I: Глава 5
1 января 2018 г., 00:00
Утес. Неподалеку от города, на возвышении, на окраине леса располагается небольшой лагерь: горит небольшой костер, рядом с ним два шалаша, сделанных из палок и листьев. На утесе, у самого обрыва, откуда виднеются улицы и покосившиеся дома города, а кроме того и холм с северной стороны, на котором громоздятся руины Поместья, стоят двое. Мужчина и женщина.
«Ее дом — дикая природа. Она — специалист по выживанию, и строгий наставник»
Отшельница — создание суровое, но мягкое, поскольку принадлежит к якобы слабому полу. Но множество покушений на ее не совсем законное пребывание здесь показали, что она, как никто другой, способна постоять за себя. Женщина среднего роста и возраста часто носит куртку с капюшоном, серую волчью шкуру для сохранения температуры собственного тела, меховые ботинки. Впрочем, так же было и теперь. Она — одна из тех, кто стремится искренне помочь прибывшим сюда самозванцам, которые надеются заработать в проклятом краю небывалую известность. Отшельник помогает героям освоить искусство выживания и получить определенную роль и предназначение в лагере. Разумеется, за услуги, которые она предоставляет, необходимо уплатить определенную сумму денег, ведь знания и умения никогда не были и не будут бесплатными… впрочем, как и все остальное.
— Ну ты только представь: чтобы новичок, да за мной следил… — возмущается разбойник Дисмас, стоя достаточно близко к краю обрыва.
— Это Смотритель его попросил? — недоумевая, переспросила Отшельница, скрещивая руки на груди и исподлобья глядя на ветерана.
То был голос женщины, утомленной работой, и одновременно счастливой своей участи. Пусть та близость с матерью человечества, которая так чужда городскому населению, не проявляется здесь, в этом отдалении от общества, она чувствует себя спокойно. Даже притом, что порча и искажение влияет на местных животных и растения очень в немалой степени…
Дисмас вздохнул, поправляя алую повязку на рту и туже затягивая шарф:
— Да, похоже…
— Немыслимо, — прокомментировала та, разводя руками и задумчиво глядя вдаль, на холм.
— А я о чем, — поддержал ее «Пламя», — абсолютно бессмысленно.
Дует сильный порывистый ветер. Из-за мрачных туч выкатывается красно-бурый солнечный диск, но так медленно, будто нехотя, что покажется над горизонтом полностью еще нескоро, но настолько усердно, что отголоски его, то есть, пурпурный свет, излучаемый им, видны уж даже и здесь, на утесе.
Холодные потоки воздуха заставляют одежду, плотно не прижатую к телу, колыхаться и развеваться, будто тряпье. Скоро ветер утихнет, снова воцарится тишина… но только на некоторое время. Рано утром Гамлет снова загудит, включится в работу. Из разбитых окон выглянут усталые лица, бедняки поплетутся зарабатывать себе своим трудом на хлеб, хоть как-то скрашивая свои и без того многочисленные страдания. Скоро выглянет Уэйд со своим надоедливым позолоченным колокольчиком, показав свою свиную рожу и нараспев сообщая о новых указах…
— А здесь красиво, несмотря на царящее вокруг безумие… — Дисмас поднял брови выше и широко раскрыл глаза, глядя вдаль, на восходящее солнце, выжигающее тьму багряным рассветом.
И правда, было на что полюбоваться. Рассвет и закат — два наиболее редких явления в городе Темнейшей Области. Из-за тучных облаков и постоянно затуманенного неба, вряд ли дивиться солнечному свету в таком ярком проявлении можно каждый Божий день.
— Пойду проверю мясо, — вдруг спохватилась Отшельник и резко повернулась и зашагала к шалашу, но вскоре остановилась и повернула голову в сторону ветерана, — На твою долю оставлять?
— Спасибо, — поблагодарил ее Дисмас, мотая головой, — но я абсолютно не голоден…
Отшельница вздохнула, и, выдав короткое «как знаешь», ускорила шаг и пошла к костру…
Ветер утих, в какой-то степени замолкло все, что окружало это злосчастное место, именуемле притом городом. Дисмас остался стоять на краю утеса один. Он повернулся, чтобы поглядеть вслед уходящей женщине, а затем снова, не зная зачем, поглядел в сторону Поместья…
И вдруг ему померещилось что-то невообразимо жуткое там, вдали… будто все вокруг потеряло свой привычный цвет, а стало алым, багряным, пропитанным свежей кровью, а отовсюду из руин вытягивались, шевелясь и извиваясь, зловещие щупальца гигантского кальмара, усеянные множеством моргающих глаз, точно следящих за каждым движением ветерана…
Дисмас помотал головой, зажмурившись, а затем снова открыл глаза. Странное и ничем не объяснимое явление, видение, которое вселяет ужас в любого, кто его увидит. В голове ветерана промелькнуло множество картин времен того похода, куда его отправили против его собственной воли, и в котором он потерял боевых товарищей. Левый, чуть прищуренный глаз, снова задергался, а через какое-то время черное пламя затуманило их оба…
— Как бы он чего не натворил… как же! , — начал он, будто обращаясь к кому-то, агрессивно и настойчиво жестикулируя, — Неужто, я так глуп, как они думают? Чай, не маленький уже. Многое повидал. Многого натерпелся. А что же они? Казалось бы, отчего бы им не сидеть по домам, вдали отсюда, и не попивать кофий с коровьим молоком, да не помалкивать? Так нет же: надо собрать манатки, прихватить старый кинжал, кое-как одеться, да и приехать сюда на свою самую верную погибель… А все амбиции, амбиции… Многого они хотят — славы, богатств. Да только вот, зачем им все это? Похвалы ради? Ну походят они месяц-другой под рукоплесканиями, да и готово дело. И никому не нужны они боле. А все какой ценой, ценой-то какой?! Разочарования, да и только. Неужели, в самом деле, необходимо… ВДУМАЙТЕСЬ! Неужели, так необходимо претерпевать все эти муки, чтобы почувствовать себя героем?! На меня посмотрите: кто я такой? Герой города. У меня есть бляха «Пламени», — тот вытащил из кармана брюк небольшой блестящий рыже-желтый значок с высеченным на нем горящим факелом, — Но что мне это дает? Симпатию? Доверие? Богатство? Силу?! Хуже — отсутствие стимула, — Дисмас снова убирает значок в карман, — Все, что я хотел, я уже получил, а чего же мне нужно еще? Я не хочу больше возвращаться туда, в этот обитель ужаса и кошмаров. Сам — никак. Никогда… Но уж коли они, эти самоубийцы, намереваются покончить с этим, то мой священный долг — их направить… И я сделаю это... да... Слово Разбойника Дисмаса...
