит ее ближе ко рту, обнажает зубы-клыки и кусает себя… и тут же вскрикивает от несдержимой агонии. Когда он с шумом повалился на пол, в нем можно было разглядеть только выражение страдания: его глаза сильно расширились и налились кровью, он стал дергаться так, будто что-то внутри него готово было вырваться наружу, разорвав его на части. Вены на его худощавом теле вспухли, начав часто пульсировать и излучать кислотно-зеленый, довольно яркий свет. Выжженная на левой стороне его лба руна стала жутко мерцать алым. Лукард еле сумел приподнять голову, из его разверзнутого рта стала течь отвратительная полупрозрачная зеленая желчь, подобно слюне у голодного зверя:       — О…оскор-би… меня… — только и сумел выдавить он из себя уже не своим голосом, придавленным и извращенным.       — З-зачем?! — удивленно, пребывая в состоянии шока от увиденного, спрашивает Генрих.       — Н-надо… — тот, не в силах сдерживать боль, опускает голову на пол, отчего ударяется ей и отдергивается в сторону, корчась от внутренней агонии.       Но, кажется, в этих криках и стонах в малом объеме можно расслышать возгласы удовольствия. Искренне изумляясь, Смотритель решился попробовать сделать, о чем тот просит… на свой страх и риск…       — Ничтожество! — накричал тот на него и сам почувствовал некоторое удовлетворение, начав при этом ухмыляться.       Лукард снова взвопил от невыносимой боли. Ворочаясь на полу, не в силах подняться, он пытался сдвинуть хотя бы одну свою руку, на которой серела и облезала кожа, а ногти становились длиннее, приобретали густо-черный оттенок и преобразовывались уже в некое подобие когтей. Но эти попытки были безуспешны. Он даже не мог спустя несколько секунд открыть рот, а только пропускал стоны агонии сквозь зубы, которые тоже стали кровоточить. Из правого глаза скатилась слеза, мутно-бордовая, что можно было подумать, что это капля крови. Видно было, что страдания его не передать словами, но они не закончатся, если не завершить начатое…       — Чудовище! — с улыбкой продолжал унижать мученика Генрих, — Гнусный урод! — он складывает руки перед собой, и, ухмыляясь, показывает полное отсутствие страха.       Тон его был отвратителен: походил больше не на человеческий голос, а на какую-то странную гибридную помесь хохота крысы и шипения змеи. Лицо искажалось в широкой улыбке; видно было, что удовольствие от этого занятия Смотритель получает колоссальное. Обижать людей, конечно, не является основной его должностью и профессией. Однако, несмотря на все, он с одинаковым энтузиазмом готов сыпать оскорблениями и подписывать важные бумаги…       Скаля зубы, Генрих продолжал наблюдать загадочный метаморфоз Лукарда из привычного своего, человеческого облика, в нечто неописуемое. Причем настолько зловещее, что вряд ли у кого из священнослужителей достанет духу представить себе такое даже в самом страшном сне…       Из задней части головы бедняги, выплескивая фонтаны крови, вырывается пара будто козьих рогов, кожа на теле в разных местах рвется, как тряпичная ткань от приложения силы, а под ней показывается совершенно новая, черствая и грубая, слегка морщинистая, натянутая кожа темно-серого цвета со вспухшими венами, по которым течет светящаяся в темноте желчь.       Лукард сильно дергается. Цепи с замками, сковывающие его движения, кажутся слабыми по сравнению с той силой, которая так норовит в очень скором времени вырваться из, казалось бы, хрупкого и тощего тела. Глаза мученика бегают по комнате, рассматривая все, похоже, совсем в другом свете и обличии. Рассудок помутняется, остаются лишь страдальческие вопли, больше похожие уже на крики какого-то животного, доселе науке не известного.       Даже выражение лица его не остается прежним. Деформируясь, оно преобразуется в ужасную гримасу, клыки, которыми стали зубы, удлиняются, и кажутся теперь столь острыми, что к человеческим зубам их отнести уж никак теперь нельзя. А очи и вовсе показывают всю свирепость того злостного создания, готового в любой момент взять контроль над свыкшимся с этими не очень частыми припадками сознанием человека, закованного в цепи… пока что…       Снова крик, уже уж точно не человеческий, вызывающий страх по непонятной причине. Удар рукой, уже больше напоминающей звериную лапу, по дощатому полу, от чего по нему проходят трещины, а кое-где от него отлетело несколько относительно крупных щепок.       Лукарда коробит от конвульсий, вызываемых болью изнутри него, которую он не в силах сдержать. Но, кажется, совсем немного, и она перестанет ему досаждать. Изнутри возникнет новое существо, обладающее огромной силой, но едва ли наделенное разумом, скорее даже, что лишенное его. Каким образом можно взять под контроль чудовище, внутреннего демона, который, при малейшем проявлении физического или духовного страдания, повернет эволюцию человеческого интеллекта вспять, пробудив инстинкты к выживанию и самоутверждению на вершине пищевой цепочки?! Если этого и можно добиться, то только при наличии выдающейся силы воли, неколебимой и твердой…       Несмотря на то, что зрелище сие у обычного человека вызовет ни что иное, как несдержимый ужас, Генриха оно забавляло, и даже несколько умиляло. Расплываясь в широкой улыбке глубокого удовлетворения, он писклявым голосом произносит:       — Да кто ж тебя такого полюбит?!       И в этот момент цепи на узнике рвутся…