Разбойник спустя время покинул утес, а когда Отшельница вернулась, чтобы переспросить его об его решении, его на месте уже не было, и пришлось ей возвращаться обратно…
***
— Ты не знаешь, куда подевался Дисмас? — спрашивает Мико у Ричарда на выходе из трактира. Утренний сухой воздух ударил в лицо девушки по открытие двери. Тонкая серая пелена затягивало небо, на землю свет проникал с трудом и как бы нехотя. В такое время Гамлет обычно оживляется: на улицы высыпает народ — бедная чернь, закабаленные работники и просто несчастные. Люди плелись по мощеным переулкам и оголенному грунту, уставшие, изнуренные и, скорее всего, измученные голодом и жаждой. Сейчас они больше походили на мертвецов, чем на живой люд. Более того, удивительно, как истощенные бродяги все еще поддерживают бремя своего жалкого и бессмысленного существования, заключающегося лишь в том, чтобы заработать себе на жизнь… С утра воцаряется полное затишье — с ночи ветер гонит облака подальше от этого проклятого места, на морском побережье поодаль от города стоит штиль. Размеренная жизнь Гамлета идет в такт природным изменениям, люди приспособились существовать в этих ужасных условиях, при которых любой другой не выдержал и совершил самый страшный грех — самоубийство. Да, вы бы тоже наверняка подумали, что лучше убиться, чем жить в области, где летний зной сжигает урожаи, а сухой воздух зимой создает ощущение, что в аду уж замерзают бесы. Но, как ни странно, при таком уровне упадка люди живут, пусть и безрадостно, но все-таки живут… Как всегда ровно вышагивая, крестоносец идет еще некоторое время наравне с арбалетчицей, а потом резко останавливается и поворачивается к ней лицом: — Ни малейшего понятия. Я даже не хочу знать. — Почему тебя это не волнует? — удивилась Мико, тоже задерживаясь на месте и крепко обнимая арбалет. — У него своя жизнь, а у меня своя, — холодно ответил Ричард, переминаясь с ноги на ногу. — Но… тебя ведь попросил об этом сам Смотритель… — Зная его… — он многозначительно промолчал, что позволило девушке спросить: — И много ты знаешь? — слегка наклонив голову на бок, она принялась ждать, пока тот скажет ей что-нибудь интересное или ценное. — Достаточно. Этой информации хватит, чтобы доказать, что он премерзкий тип, — встряхнувшись, крестоносец прибавил шагу. Некоторое время постояв на месте, Мико пошла за ним следом… Главная площадь, впрочем, не пустует даже в это время дня. Возле поваленного памятника основателю этого города, заросшего мхом и оплетенного деревьями, стоят и беседуют двое аристократов. Один из них мы будем называть франтом (я не хочу никого обидеть или унизить, но пускай это будет так). Франт в небольшом черном цилиндре, во фраке и в рубашке, с тростью, на которую он опирается как бы для вида, в аккуратных серых брюках и бурых кожаных лакированных ботинках. Он был тощ и совсем бледен, усат и мил на лицо. Другой, «Толстяк», был, разумеется, пузат, не высок и немного жирен. На пухлом лице его с румяными щеками не было ни одной волосинки. Сам Толстяк был облачен в широкие панталоны, красные кожаные сапоги, блестящую шелковую рубаху со множеством складок, жилет и галстук, одетый свободно и не стягивающий его свиной шеи. Благополучные граждане стояли и о чем-то беседовали. — Как ты думаешь, кто эти люди? — спрашивает Мико, когда те остановились понаблюдать за аристократами. — Должно быть, — высказался Ричард довольно уверенно, — прихвостни Ложного Принца. Налоги собирают… — Не похоже… — возразила арбалетчица, но тот продолжил: — Государственный аппарат хоть с виду может быть различен, на деле коррупция и зависимость от дарового труда не меняется… — Сильно сказано… — девушка не стала возражать, и они решили послушать…***
— А представляешь, было, наверное, время, когда этот город не был в таком запустении, — произносит Франт, поправляя шляпу и нервно стуча тростью по грунту, на котором стоит. — Верно… его будто обстреляли из пушек… — подтверждает Толстяк, оглядываясь вокруг и тыча в окрестные здания — лечебницу, монастырь и кузницу, своими пухлыми пальцами с засаленной кожей. — Кстати о пушках… — подмечает вдруг человек во фраке, прикусывая губу; непривычно ему бывать на таком холоде. На это его толстый друг только вопросительно хмыкнул, растирая иссушенную и будто припорошенную мелом щеку своей ладонью. Франт продолжил: — Говорили, что за городом слышали пушечные выстрелы, — он повернулся всем телом к своему пухлому приятелю и слегка прищурился, смотря не на него, а в сторону Гильдии, откуда приближалась высокая фигура, но немного сутулая, примерно равная по высоте и ширине. — Бриганды? — Толстяк явно не замечал того, что видел Франт, но его друг тоже вида не выказывал, что что-то подозревает: — Вот уж не думаю, — возразил он, отряхиваясь. — Но и не правительственные, это точно… — толстый аристократ размышлял, доставая из кармана своих штанов небольшую трубку и серенький простенький портсигар. — Да уж… мертвый монарх хуже просвещенного… Толстяк закурил трубку и через какое-то время выпустил изо рта клуб черного дыма, от которого сам же и закашлялся. — Так кто же? — Франт смотрел теперь уже на своего друга, пытаясь поймать его растерянный взгляд; лицо Толстяка выражало глубокое отчаяние испорченным днем из-за бесполезной траты денег: — Думаю, что все-таки бандиты, — он небрежно выплюнул изо рта трубку и втоптал ее в землю, харкнув на сделанное углубление. И вдруг толстый аристократ ощутил у себя на плече чью-то тяжелую руку, закованную в латы. Обернувшись, он встретил взгляд высокого по росту пожилого мужчины с седыми волосами и единственным здоровым глазом. Второй из них он, кажется, потерял в какой-то битве, и, чтобы не смущать народ, закрыл его черной повязкой с черепом и костями, точно стереотипный пират. Латный доспех его был сродни панцирю старой черепахи, казался прочным и надежным. Множество вмятин и царапин на этом облачении, от которого воитель казался более толстым, чем он был на самом деле, выдавали его участие во многочисленных схватках и побоищах. Еще бы: а отчего тогда у него на нагруднике, ближе к левому плечу, висят прикрепленные ордена — за доблесть в бою. «Юношеская сила может истощиться, но в его глазах опыт сотен сражений…» Будучи в полном облачении — с железной дубиной на поясе и с высоким щитом, окропленным пятнами крови, в другой, он был уже готов прямо сейчас идти в схватку с любым врагом, какой только попадется ему навстречу, и тут же разбить его на голову умелой тактикой и мощью. Морщинистый лоб старика выражал глубокую задумчивость. Хмурясь и глядя прямо в глаза Толстяка, который явно напугался внезапного его появления, он спросил, отходя чуть в сторону, но не удаляясь далеко: — По какому поводу вы тут, уважаемые? — командный голос крепкого на вид, но старого по годам мужика был сух, несколько хрипловат, но грозен, выражал силу и бесконечное мужество. — Да вот, обсуждаем городские проблемы… — ответил ему Франт, чуть помедлив. — Обсуждаете город, да? — повторил высказывание аристократа высокий мужчина, демонстративно подбрасывая возникшую в руке дубину, — Да вы только знать и видите, людей-то вы не видите! А вон они — исхудалые и бледные, — развернувшись в сторону монастыря довольно резко для человека преклонного возраста, мужик указал набалдашником булавы в сторону молящейся возле кладбища толпы, — Это тоже люди… — Вы слышали? — вдруг неуместно произносит Толстяк, будто пытаясь улизнуть от неприятного для его изнеженного существа разговора, в попытке сменить тему для беседы, — За городом из пушки палили. — Говорят, это Бриганды, — Франт утвердительно кивает головой, не сводя глаз со старика. По холодному лицу мужика прошла короткая дрожь, правый уголок его губы дернулся, исказив его физиономию. Когда пожилой мужчина прищурился, глядя на того, кто как будто напомнил ему о неприятных воспоминаниях из прошлого, его единственный глаз помутнел, в нем застыла ненависть и злоба, но точно не направленная на кого-то из окружающих. Этот гнев был бессилен, как бьется порой птица в клетке в попытке изменить сложившийся устой вещей, но безуспешно. Даже если в тот момент воитель на кого-то злился, то ясно было, что злился он только на самого себя из-за своей неспособности сделать весь мир и в частности свою собственную жизнь лучше. Казалось, не было причин из-за пары слов переживать так сильно, что внутренняя боль и тоска не может быть ни заглушена, ни снята. Однако, в случае конкретно с этим человеком все было намного хуже… Старик встряхнулся и потянулся назад, будто не замечая никого из рядом стоящих, а когда, наконец, сообразил, стоя, переминаясь с ноги на ногу, что двое зажиточных господ все еще смотрят на него с превеликим удивлением, подозрением и опасением, он начал, будто загробным и предостерегающим голосом: — Если кто-то и пострадает от этого, то точно не вы — алчные кровопийцы в хоромах из серого камня. А люди, укрывающиеся в жалких лачугах, страдают от таких зрелищ. Да много кто пострадал, а некоторые — даже по моей, только моей, моей собственной вине… Толстяк и Франт переглянулись. Затем, снова робко глянув на воителя, поймали грозный взор его единственного глаза и начали мало-помалу уходить. Когда же он снова подбросил дубину, та проделала в воздухе необыкновенный, почти идеальный переворот, а затем поймал ее, отчего латная перчатка издала немного гремящий звук, они прибавили шагу, но удалялись, все еще глядя на него. — Убирайтесь прочь из этого города, подонки! — латник яростно ударил оружием по своему щиту, из-за чего раздался металлический звон, и те прибавили шагу, а спустя пару секунд уже бежали, вовсе не оборачиваясь; Мико и Ричард задумчиво смотрели им вслед, и так и глядели бы, но вдруг…***
— Аха! — из-за угла появляется Лукард, быстро переступая ногами и гремя цепями, в которые он был закован, и которые выглядели уже новее, чем прежде. С улыбкой на лице паренек открыто глядит на Ричарда и Мико, а те, в свою очередь, удивляясь, смущаясь и несколько пугаясь, смотрят на него. На некоторое время воцарилось молчание, но человек в цепях прервал его: — Где вас носило? — добродушно спросил он, переводя взгляд то на одного, то на другого собеседника, — Я вас везде искал и не мог найти. — Вопрос в том, — арбалетчица переминается с ноги на ногу, говоря все еще несколько робко и нерасторопно, — Где был ты. — И… что произошло там, в библиотеке? — поинтересовался Ричард, понемногу приходя в себя от неожиданного появления приятеля. — Вы не поверите… — Лукард сделал разводящее движение правой рукой, отчего цепи на нем издали звон, блестя на тусклом свету, сходящему с неба на землю. — Надеюсь, ничего плохого не случилось? — они продолжали закидывать его вопросами, поскольку не понимали, в чем было дело вчера вечером, а «узник» все молчал и ничего не говорил, но, наконец, высказался: — В общем, Смотритель попросил меня показать, что я могу. Видели бы вы его лицо, когда я перед ним начал обращаться! — из уст его вышел смешок; Ричард, явно не понимая, о чем идет речь, промычал и затем переспросил: — Обращаться? — Ну да, — закованный в цепи паренек сказал это спокойно и совершенно ничему не удивляясь, хотя его собеседники выказывали обратное; прислонившись к стене одного из покосившихся домов, он молча пару раз кивнул головой, но затем сообразил, — Ах, ну да, вы же не знаете… Лукард взял в руки часть цепи, сковывающей его движения, на которой также красовалась пара новеньких замков, и оттянул ее, как бы проверяя на прочность. Почувствовав, что те покорно сжали его худощавое тело, на котором почти отсутствовали волосы, и на котором было множество шрамов, он стал говорить, выдохнув, как бы перестав беспокоиться: — В общем… когда я злюсь, сильно расчувствуюсь или получу болезненное ранение, я превращаюсь в монстра. Это все, что я смог выяснить на собственном опыте. Я вообще ничего о себе не знаю, помню только, что меня долго держали в тюрьме и ставили надо мной опыты. Но я сумел убежать… позже я узнал, что эта была тюрьма на острове Орсикк… — он усмехнулся, а на лице арбалетчицы как всегда показалось выражение изумления: — Да… как же ты сумел? Оттуда же никто еще не убегал… — Понятия не имею… но мне помог зверь, — Лукард снова усмехнулся, — Правда, в облике зверя я часто не могу держать себя в руках. Я, право, не знал, как умудриться ничего не сделать этому паршивому деду… ведь это он меня разозлил. — И ты ведь не убил его?.. — холодно спросил Ричард, вонзая меч в грунт перед собой и скрещивая руки на груди, на что «узник» отрицательно помотал головой и ответил: — Неа. — Хочешь, я открою тебе секрет, — Ричард снова вытащил меч из земли и водрузил его себе на плечо, — секрет, от которого твоя жизнь не будет прежней. — Да-да? — парень смотрит на крестоносца с интересом и ждет, что тот скажет, а тот многозначительно молчит, и только спустя полминуты произносит на выдохе: — Ты мог не сдерживаться. — А… — Лукард мнется, видя и слыша, как арбалетчица выдает трель смеха, но скоро спрашивает у рыцаря, — ты что, совсем не боишься? — А чего мне бояться? — сухо перебил его Ричард, — Чудовища мне не страшны. Если у них есть