***

      Вы слышали? Этот крик. Точно не человеческий. Совмещающий в себя боль и пробуждение какой-то силы… Я точно не уверен в его происхождении, но он точно исходит от здания библиотеки, из которого мы вышли. Но ведь мы отошли достаточно далеко… неужели, он настолько громкий и звучный? Да, друзья. Я тоже пребываю в удивлении.       А что же наши герои? Они тоже испытывают страх. Прекращают идти, останавливаются, поворачиваются назад, в сторону двери, в недоумении и испуге.       — Ч-что это было? — с выражением ужаса дрожащими губами произносит Мико, переминаясь с ноги на ногу; по ее коже прошли мурашки.       Ричард надевает себе на голову свой шлем, который унес с собой из кабинета Смотрителя. Арбалетчица нервно подергивает плечами, ожидая ответа на свой вопрос, которого она не получит лишь по той причине, что никому это не ведомо. Гайет молча проводит пальцами правой руки в обмотках по лезвию своего меча. Он беспокоился.       Местность осветила резкая вспышка молнии, гром прогремел совсем недалеко отсюда… в паре сотен метров от нас. Не хватало еще, чтобы нас тут пришибло. Ведь мы до сих пор не увидели своими глазами ничего стоящего. Или я ошибаюсь?       — Пошли отсюда, — поспешил произнести Гайет, явно волнуясь, потому что голос, исходящий из его уст, дрожал и подергивался, и был уже не похож на его собственный.       — Да, — Ричард произнес это слишком спокойно; обстановка ему казалась более или менее сносной, а то и привычной, — Нам нужно торопиться…       — Поддерживаю… — Мико засеменила ногами по улице.       За ней быстрыми шагами проследовали и все остальные.       Довольно быстро стемнело, а окон, освещающих город, постепенно становилось все меньше. Ставни закрывались, свечи и лучины гасли. Наступала особенно жуткая пора — ночь. Древние люди неспроста боялись темноты, ведь она для них ничего не значила. Их пугало не что иное, как неизвестность. Они опасались увидеть что-то такое, что неподвластно человеческому разуму и не поддается логическим объяснением. С точки зрения науки, они были неправы, потому что в кромешной тьме самой по себе нет ничего, кроме черных оттенков разных предметов, на которые не падает свет. Если же посмотреть на проблему с другой стороны…       Герои пришли на главную площадь Гамлета. Кое-как туда добрались по памяти и в темноте. Знали бы вы, как это на самом деле непросто… а что было бы, если бы они заблудились? Ответа на этот вопрос мы уже не получим, скорее всего, даже, что к большому счастью.       Яркость отдельным клочкам земли придает свет из окон трактира и лечебницы, а также разожженный огонь в кузнице. Периодически слышится звук молота, ударяющего по раскаленному металлу: кипит работа. Если бы не тучи, заволокшие небо, и не надвигающийся сильный ветер, мы бы, вероятно, остались посмотреть на красоту ночного неба… которой нет. В том и суть: здесь стоять до утра бессмысленно.       — Что-ж. Вы как хотите, а я — в Гильдию. Буду тренироваться, пока могу… — заметил Гайет, водружая свой клинок себе на плечо.       Человек высокого роста, закутанный в одежды, шкуры и обмотки, бинты, пропитанные смолянистой жидкостью буро-кровавого цвета, а то и где попало запачканные кровью, стоит, возвышаясь над другими путниками. Белый плащ с рваными дырами, который закрывает также его шею и, частично, его торс, развевается на ветру, колыхаясь при малейшем воздействии на него. Его лицо, скрытое почти полностью, кроме подбородка и щек, золотистой маской с узкими прорезями для глаз, которые создавали неплохую видимость для самого носителя, но не позволяли другим уловить тот взгляд, выражало оттенок таинственности, но одновременно грубой уверенности в силе и могуществе, который даровала ему вера. Вера прежде всего в свои навыки и умения, полученные во множестве кровопролитных схваток, о чем свидетельствуют алые пятна на пластине, закрывающей его грудь от ударов, и выражающей вырезанными на ней телесными красами в виде пресса неудержимую мощь, а кроме того Вера во Всевышнего, как таковая. Громадный меч, который он теперь держал у себя на плече, выглядел достаточно опасным и острым, несмотря на сколы и царапины на посеревшем от времени металлическом клинке, чтобы разрубить любого случайного противника пополам… чего, впрочем, не случилось тогда, в библиотеке. В любом случае, вид Прокаженного грозен, но в то же время он слывет надежным попутчиком, придерживающимся канонов и требований своей религии. В трудной ситуации на него можно положиться… разве только, если он не будет промахиваться. Кажется, он испытывает каплю стыда за то, что не смог подобающим образом расправиться с чудовищем, и одновременно волнующееся море гордости за своего товарища — Крестоносца Ричарда. И теперь он идет в тренировочный зал, чтобы отточить свои навыки, дабы впредь не допускать таких промахов… в прямом смысле этого слова. «Лишь бы такие оплошности были исключением, а не правилом…»       — Но ты и так выглядишь опытным, — возразила Мико, удивляясь.       Гайет тяжело вздохнул, строго посмотрел на девушку, и ответил так:       — Мало ли. Кто знает, с чем нам придется столкнуться. Никогда не можешь быть наперед уверен, что ты можешь убить всех, кого видишь…       — И не поспоришь ведь… — девушка хихикнула, пожимая плечами и разводя руками, держа в одной из них арбалет за ручку.       Тот развернулся, и хотел было уже уходить, как Мико неожиданно зазвенела своим милым голосом:       — Постой!       Гайет обернулся и внимательно посмотрел на Арбалетчицу, прищуривая глаза под маской, чтобы разглядеть красавицу получше.       — А… — она заколебалась, потому что не любила задавать провокационные вопросы еще с самого раннего детства, особенно своему отцу…       — Что такое? — переспросил Прокаженный, отряхивая рукой в обмотках свою нагрудную пластину от внезапно, ни с того ни с сего налипшей пыли.       — Что у тебя под маской? — поинтересовалась та, смущаясь от собственных слов.       — Боюсь, ты не узнаешь этого совсем скоро… — проговорил тот еле слышно, но вполне разборчиво.       Гайет пошел по направлению к зданию Гильдии, постепенно окутываясь ночной тьмой. Двое оставшихся на площади еще некоторое время наблюдали за ним, смотря ему вслед, но вскоре Прокаженный скрылся из виду, зайдя в дверь двухэтажной постройки. Ричард так и стоял бы в раздумии долгое время, если бы арбалетчица не спросила у него, повернувшись к нему лицом:       — Что думаешь? Куда пойдем?       — Ну… — он задумался, — Как ты относишься к тому, чтобы посетить местный трактир?       — К чему такие вопросы? — удивленно произносит Мико, вглядываясь в него.       — Просто… — он припомнил свою жизнь крестоносца, когда он следовал всем заповедям и канонам рыцаря, потому что дорожил ими — я никогда раньше не был в подобного рода заведениях, — и, подумав, что здесь никого не волнует этот пустой свод правил, сказал, — Хотелось бы увидеть новую, другую жизнь. Жизнь, отличную от моей прошлой…       — Я сильно сомневаюсь, что мы увидим именно то, что предполагаем, — Мико поворачивает стан в сторону трактира, но скоро снова оборачивается обратно.       — Но все-таки… — Ричард приводит аргумент, — если разочаруюсь — будет моя вина. В конце концов, моя инициатива.       Арбалетчица вздыхает, глядя на него:       — Будь по-твоему.       — Вполне вероятно, — добавил он в спешке, — что тот тип, которого Генрих назвал Дисмасом, сейчас именно там.       — А кто такой этот Дисмас? — девушка прищуривает левый глаз и расширяет правый, глядя Ричарду прямо в лицо, чуть приоткрыв рот.       — Бог весть… — крестоносец встряхивается, звеня доспехами, — но мне велели за ним присмотреть.       По улицам начал гулять ветер, воя и свистя, колыхая гнилые мертвые деревья в скверах… где-то закаркали вороны, их крик напоминал предсмертный вопль дряхлого старика, который не желал расставаться с жизнью и все наживал богатства, чтобы в Аду ему уготовили особое место…       — Поторопимся, — Ричард поднял голову и зашагал в сторону двери Трактира уверенно и резво, — Мы же не хотим быть застигнутыми врасплох, верно?       — Верно… — согласилась Мико и заторопилась вслед за ним, чуть бегом, чтобы поспеть.       Ричард стоит прямо на пороге. Свет из окна трактира выливается наружу и освещает окрестности, а кроме того, проливает блеск на металлические латы двух новых знакомых. Можно даже сказать, таких знакомых, которые в ближайшее время станут очень близкими друзьями и товарищами…       Изнутри слышится довольно позитивная на слух музыка: тапер играет на фортепиано какую-то мажорную мелодию с преобладанием звонких и высоких нот. Но в остальном почти никаких звуков не разобрать. Крестоносец резко тянет ручку сколоченной из сероватых, но покрашенных в охру бледной краской досок, и та со скрипом отворяется…       Трактир — большое здание, которое, в общем и целом, вмещает в себя около ста сорока человек, если не больше. Здесь