кровь, значит, их можно убить… — Вопрос к тебе, — снова говорит «узник», сглатывая слюну. — Я слушаю, — рыцарь из ордена Кровавого Креста спокойно смотрит на своего знакомого, ощущая, как тот сам начинает бояться. — Ты ведь… — человек в цепях отводит взгляд, и только спустя время продолжает, — Ты ведь не собираешься меня убивать? — А зачем мне это? — в этот раз крестоносец действительно удивился; Мико стояла в стороне и наблюдала за латником, стоящим возле поваленного памятника. — Ну… — «узник» как будто специально хотел привести аргументы для того, чтобы тот сочел это нужным, — храмовники и крестоносцы только и делали, что совершали на меня гонения до того, как я прибыл сюда. — Знаешь, что я тебе скажу? — Ричард продолжал уже с жаром, но все же спокойно, уверенно и сухо, — Как по мне, если человек проклят еще неизвестно, стоит ли приписывать его к демонам. Исчадия Ада также сразу не видны в тех, кто с виду ведет праведный образ жизни… — Точно. Все мы хороши, — Мико подтвердила слова своего друга, не отрывая взгляда от покачивающейся фигуры, возвышающейся вдали, точно гора; рыцарь тем временем продолжал: — У каждого из нас свой зверь, но немногие могут им воспользоваться… — Но я же не умею его контролировать!.. — Лукард хотел было возразить, но Ричард настоял: — Это ничего не меняет. Пусть ты и чудовище, но ты тоже можешь быть полезен делу… — К чему ты клонишь? — тот явно удивился, шевельнувшись, зазвенев цепями. — Ты же знаешь, — отвечал Ричард холодно, уже тише, — мне нужно собрать группу. Подумываю над тем, чтобы взять тебя под свое руководство… — Но… — «узник» потянул к нему свою левую руку, — это же противоречит всякой логике! — Оглянись, — крестоносец пригласил его осмотреться, разводя руками и окидывая взглядом главную площадь, — Здесь и так все нелогично. Каков смысл судить о логике в обители безумия?***
— Мудрые слова, дружище, — слышал он голос мулатки-арбалетчицы, стоящей рядом с закованным в латы рыцарем, держащем в руке своей кресту подобный клинок. Он действительно ничего не помнил. Ничего из того, что было бы важным, или что происходило бы до того, как он оказался там, в камере пыток в тюрьме, высокой башней возвышающейся и сейчас на том острове, который люди, калечившие ему тело и пытавшиеся умертвить его всеми возможными способами, называли Орссик. Именно там он в первый раз, лишившись памяти о прошлом, испытал, что такое боль и узнал, насколько это может быть одновременно и жутко, и приятно. Сейчас он стоит в раздумии, опираясь босыми ногами на голь грунта, истоптанного и занесенного пылью жгучей повседневности. Его товарищи, казалось, не воспринимали всерьез то, что он им рассказывал, хотя всякое слово, с трудом произнесенное им, несло в себе непреложную истину… по крайней мере такую, какую он понимал сам для себя. Снова опробовав цепи на прочность и убедившись, что он может пребывать в спокойствии, второпях спросил: — Ну и куда ты теперь? Ричард отряхнул свободной рукой свои доспехи, а затем ответил, поправляя шлем на своей голове этой же рукой, которую сами рыцари называют дланью. Этой же самой рукой можно сотворить много благих дел, и много кого убить, намеренно или неумышленно. — Загляну в здание Гильдии… — он посмотрел в ту сторону и, наконец, понял, в чем состояла главная странность сегодняшнего дня: дверь с высокой и широкой аркой, ведущая в здание, была снесена с петель мощным ударом и лежала, ввалившись внутрь. Несмотря на подозрительное происшествие, которое, казалось, произошло именно прошлой ночью, Лукард не стал придавать этому явлению никакого значения. Его волновало другое — его собственное состояние. Он чувствовал, как вспухали его капилляры на шее, отчего та стала ярко светиться кислотно-зеленым. Боль горящего участка кожи заставила «узника» схватиться за него рукой, прикрыв ладонью, и тяжело вздохнуть, приоткрыв рот. — С тобой все хорошо? — арбалетчица выглядит взволнованной, видя, как ее приятель, опершись на стену, стоит и испытывает агонию в собственном теле. — Да… определенно, — тот попытался ответить так спокойно, как только он мог. — Густав! В глазах у Выродка помутилось. Некоторое время перед его взором представали странные очертания в виде расплывчатых огней, и все казалось им примерно таким же, как на негативной пленке. Затем, краткое «очарование» рассеялось, и он снова услышал высокий по тональности женский голос, который пробуждал в нем странное чувство, от которого сердце его, искаженное мутацией, начинало биться чаще: — Густав! Пошли уже, чего ты там стоишь? Лукард пошатнулся, и, опершись рукой на стену дома, стал смотреть в сторону открытой двери Гильдии, откуда вышла девушка среднего роста, облаченная в латную броню и в сером тканевом капюшоне. На ее поясе, стягивающей ее кольчужную юбку, закрывающую нижнюю часть тела, была книга в старом кожаном переплете, а в правой руке она держала металлическую булаву… «Узника» ослепила яркая вспышка света изниоткуда, а когда он открыл глаза, то обнаружил себя, стоя на коленях, на поляне, на которой прорастали из черноземной почвы сочные зеленые травы и цветы. Он ясно слышал детский смех, похожий на тот, когда крестьянские ребятишки играют в салки или прятки, и веселье их ничем не удержать. Лукард попытался подняться с колен, и среди высокой травы и колосьев увидел мальчика в обычном белом кафтане с непокрытой головой, волосы на которой были золотистые, блестящие, ровно как сама пшеница. Лицо его было счастливое, и тот бегал кругами, явно прятался от кого-то, но тут же был настигнут и схвачен за шкирку: суровая мать потащила его домой. Что бы парень в цепях не делал, никто его будто не видел и даже не замечал, притом, что ощущения эти были так ясны, словно все это происходило на самом деле, не во сне, а наяву… Лукард! Лукард, что с тобой?! Следующей перед ним предстала другая пора. Он сидел на деревянной скамье в каком-то скудно обставленном помещении, похожем на классную комнату воскресной школы, с деревянными стенами, потолком, столами и стульями. За одним столом сидели на стульях двое подростков — светловолосый и кудрявый парнишка, довольно стройный и высокий, а рядом с ним — девушка. Волосы брюнетки были длинные, волнистые, переливались на свету свечи, стоявшей на столе, освещавшей также открытую на середине большую книгу, страницы которой были усеяны записями и авторскими рисунками. Но двоих уж точно не интересовало обучение грамоте, которой так усердно пытался обучить их старик, стоявший на небольшом возвышении, и за которым так усердно повторяли остальные, стараясь