располагаются бар, игровой зал и бордель. Сейчас мы находимся в баре, куда попадают посетители сразу после того, как переступают порог. Но перед этим, разумеется, они видят коврик с уже известными вам начертаниями, о которые часто вытирают ноги в ботинках с грязными подошвами…       Это довольно просторное помещение. Несколько окон закрыты ставнями или деревянными решетками. В разных местах расставлены скамьи, многие из которых сегодня пустуют, и грубо сколоченные плоские столы прямоугольной формы, на которых лежат дном вверх опустевшие кружки из-под эля и пива, еще не потерявшие свой запах. Впрочем, разлитые на поверхностях столов крепкие алкогольные напитки не были и не будут здесь редким явлением. Тут и там на дощатом полу валяются тела людей, не то спящих, не то пребывающих в опьянении и не способных подняться самостоятельно. Я не рекомендую вам поднимать их ни в том, ни в другом случае. Я думаю, даже, что вы и не попытаетесь это сделать. А если и попытаетесь — то у вас ничего не выйдет. Потому, что есть вещь, которую нельзя не учесть: мы с вами тут бессильные наблюдатели. А лично у Мико и Ричарда, как полагаю, таких мыслей не было совершенно.       Прямо напротив героев, вдоль стены, располагается стойка бара, за которой, окруженный кружками и пивными бочонками, стоит, протирая тряпкой кружку, бармен. Это мужчина средних лет (вы не дали бы ему меньше сорока), крепкого телосложения, и с лысиной на голове, а кроме того, одаренный от природы усами. Одет он в обычную белую рубаху, черный жилет, бурые брюки с заплатами и зашитыми порезами, будто от небрежного использования такого инструмента, как ножницы. Глядя на него можно предположить, что здесь он работает не только разливая напитки, а кроме того, еще и вышвыривая надоевших посетителей за хамства, ругань и непристойное поведение. В целом, мужик был солидный, выше среднего роста, и внушительный, так что такого трудно не заметить…       Справа от стойки бара расположился тапер, играющий на фортепиано. Несмотря на то, что состояние его было не слишком приятное на вид: дырявые и порванные домотканые рубашка и штаны с заплатами, а кроме того изношенные ботинки, растрепанные грязные, засаленные волосы; играл тот добротно, и за свои старания заслуживал получить хороший гонорар. Клянусь, если бы при мне были мои деньги, я бы отдал ему их все, чтобы тот мог остаток своих несчастных дней жить припеваючи и не думать о горестях. Но, к сожалению… это невозможно.       Как, право, печально…       Мико и Ричард, не мешкая, побрели в сторону стойки бара, перешагивая через лежачих на полу людей. Несмотря на то, что бармен пребывал в искреннем удивлении от гостей, которые пришли в это убогое заведение с зданиями с облезлой краской и обоями, кривым потолком, да притом еще и в полном облачении и с неясно какими намерениями, он поприветствовал их скупо, но вежливо:       — Здравствуйте, — сказал тот, отставляя кружку в сторону на свободное место, и отвлекаясь от работы; по лицу его сложно было догадаться, что он был обрадован их появлению, — Чего изволите?       — Вы не видели тут… — крестоносец, упираясь ладонями в поверхность столешницы, отчего та скрипнула, будто задумался о чем-то, но спустя пару секунд продолжил, — человека по имени Дисмас?       И вдруг, из дальнего угла бара, возле двери в игровой зал, такой же ветхой, впрочем, как и все остальные подобные ей двери, послышался сухой и черствый голос человека, кажется, потерянного в пространстве и времени, а оттого немного испуганный и растерянный:       — Кто-то сказал «Дисмас»?!       Ричард оглянулся в ту сторону.       За столом сидят два человека. Один из них, тот, что сидел слева от другого, был одет в обычную буро-красную тканевую одежду, кольчужную броню, на голову его был надет шлем, закрывающий нижнюю часть лица тканью темно-синего цвета, а верхнюю, наряду с глазами, металлической маской, из-за которой вряд ли мы сможем различить его взгляд. Помимо маски его затылок также укрывает железный округлый шлем с выпуклой полосой, продольно проходящей посередине. Голова надежно защищена такого рода головным убором, так что она, в общем-то, мало пострадает от сильного удара по челу. На руки мужчины были одеты кожаные перчатки, усеянные разрезами и царапинами. На поясе у него имелся небольшой боевой топор с потрескавшимся древком, которым вполне можно орудовать одной рукой, держа при этом в другой совершенно иное оружие. Вдохновляющим зрелищем предстает его лезвие: оно необычно, разделено на будто два лезвия острых как бритва кинжалов, покрытых засохшими пятнами крови и гнили. В левой руке вооруженный человек держит какой-то моток толстой, немного мокрой веревки с металлическим крюком на конце.       