выучить произношение незнакомого им, латинского языка. Этот язык Лукард узнал сразу, поскольку имел поверхностное представление о том, как ведутся богослужения в храмах и церквях. В любом случае, каждого из двух отроков интересовал рядом сидящий. Это можно было легко понять, присмотревшись к тому, как они смотрят друг на друга — мило и ласково. Лукард! Очнись! Вот он уже снаружи, в глубокую лунную ночь. Вокруг свежий, но густой и неприятный воздух, сдавливающий глотку, пропитывая тело тоской и застывшей болью. Лукард тяжело дышит глядя на то, как девушка бежит за скачущим конем, на котором кто-то сидит, закутавшись в плащ темного цвета. Стук копыт в ночи монотонно отбряцывает, предвещая несчастье. — Неужели, ты не можешь остаться?! — в одном ночном платье девушка со всех ног мчится вслед уходящему человеку. — София! Я не могу, если меня начнут искать, пострадаешь и ты! — он узнал свой печальный голос, сдавленный и хрупкий, как едва не растаявший лед на реке. — Люк! Люк, стой! — София, я не могу! — Люк! — она продолжала со слезами на глазах выкрикивать что-то вдаль, запыхавшись и упав наземь в отчаянии, воздымая руки к небу, — Пообещай, что не забудешь меня!!! — София! Я не забуду! Никогда! — Обещай, что не забу… — голос прервался, все вокруг стала стягивать тьма, мрачными пятнами замалевывая картину грусти и безысходности…***
— Лукард! Лукард! Лукард, очнись! Ты жив вообще? Мико, явно перепугавшись, пыталась растормошить лежащего на земле «узника», тряся его за плечи. Спустя какое-то время он закашлялся, харкнул кровью ей на руки и резко поднялся, приняв упор сидя. Он тяжело дышал и был весь покрыт потом, его вены вспухли и светились: — София… — это слово было пока единственным, что он мог выговорить сквозь слезы, внезапно проступившие на его глазах. — Что? Что такое? — арбалетчица явно не понимала, в чем было дело. — Она… она так прекрасна, — он указал своей правой рукой на нее, ту девушку, уходящую вдаль вместе с латником, скрываясь из виду и идя в сторону леса, — как всегда. Она божественна! Я не знаю, откуда она явилась на землю — со звезд или из глубин Преисподней, но точно знаю, что это именно она! — он хватается руками за голову, — Я вспомнил! Вспомнил потому, что обещал не забыть… — С тобой… правда, все в порядке? — Ричард теперь тоже выглядел взволнованным. — Нужно отдышаться… так тяжело… тяжело осознавать, что все это время мы были в разлуке, — с помощью арбалетчицы он встал с земли, отряхнул пыль с колен. — Прогуляемся? — Мико глянула на него, пытаясь уловить то же самое с его стороны, но тот только потупил глаза в землю. — Куда… куда они? — Скорее всего, собирались в поход и теперь отправляются, — крестоносцу было далеко до тех чувств, которые испытывал Лукард, и потому ответил холодно; однако, «узника» это не задело, а только разгорячило: — Я не переживу, если они не вернутся… — Успокойся… — арбалетчица просила его дышать глубже, — Все хорошо… давай пройдемся, ты успокоишься… тебе нельзя нервничать… — Что правда — то правда… — Лукард снял ее руку со своего плеча и поднял голову, — мне нужно остыть. — А ты? Мико повернулась к стоящему рядом Ричарду, который переминался в это время с ноги на ногу, явно испытывая двоякое чувство неловкости. Короткими и четкими фразами он рассказал о своих намерениях: — Загляну в Гильдию. Посмотрю, что делается там. Вы пока прогуляйтесь, подышите воздухом, а мне нужно как следует ознакомиться со всеми и всем. В конце концов, я — лидер новой группы, и обязан быть сведущ в этих делах… Спустя минуту мученик и арбалетчица уже были довольно далеко от рыцаря в латах, который решил не терять времени зря, а пошел ко входу в двухэтажное здание. Пройдя через арку двери, валявшейся неподалеку, он оказался в просторном холле, в котором его встретил инструктор…***
— Вот твоя комната. Располагайся… В его комнату Рамиля проводил Инструктор — суровый, видавший виды мужчина с темноватого цвета грубой и засохшей кожей, неглубокими глазами, широким, но плоским лбом, щетиной на щеках и мрачно-бурыми волосами, заплетенными сзади в небольшую косу. Попрощавшись с наемником, он вышел в дверь, закрыв ее, не запирая, и тяжелыми шагами уставшего и измотанного человека удалился по коридору вниз по лестнице, не сказав более ни слова. Рам остался один. Он огляделся. Его новое пристанище было чуть менее безобразным, чем можно было ожидать от такого убогого города, как Гамлет в Темнейшей Области. Дощатые стены и потолок глядели на посетителя хоть как, но намного более опрятно, чем даже у самого Смотрителя. Конечно, если бы на одной из этих стен висела картина, которая скрасила бы весь этот беспорядок, в комнате, бесспорно, было бы уютнее, но выбирать не было возможности. Пол устилал серого цвета коврик с вышитыми на нем золотистой ниткой узорами по краям. Постель, стоящая близко к решетчатому деревянному окну, сквозь которое можно было увидеть тучное ночное небо города, была устлана не соломой, как в трактире для новоприбывших, а хоть и грубой, да хоть какой-то тканью, причем нагло покрашенной в белый, однако менее усердно, чем полагается: на ней проглядывались в немалой степени оттенки серого. Деревянная кровать не скрипела, как можно было сначала подумать, от любого прикосновения и нажима, а стойко выдерживала натиск. При этом предмете мебели, чуть правее, стояла небольшая тумбочка, высеченная из старого дуба: дорогое удовольствие. А вот на поверхности этой тумбочки стояла очень интересная вещь… …это была свеча. Казалось бы, чего такого, просто свеча, но та свеча, о которой непосредственно говорим мы, была вогнана в отверстие в макушке черепа, причем не какого бы там ни было, а человеческого черепа. Восковая свеча была довольно высока, выше обычных свечей, которые делают в храме, а сам воск был странный, удивительным образом белый и блестящий, и казался таким жестким и плотным, что переломить свечу не получилось бы даже с усилием. Капли расплавленной блестящей на свету субстанции не спеша опускались вниз по ней, оставляя за собой мерцающий след. Свет, исходящий от свечи, был совершенно иной, не похожий на обычный, вызывающий удивление и небольшой испуг. В самом сердце огонь был кроваво-красного цвета, а вокруг него теснился ореол пурпурного сияния. Красиво, но одновременно жутко колыхался этот огонек, сгущающий вокруг себя темноту, пробуждая парадоксальность. Рамиль осторожно подошел к тумбе и стал разглядывать свечу более пристально. На какое-то время он задумался, размышляя о том, кому мог бы принадлежать столь интересный предмет, но строить неверные догадки не стал. Он также не стал прикасаться к ней, сделав решение оставить ее там, где она стояла. Наемник продолжил изучать интерьер уже с большей осторожностью, хотя ему и хотелось поскорее отдохнуть от всего того, что он уже успел сегодня увидеть, но не нашел более почти ничего интересного. Тогда Рам даже не подозревал, что кошмары только начались… Окинув глазами платяной шкаф, приставленный к правой стене, он с удивлением обнаружил его открытым, будто кто-то недавно был здесь, помимо него, но пустым. И хотя этот предмет мебели был в его случае более чем бесполезным, он посчитал важным его нахождение здесь. Решив, что на сегодня достаточно беготни по вечернему городу, он снял с себя обременяющую верхнюю одежду, на всякий случай запер входную дверь в свою комнату, лег в постель, закутавшись в одеяло, чтобы не ощущать холода, и при тусклом свете свечи захрапел, погрузившись в беспробудный сон…***
Рам постучался в дверь. Та дверь сильно отличалась от прочих, поскольку была окрашена черной краской с кислотным блеском, а ближе к верхней ее части была гвоздями прибита деревянная табличка, на которой красными чернилами было вычерчено жирными заглавными буквами:«НЕ БЕСПОКОИТЬ»
Смышленый наемник догадался, что именно эта комната принадлежит его недавней знакомой — Надежде, которую он встретил после своего вчерашнего прибытия в Гамлет. Он очень обрадовался, когда та пообещала ему разъяснить, что за дела творятся в этом городе, и потому теперь, поздним утром, будучи уверенным в том, что она давно проснулась, в полном облачении наведался к ней. Из-за двери послышался уже знакомый ему милый голос, который выговаривал слова на его родном языке почти без северного акцента: — Кто там? — Это я — Рам, — тут же ответил он, немного замешкавшись. Дверь в комнату через пару секунд открывается, словно заперта не была; Рама схватили за руку и втащили внутрь, дверь, замалеванная черным, захлопнулась. Надежда отряхнула свое темно-зеленое одеяние с кожаными ремнями и будто бы довольно свежо нашитыми тканевыми заплатами. Она предстала перед ним в этот раз без маски: бледное лицо ее с искренними светлыми глазами, аккуратным носом и небольшими губами, казалось таким нежным, но одновременно, когда та нахмурила брови на какое-то время, суровым и серьезным. — Не хватало еще, чтобы нас кто-то увидел… — проговорила та уже тише. — А что такого? — недоумевая, спросил наемник, тоже начав отряхиваться, будто смущаясь. — Они могут подумать, что я к тебе неравнодушна… Чуть приоткрыв рот, девушка вздохнула, одевая на ладонь и иссушенной кожей на пальцах буроватого цвета рукавицу из тянущегося материала, и сказала так: — Ну, в любом случае, теперь нам уже никто не помешает, думаю. Если, конечно, ты не задержишься надолго… — Тут я уже ничего не могу обещать, — Рам закрыл глаза, пытаясь припомнить что-то, но потом бросил эту затею; и хотя Надежда этого не увидела, он все-таки слегка дернулся, будто просыпаясь ото сна, подумав, что та может что-то почувствовать. — В общем, добро пожаловать! Располагайся, mon cher, — она выговорила это мягко, по ранцузски, глотая звук «н» и произнося букву «р» так, будто это не «р», а «х». — Спасибо, — поблагодарил наемник, смотря ей в лицо и не отрывая взгляда от ее прелестных глаз, — где мне можно присесть? — Ну… присядь на стул пока. Когда я закончу с моим текущим экспериментом, я смогу тебе кое о чем рассказать, друже… Рам присел и стал оглядываться. Комната была очень не просторная. Помимо постели и шкафа в ней было также несколько других столов, один из которых был письменный с выдвижными ящиками. Везде стояли приборы для химических опытов, названия многих из которых наемник не знал и не мог знать. Склянки и колбы с мутного цвета жидкостями дополняли картину ощущением, будто здесь доктор занимается какой-то сомнительной, а может быть, даже незаконной деятельностью, но Рамиль скоро прогнал эти мысли прочь. Используя ножницы и какой-то продолговатый острый предмет, вроде шпильки, Надежда в данный момент, сидя за столом на табурете, распарывала брюхо какому-то существу непонятного происхождения с грубой зеленоватой кожей, покрытой вспухшими волдырями и прыщами. — Как видишь, я занята целыми днями. Не люблю сибаритствовать. Не то, что Геннадий и Прокофий… эти идиоты из университет-аа…. Неловкое движение, и один из прыщей разрывается прямо на глазах у косящегося в ту сторону наемника, расплескивая отвратительную зеленую желчь… — Вот же… — Надежда хотела было непристойно выругаться, но тут же была прервана. — Зачем ты это делаешь? — как всегда с крайним любопытством спросил Рам, которого чуть не вырвало от такого зрелища. — Пытаюсь понять, с чем мы имеем дело, — кротко ответила она, сливая желчь в одну из стеклянных колб, — Никто никому толком ничего не объясняет. А Ха-Ёш… он если знает, то никому ничего не говорит. Боится, наверное. Похоже, я тут единственная, кто всерьез проводит расследование… — Прости, а кто такой Ха-Ёш? Я тут недавно, не в ку… Тот не договорил. Доктор слегка оторопела и замерла на пару секунд, ее щеки покраснели. — Он… ну… он мой хороший друг. Правда, порой бывает странным… Но я восхищаюсь его интеллектом и талантами. Немного жуткими талантами… кажется, вы скоро встретитесь. Вот как чувствую. — Ты работаешь без маски? — наемник удивился этому в самом начале этого странного проводимого доктором опыта, но отчего-то спросить об этом удосужился только сейчас; только потом он понял, что очень удачно задал свой неуместный вопрос, поскольку отвлек ее слишком неловкого разговора. — Мне не впервой… — девушка тяжело вздохнула и продолжила ковыряться в этом безобразном куске прогнившей плоти. Рамиль, впрочем, ожидал завершения эксперимента недолго. Какое-то время спустя Надежда засунула рукой в перчатке бесформенный кусок мяса, оставшийся от мелкого зверька, в банку с полупрозрачной зеленой водой, и крепко закрыла крышку. Снимая перчатку и вытирая лоб рукой, она выдохнула: — Фух… Ну, вот и все. Нелегкая эта работа, знаешь… Приходится считаться со всеми неудобствами этой и без того не очень приятной житенки, — она хихикнула. — Ты говорила, что закончила московийский университет? — Ну… как сказать… на самом деле, петроградский. Но если бы я сказала тебе об этом сразу, ты бы не понял, где это. — А… это тоже в Руси? — НА Руси, — она со злостью поправила его неправильно поставленный за незнанием предлог, слегка нахмурившись, но потом успокоилась и легко рассмеялась. — Да уж… это всегда было проблемой. Разрыв между мирами сказывается. Ваша изоляция не позволяет