Другой, тот, что рядом с ним, совершенно точно выглядит как отъявленный бандит. Можно даже сказать, что «Бандит с большой дороги», как любят иногда выражаться. Тот тоже скрытен: нижнюю часть лица его скрывает красная повязка, шея его опутана шарфом кроваво-красного цвета, который, кажется, дополняют пятна пачкающей его крови. При этом, куртка его, синяя, с капюшоном и подкладкой из белого меха, не запятнана вовсе. На куртке, с правой стороны, в области грудной клетки расположилась интересная небольшая вещица: небольшая золотистая бляшка с выгравированным на ней зажженным факелом. Под курткой у него белая рубаха, на которой элегантно расположился красный галстук. На поясе его, туго затянутом, висит пара кинжалов и кремниевый пистолет. Глаза мужчины с растрепанными, угольно-черными волосами, римским носом с горбинкой, парой шрамов на щеках, бледной кожей и с, в общем и целом, типичной и стереотипной физиономией местного авторитета, глядели прямо, но были не открыты, а чуть прищурены.       Кажется, это и есть Дисмас… я смотрю, Ричард подумал так же.       — Как… неожиданно… — произносит он, поворачиваясь в сторону двух приятелей.       — Ну? — с нетерпением выкрикивает разбойник снова, — Чего стоите? Идите же сюда, потолкуем…       Кое-как перебравшись через валяющихся тут и там полуживых пьянчуг, наши герои подходят к столику в дальнем углу. Двое сидящих за ним по всей видимости играют в кости, и похоже, что партия была в самом разгаре, когда Ричард и Мико появились в трактире.       — Ну, присаживайтесь, присаживайтесь… — повторяет бандит с большой дороги, делая очередной бросок костей не глядя; удивительно, но это двенадцать, — а ты чего, словно обделённая? — говорит он теперь, когда крестоносец сел напротив него на лавку, обращаясь к арбалетчице, — Садись уже куда-нибудь, я ведь не ужа…       Девушка тут же садится справа от него на лавку, довольно близко, хихикая изподтешка. Ощущая неловкость, он слегка передернулся, его левый глаз, который он теперь прищурил и нахмурил больше другого, проявил несильную дрожь, но ненадолго.       — Ты от меня чего-то хотел, — строго заявил Дисмас, обращаясь к Ричарду и пытаясь выявить подробности; крестоносец выдерживает небольшую паузу, потупив глаза в стол, затем поднимает их и спрашивает:       — Ты уже успел вытворить что-то такое, за что мне придется отдуваться перед Смотрителем?       Левый глаз разбойника дергаться перестал, а уже спустя пару секунд тот, прищурясь и нахмуря брови, словно сердясь, начал настолько более приличным языком, насколько мог:       — Я вас впервые вижу, и посему замечаю, что не хочу от вас слышать ничего, о чем рассказывал вам Генрих. Если вы оставите мое существо в спокойствии, то мы так и останемся друзьями, но если же нет… — в тот момент, Ричард, похоже, недоуменно стал гадать, когда это они успели подружиться, — … то проблемы будут не только у меня, но и у вас, «сэр рыцарь». Я надеюсь, я выражаюсь понятно.       — В таком случае, — незамедлительно выговорил тот с выражением примерного благородства, но тоже строго, — если ВЫ хотите, чтобы мы остались приятелями, то вы обязаны посвятить МЕНЯ в СВОИ делишки, «сэр бандит»… — эту пару слов он произнес с усмешкой.       Мико тихонько хихикнула. Рам ударил себя ладонью по лицу, закрытому шлемом, да так сильно, что вскоре отдернул руку от вспышки боли, пробившей ее, и стал трясти ею довольно резко, дабы смягчить неприятные ощущения от содеянного. Несколько времени Дисмас сидел задумчиво и с лицом, не выражающим абсолютно никаких эмоций, лениво барабаня пальцами руки в перчатке из ткани или кожи, о происхождении которой я не разумею, по поверхности деревянного стола…       И вдруг его охватил неожиданный взрыв хохота. Лицо разбойника резко переменилось: он издал из своего рта приглушенный звук, будто задыхается, так что эпитет «ржал» при этом был уместен вполне. Причем, «ржал» он так громко, что слышно его было, похоже, во всех уголках трактира. Представьте себе такое неожиданное ужасающее зрелище, как смех простывшего на ветру разбойника из бара… Смех этот был неудержим, и явно не позволял ему контролировать его движения. Притом, что никто другой, кроме него, не смеялся по такой странной причине, что было весьма жутко в таком положении дел.       — Он назвал меня сэром!.. — выкрикнул он, хлопнув ладонью правой руки раза три по столу, отчего игральные кости на нем подскочили и перевернулись в воздухе; двойка.       Разбойник, не прекращая смеяться, пихнул Мико под плечо, так что та от неожиданности чуть не вскрикнула, и выдавил из себя опять:       — Не, ну ты это слышала?!       Все трое довольно долго ждали, пока тот успокоится, и ждали бы еще дольше, если бы не громкий писклявый голос из игрового зала, дверь в который находилась в стене рядом с ними:       — Харю заткни! — кричали оттуда, — А то коней разбудишь, прискачут тебе помогать!..       