нам узнать о вас почти ничего… — Ты изоляцией называешь нахождение на севере Континента, чтоль? — она снова хихикнула, — Вот уж не ожидала. — Это еще что, поговаривают, что у вас там медведи по улицам ходят, и что ни сквер — то кедр… Он не успел договорить, как доктор начала умирать со смеху, закрывая милое личико руками. Но издаваемые ей звуки были больше похожи на приглушенные неистовые крики прибрежной чайки. Причитая по привычке, выговаривая «Mon Dieu», и повторяя это довольно часто, она, стукнувшись боком о стол, будто запнулась и закрыла рот руками, задержав дыхание. — Ты смешной, — проговорила она спустя полминуты, пытаясь отдышаться. — Как много языков ты знаешь? — спросил вдруг Рам снова. — Ну… четыре: Русский, Ранцсузский, Латинский и ваш, Германский. — Это надо так уметь. Я бы в жизни не выучил. — Ой-ой, не начинай, пожалуйста, — она всплеснула руками и чуть не опрокинула одну из колб, которую, похолодев, задержала ладонью и вновь поставила на место. — Не расскажешь свой секрет? — наемник не угомонился и продолжал спрашивать. — Ты не поверишь, но их я знаю с раннего детства… В глазах Рамиля, скрытых от взора девушки, застыло искреннее изумление, да и сам он застыл, как статуя. — У меня было несколько гувернеров, и все они разговаривали со мной на разных языках. Вообще, кстати говоря, на моей Родине, — она проговорила это слово с гордостью, чуть приподняв подбородок, но, затем, опустив его, — довольно модным считается изучение ваших языков. Так называемое, «западное веяние». — А расскажи мне о своей Родине… — попросил он, упираясь локтями в свободную часть стола и укладывая голову, закрытую шлемом, на свои ладони, уставив взгляд на стоящую рядом Надежду. — О, — она удивилась и на мгновение смутилась, — о Родине я могу говорить бесконечно… <...> — Я слышал, у вас говорящие имена, — перебил наемник, — у тебя тоже такое же? — Да… на вашем языке это означает… ну, как сказать… смутную веру в достижение успеха. — Да… красиво, — Рам, вставая со стула, протянул ей свою руку в перчатке, — будет приятно с вами посотрудничать, товарищ Надежда. — Мило, но, спасибо, не стоит… — девушка отвела взгляд в сторону, ненадолго отвернулась и покосилась взглядом на него; через какое-то время рукопожатие все-таки состоялось, — я покажу тебе свою записную книгу. Сделав пару длинных шагов, она оказалась возле письменного стола, выдвинула один из ящиков и достала оттуда толстенную книгу в кожаном переплете, а кроме того в тканевой обложке с вырезанным отверстием в месте, где располагалось название: «Diary», что означает, «Дневник». Между пожелтевшими страницами было множество закладок из шелка, окрашенных в разные цвета. Увидев, как удивился наемник после ее слов, девушка окинула его оценивающе, а затем проговорила, слегка прищурившись и пытаясь подшутить: — Дядь, ты чего? — Да, я… — он не успел договорить, как она уже посадила его на пододвинутый к нему ногой табурет и вложила ему в руки книженцию: — Читай, — со смешком на устах произнесла она, закрыв рот рукой. — Но… я не могу. Это личное… — Чего? — удивленно пошатнула его она за плечо, вставая за ним, — читай, говорю, а то обижусь. И Рам открыл книгу в буром переплете на первой странице и принялся читать. Записей было много, и почти каждая из них сопровождалась зарисовкой, причем настолько умелой, что, казалось, была сделана с натуры, хотя и по памяти. Ведь то, что рисовала Надежда, не поддавалось никаким объяснениям. Среди них было множество скелетов с оружием в руках и с надетыми на них металлическими доспехами, люди, похожие на мертвецов, только что выбравшихся из могилы, присыпанной кислотной землей… и многое-многое другое. Всякое перелистывание страницы сопровождалось комментариями со стороны доктора, таких, как: «Еле ноги унесли», «Эту мразь пришлось травить около получаса», «Эта хрень чуть меня не сожрала»… Рам читал текст из букв, написанных аккуратным почерком, которым были усеяны пожелтевшие листы, расторопно, наискосок, почти не вникая в суть, но оторопел, когда увидел один из рисунков… Это была высокая фигура в старинной громоздкой мантии с множеством складок на плечах и обитыми мехом рукавами, под которой, помимо кромешной темноты, излучаемой странной энергией, не видно было ничего. На месте головы у существа красовался череп человека, точно источающий свет, как видно было на том рисунке. Череп был закован в застекленную клетку, оснащенную шипами внутри, которую обычно надевали на еретиков или тех, кого обвинили в колдовстве. При виде этого наброска сама доктор пошатнулась и вздрогнула, передернулась и побледнела. — Эмм… — Рамиль недоумевал, — кто это? — Аа… — она явно не торопилась с ответом, — Ну… это… ну… это… Сборщик? — сказала она, заикаясь. — Кто-кто? — переспросил наемник, тыча пальцем своей левой руки в перчатке в голову изображенному на странице чудовищу и поворачиваясь к Надежде, надеясь поймать ее взгляд. — Ну… Коллекционер. Ах, да, — она будто спохватилась о чем-то и отвела взгляд, — тебе же это ни о чем не говорит. В общем… — она попыталась объяснить поведение этого существа, жестикулируя и ходя по комнате взад-вперед, — он собирает головы убитых людей и использует их против нас как оружие… а те помогают ему собирать больше голов. Мы называем его так потому, что он коллекционирует головы и свою коллекцию всегда носит при себе… под мантией, — она снова передернулась. — Ну у тебя и фантазия, мадам… — Рам поаплодировал, — даже я сам бы себе таких ужасов не стал придумывать, пусть то был бы самый кошмарный мой сон… — Не смей так говорить! Все, что здесь есть — чистая правда! — Отчего-то я тебе не верю… это больше походит на параноидальный бред, чем на истину… — Ух я тебя сейчас… — та замахнулась на него кулаком, но вдруг услышала стук в дверь… — вот незадача… кажется, он пришел… — Кто?! — недоуменно воскликнул Рам, вставая с табурета и отпихивая его ногой в сторону. Из-за двери послышался голос мужчины, будто чем-то смущенный, довольно мягкий, дрожащий и уставший: — Погодите… вас что, двое? — Ха-Ёш, ты все не так понял… я все объясню, — Надежда попыталась оправдаться, а к этому времени дверь уже открылась, так как заперта не была… На пороге стоял человек среднего роста с темноватого цвета кожей, узкими глазами и тюрбаном на голове. Под аккуратным греческим носом над губами выделялись аккуратные недлинные усики, которые шевелились при вдохе и выдохе. Тощее тело человека с непропорционально, но не слишком малыми кистями облегала одежда восточного образца: буро-красная мантия с широкими рукавами и вышитым