Из-за деревянной двери с прямоугольным решетчатым отверстием, через которое проникает тусклый свет, послышался дружный хохот развеселенной дурной шуткой компании…       — Ну вот… — Дисмас привстал, задумался, потом снова сел в то же положение, и произнес уже веселее, — видите? Они тоже меня поддерживают! Привет всем от разбойника Дисмаса!       — Пошел нахер, шулер! — снова раздался тот писк, за котором последовала лавина смеха опьяненных и окрыленных выигрышами людей.       — И так всякий раз… — пожаловался Дисмас после недолгого молчания, качая головой.       — Ты что, жульничаешь? –Мико, разумеется, удивилась, хотя такой поворот событий был вполне ожидаем для такого человека, как бандит с большой дороги.       — Ну… — тот, в свою очередь, попытался оправдаться, — только когда играю на деньги, — А это мой друг, — ни с того ни с сего сказал он, будто опомнившись от чего-то, указывая на человека в кольчуге и шлеме, увиливая от нелюбимой темы для разговора, — его Рамилем кличут. Мы с ним год назад познакомились… Рам, поздоровайся.       Тот лишь приподнял подбородок, поглядел на рядом сидящих исподлобья, поднял правую руку вверх, помахал ею, затем снова опустил, и согнулся в три погибели, будто засыпая. Из-под шлема-маски даже послышался храп и какое-то невнятное бормотание…       — Он всегда такой неразговорчивый? — поинтересовался, наконец, Ричард, осматривая наемника.       — Ну… — Дисмас хотел было что-то ответить, но вдруг из уст Рама послышалось мычание:       — Ммм… М-м… монетку… на опохмел…       Ветеран снова взрывается от хохота, ударяясь головой о стол, но не выказывая признаков сильной боли во лбу. Мико в этот раз тоже смеялась, звонко и выразительно, так, что Рамиль и не понял даже, в чем дело, будто веселил их не он сам. И тут вооруженный человек поймал взгляд крестоносца и ответил ему таким же, который, разумеется, рыцарь не увидел. Но то, что не смеялись только они двое, показывает, возможно, какой-то проблеск взаимопонимания между этими двумя, казалось бы, совершенно разными и далекими друг от друга людьми — убийцей по заказу и воина света.       Кое-как успокоившись, Дисмас высказывается, оказавшись не зря уверенным в своей правоте:       — Я так понимаю, вы тут недавно, — «Пламя» оглядывает двоих новых знакомых пристальным взглядом, интересующимся и оценивающим.       — Верно, — крестоносец подтвердил его слова также и кивком головы в шлеме, — Я вообще не в курсе, что здесь происходит.       — Вот безрассудные… — возмутился ветеран, хлопая ладонью по столу и глядя на Ричарда искоса, — приехать сюда, не зная, что вас ждет… самоубийцы… — и вдруг он смягчается и поднимает глаза, — я тоже таким был, — выдержав небольшую паузу, на время которой воцарилось молчание, Дисмас спросил, — Как насчет сыграть?       — Не умею и не собираюсь учиться, — возразил рыцарь, скрещивая руки на груди и мотая головой, но ветеран попытался уверить его:       — Да брось ты, — он подмигнул, — я же не собираюсь жульничать…       И вдруг дверь трактира отворяется… кто-то с силой пнул ее ногой, заставив открыться, ударившись о стену и едва не слетев с петель.       — Это еще кто? — спохватился Ричард, оглянувшись в ту сторону и поразившись от зрелища, которое увидел…       А увидел он вот что. Точнее, вот кого: это была девушка, стройная, но притом крепкого телосложения, с привлекательными для глаз формами тела, идущая открыто, ничего не стесняясь. Рыжие волосы были распущены и развевались при ходьбе, бледная кожа лица была раскрашена от левого глаза вдоль щеки с этой же стороны, образуя две полосы, сходящиеся у шеи. Уголки небольших губ приподняты в улыбке, своими глазами она осматривается в помещении, а руками отряхивает сшитую своими руками куртку из кожи и меха. Ремень с металлической застежкой, на которой выгравирован череп, стягивает ее поясницу. Руки девушки от локтей до ладоней были обмотаны повязками из ткани темных тонов. В целом, одета она была не по-городскому, не по-дворянски, и даже не смахивала на представителя черни: облачение из шкур животных, увешанное небольшими костями, теплые сапоги — все, что на ней было, и что скрывало ее природную красоту, которой мог позавидовать кто угодно из ее ровесников. Хотя ее возраст сложно было определить, можно было подумать, что она опытный воин, ведь с виду была полна сил и энергии, а крепкое, плотно сбитое телосложение, выдавало ее северное, варварское происхождение.       — Это… — Дисмас поправил повязку, скрывающую его нижнюю часть лица; он вдруг побледнел еще сильнее, его левый прищуренный глаз задергался, — Герата…       Неожиданная прыть возникла вдруг у Рама и тот, чуть заслышав ее имя, будто протрезвев, скрылся под столом.       — А что такого?.. — поинтересовалась Мико, недоумевая.       — Да, — ветеран попытался успокоиться, пренебрежительно махнув правой рукой, — она… — тот передернулся, — была немного ненормальной. Сейчас прошла курс лечения, надеюсь, что пошла на поправку…       Герата повернулась лицом в сторону сидящих за столиком людей и, улыбнувшись, и прикрывая глаза, испустила, как порхающую бабочку, изо рта ясный, мягкий и выразительный сопрано, который знающим не трудно было вспомнить:       — Привет, мальчики…       — Она все та же… — произносит Дисмас, чуть дыша, хватаясь руками за голову.       Разумеется, крестоносец и арбалетчица почти ничего не поняли из увиденного и услышанного. Между тем, дикарка подходит к стойке бара, берет кружку, наполненную доверху элем, которая попалась под руку поближе, и выпивает ее залпом. С силой стукая ею о деревянный прилавок, она делает кроткую отрыжку и тут же выдает звенящую трель девичьего смеха. Она широко улыбается, глядя на нас. Не знаю, как вы, а меня это немного начинает пугать…       Бармен, конечно, видно, что в шоке, потому что он приоткрыл рот и затормозил движение своих рук, но ничего не сказал. Дисмас шепотом дает наставления Ричарду:       — Я тебя предупреждаю, Ричард. Если по какой-то причине она начнет до тебя докапываться, сразу у…       Ветеран ощутил прохладную ладонь Гераты на своем плече: она уже стояла возле него, опершись другой рукой на стол, чуть наклоняясь вперед. Дисмас стал медленно поворачивать голову, чтобы посмотреть на нее, разумеется, не без опаски, а когда, наконец, встретился с ней взглядом, та ему подмигнула. Мико смутилась от этого зрелища, уже начиная осознавать, что именно происходит в данный момент, но «Пламя» тут же довольно грозно посмотрел ей в глаза, нахмурив брови и фыркнув носом.       — Ну почему ты такой злой? — уныло и устало, тяня гласные, произносит Герата, умильно хлопая глазами.       — Ты же меня знаешь… — заявил Дисмас, не ожидая дальнейшей реакции дикарки на его слова:       — В том и дело, что я тебя совсем не знаю…       «Зря я это сказал», — подумал, кажется, разбойник, как только увидел, что Герата уже тянется своими руками к груди. Его глаза резко округлились:       — Так, вот это уже лишнее…       — Нисколько, — возразила та, показывая язык.       — Дура, ОПОМНИСЬ! — вскричала Мико от неожиданности, дернувшись.       Из уст Ричарда мощным потоком хлынули молитвы на латинском: тот пытался изгнать из этой девушки бесов, но безуспешно… в таких случаях это явно не работает — здесь алкоголь, а не одержимость. Герата еще долго, раскидывая развязные фразы и словечки, пыталась расположить к себе ветерана, но успеха это, в свою очередь, тоже не принесло никакого: он был неколебим и бледен, как смерть. Мико пыталась ее отговорить, намекая на то, что бар — уж точно не место для такого рода занятий, но она никого не слушала. Не в первый раз рыцарь усомнился в правильности своих действий, а потому прекратил молиться, а закричал, позабыв о всяких правилах приличия:       — А ну прекрати, слабоумная!       Скорее всего, внимание девушки, жаждущей сближения с представителем противоположного пола, было бы обращено на крестоносца, если бы не одна маленькая деталь. Пока компания возилась с Гератой, Рамиль попытался по-тихому улизнуть под столом, и уже перешагивал через пьяных людей, валяющихся повсюду на полу, стараясь не привлекать к себе внимания. Однако, успех был нулевой.       — Эй! — зазвенел голос дикарки снова, уже обращаясь к наемнику; тот на мгновение застыл, как статуя, — Рамчик, а ты куда?! Стой!       — Беги… — еле слышно проговорил Дисмас, прикладывая ладонь к своему лицу.       В то же мгновение, Рам сорвался с места, резким движением перескочил через нескольких пьяниц, оказался возле выхода из трактира, ударил дверь кулаком, отчего та со скрипом отворилась; еще один такой удар, и она уж точно слетела бы с петель; и рванул по дороге, куда подальше от этого злосчастного места. Но дикарка отставать от него явно не собиралась…       — Стой! Куда ты?! Остановись! — доносились ее слова под шум ветра с улицы… скрылись в ночи…

***

      — Рам!       — Нет.       — Рам!       — Нет!       — Ну Раам!!!       — Отстань от меня, женщина…       Кое-как добежав до двери в здание Гильдии с высокой аркой, наемник распахнул ее на себя, затем, пробежав несколько шагов внутри, бросил в нее крюк на длинной веревке и потянул на себя, так что она вновь захлопнулась. Спустя пару секунд резвого бега по коридору тот услышал, однако, что Герату это не остановило…       — Ну Рамчик!       — Ты мне мерещишься, я слишком много выпил сегодня, — восклицает тот, видя, оглянувшись, как дверь слетает с петель от удара плечом Гераты.       — Вовсе нет! Остановись! — прокричала она уже с выражением нытья.       — И не подумаю!.. — отвергает Рам ее просьбы, явно перепугавшись.       Спустя минуту они уже, пробежав по лестнице, оказались на втором этаже, где располагались жилые комнаты «солдат» этого убогого города. Странно, но Рамилю слышать возгласы дикарки было куда страшнее любых душераздирающих зрелищ, которые можно было бы узреть здесь, либо на окрестностях города. Еще бы… если в гневе она страшна, то здесь — тем более.       Наемник, впрочем, для пьяного человека проявлял удивительную резвость...       — Ну Рам! Ну постой!       — Нет и точка!       — Я знаю, почему я тебе не нравлюсь: я страшная!       Рамиль, скрываясь в тени, сворачивает за угол, а та теряет его из виду. Слышится, как захлопнулась со скрипом дверь в одну из комнат. На пару мгновений наступила тишина. Варвар сдаваться явно не собиралась. Она стала проверять каждую из восьми дверей в этом крыле и, наконец, возле одной из них услышала тяжелую отдышку. Но когда она попыталась потянуть за ручку двери, та не поддалась.       — Ну Рам! Открой!       — Нетушки, — грозно возразил тот, но с усмешкой.       — Я что, правда, слишком толстая?       — Опять будешь себя укорять?! Иди отсюда. Если кто это и будет, то не я…       Девушка с опущенным носом заковыляла к себе, часто приговаривая, шмыгая и утирая со своих прелестных глаз слезы, пессимистичные на мотив фразы, вроде: «Меня никто не любит», «Все меня ненавидят», «Я им не нравлюсь», и тому подобную… чепуху.

***

«Позволь мне поделиться с тобой удивительными открытиями»       Какое-то время Дисмас с Ричардом еще поболтали. О многом. О том, какая анархия и разруха царит в городе, о том, кто был тот ужасный человек, который учинил ужасающие эксперименты над человеческой плотью, из-за чего та начинала двигаться, словно живая. Полагали даже, что к этому примешаны, помимо всего прочего, сатанинские обряды и ритуалы по переселению души, хотя в большинстве случаев это было отнюдь не перспективно…       Всякий раз, когда ветеран рассказывал о подобных вещах, от которых волосы встают дыбом на голове, хотелось застрелиться на месте.       «Пламя» поведал также о похождениях своего давнего друга Рейнальда, который с некоторых пор сидит невылазно в местном Санктуарии и молится за спасение душ всех, кто живет в Гамлете, и за упокой тех, кто пал в бою с ужасными тварями из чащи леса, руин, в порту, да и в самом Аду — Темнейшем Подземелье…       Ричард высказал странное предположение, что где-то слышал уже имя вышеупомянутого приятеля ветерана, но докапываться до истины не стал. Сказал только, что если тот связался с разбойником-шулером — это уже не тот герой Крестовых походов, о котором все слагали легенды. Мило, конечно, что странное совпадение о встрече постигло рыцаря из ордена Кровавого Креста именно здесь, в этом захолустье…       Мико, дождавшись удачного момента, рассказала свою историю. О том, как она, будучи еще маленькой девочкой, бежала из дому, по той причине, что хижину ее отца в лесу, во время очередного восстания, предали огню. Скорее всего, люди сочли его сообщником властей города, которых те собирались свергнуть, и полагали, что тот укрывал у себя кого-то из них. В любом случае, арбалетчице неизвестно, кто именно это был и был ли вообще. Ясно лишь, что это оружие она носит с самого раннего детства, пытаясь выжить в большом мире, полном неприятелей и кошмаров во плоти.       — Да… люди бывают и пострашнее всяких монстров, — высказался Дисмас, выпивая очередную кружку эля.       Крестоносцу было еще, о чем рассказать. Об его участии в Крестовом Походе, о своих боевых товарищах, о том, как он, будучи услужливым по отношению к королю, получил руку дочери одного из тамошних дворян, которую выдали за него насильно… о том, как у него родились дети, как он отдал своего сына в Братство Меча, куда ходил заниматься фехтованием сам в отрочестве. Ну и, напоследок, о том, как по его родине прошла волна еретичества, которая затронула его семью, о том, как свергли монарха вместе со всей его свитой, причем неясным образом, и о том, как он оказался здесь…       Но он молчал. Только снял шлем и оглядел двух напротив сидящих пристальным взглядом. Это был один из тех случаев, когда молчание намного страшнее любых слов.       — Уж далеко за полночь, — отметил он, отводя взгляд, но все еще горя невыполнимым желанием что-то изменить в своем прошлом…       Дисмас расположил своих новых приятелей в гостевой комнате для отряда «Пламени», которую оборудовали специально, но не очень комфортно, для четверых. Он пребывал с ними и еще полчаса рассказывал всякие байки. Но, когда те проснулись наутро, ветерана в комнате не было…