на ней золотистой ниткой узором в виде квадратной сетки. Домотканые алого цвета штаны, расширяющиеся ближе к стопам, также выдавали его происхождение. Сами ступни Ха-Ёша были обуты в сандалии, которых почти не было видно за вышеуказанным предметом облачения. Руки его постоянно нервно двигались, дрожали, будто чего-то в них не хватало, чего-то невероятно, можно даже сказать, жизненно важного. Да и сам мужчина шел, вздрагивая и чуть прихрамывая от волнения… — Ты… хромаешь! — восклицает доктор, когда человек в кимоно переступает через порог с силой надавливая ногой на пол, отчего тот издает скрип. — Я? Хромаю? — удивленно спрашивает тот, расширяя свои глаза, что не помогло ему стать более выразительным. Когда тот прошел чуть дальше, вглубь комнаты, дверь за ним закрылась сама по себе, без каких бы то ни было усилий. Рамиль, естественно, не ожидал такого поворота событий и слегка дернулся в сторону, проявив старание отойти на пару шагов, но задел Надежду, которая была холодна как лед при виде этого и молчала. Скорее всего, та уже привыкла к подобным вещам… — Хромаю, — подтвердил Ха-Ёш, тоже удивленно, — и правда хромаю. Не замечал в себе раньше такой странности… — Может, ты просто устал? — ласковым голосом спрашивает доктор с выражением заботы. — Вздор. Ты сама понимаешь, что это чистый вздор… — тот отводит глаза. — Ты о чем-то хотел мне сказать, да? — догадавшись, снова интересуется Надежда; его невзгоды ей точно не безразличны. — Одни неприятности после прочтения той книги… — странный человек стал говорить уже намного быстрее, — видишь ли, ритуальный череп со свечой забыл неясно где, вот и паникую. Нигде не могу найти, все обыскал, у себя точно нет, у кого ни спрошу, везде нет, может быть, ты знаешь?.. — тяжело дыша, он опускает руки. — Постой, — Рам подходит к нему ближе, но все еще опасается, — я, кажется, знаю, где ты его забыл. Странно, но он у меня на тумбе, в одиннадцатой комнате… — тот не успел договорить, как вдруг послышался обрадованный голос Ха-Ёша, уже более бодрого, чем прежде: — Ох, хвала всем высшим силам, ты нашел его! Спасибо тебе, спасибо! Я уж не знал, как быть!.. Я твой должник!.. — А в чем, собственно, дело? Почему ты за него так беспокоишься?.. — спрашивает наемник, переминаясь с ноги на ногу, глядя на радостного человека в тюрбане. — Это долгая история, но расскажу тебе ее потом. А пока… сделаю то, зачем пришел и уйду, не буду вам мешать, — он продолжал, подходя к Надежде и отдавая ей какой-то бумажный сверток, — Вечно вы меня не ждете, а потом я появляюсь в самое неподходящее время, — подойдя к двери, он снова обратился ко всем в комнате, — Пойду, возьму череп-свечу, и проветрюсь. А то опять Герата где-нибудь зажмет и не отпустит… помню, случай был. Клянусь, таких… — он кротко кашлянул, будто не желая упоминать непристойные слова, — чудес рода человеческого я нигде еще не видывал. Позорище, прямо на главной площади… — Ох… — Надежда кладет бумажный пакет на свободное место на столе и томно вздыхает, морщась. — Бесцеремонность сплошная… до свидания и удачи, парень. Надеюсь, ты ей понравишься больше… — Постой! — вскричала доктор, протягивая к нему левую руку, но было уже поздно… Мужчина открыл дверь на расстоянии и, не слыша возгласа девушки, удалился быстрыми шагами сквозь нее и закрыл так же, не касаясь ее. Долгое время оба — и Надежда и Рамиль, стояли посреди комнаты, уставленной приборами для химических опытов, в глубокой задумчивости. Рам рассуждал над тем, как он неудачно подставил свою новую знакомую перед ее старым другом, который, как оказалось, испытывает к ней симпатию, а та странно ощущала себя перед новым приятелем. Тяжело вздохнув, доктор разворачивает бумажный пакет, где Ха-Ёш оставил сохраненный для своей подруги обед, который подавали в столовой Гильдии, и на который, из-за своей занятости, она не попала. Время за их разговорами пролетело так быстро и в какой-то степени интересно, что та даже и не почувствовала, как оно прошло. Скудный рацион в виде горбушки черствого белого хлеба и сушеной мясной нарезки всех вполне устраивал, однако есть никому уже не хотелось…***
— Ну? Как ощущения? Юнец смотрит на двоих своих приятелей, сидя на стуле за столиком в дальнем углу в Баре нынешнего Гамлета. Эйнарт, человек во фраке, в шляпе и с тростью, запачканный с дороги и из-за неудачного падения с лошади, сидел напротив него, бегая глазами по всему помещению, высматривая бармена, латунные подсвечники, стоящие на стойке пустые стеклянные стаканы. Бледный парень, укутавшись в плащ, тоже сидел напротив и, пристально глядя в глаза своему собеседнику, радостно воскликнул: — Это… это было потрясно! Все как настоящее! — Ну так ведь… — парень поправляет свою растрепанную одежонку и скрещивает руки перед собой, ненадолго прищурясь, — все обязано было таким быть. Мы побывали в другом времени и увидели все сами. — Невероятно… — Эйнарт откашлялся, и потом проговорил так, — Невозможно, но очень похоже на правду. — Эй! Друзья, а о чем вы там так оживленно беседуете? Человек в жилете, с аккуратной прической и бритой бородой, стоя за стойкой бара и протирая очередной стакан, глядел на компанию с изумлением. Он не понимал, о чем шла речь, и не подозревал, что за пару секунд они могли увидеть столько, сколько не могли бы повидать и услышать за целый день. — Друг, — юноша обратился к нему с просьбой, — Не будешь ли так любезен, налей мне еще бокальчик… — С удовольствием, — тот не сообразил, когда они уже успели стать друзьями, но все-таки согласился; спустя минуту юнец уже сидел и тихонько попивал алкоголь, рассуждая: — А знаете, что интересно? Ведь именно вино стало однажды причиной серьезных изменений в Гамлете. Только произошло это еще в более далеком прошлом — когда предок моего отца был еще в самом рассвете сил. И хотя прошло много времени, осадок остался… Парень глянул в свой бокал вина и ужаснулся: его слова в действительности вызвали странное видение всего окружающего для него самого. Перед ним было не красное вино, а будто свежая кровь, бурлящая в сосуде, налитая вместо алкоголя; он испытал также пьянящий вкус и ту самую соленую горечь, которую давно не испытывал. Передернувшись от внезапного проявления мерзкого преображения напитка, он, подумав о том, что ему стоит на время удалиться и подышать свежим воздухом, кротко промолвил: — Мне нужно отойти… — его глаза снова были неимоверно пусты и смотрели в темноту, которой во всем баре почти не было… только тень, отбрасываемая им самим, напоминала ему о проявлении кошмаров в теперешнем мире — она была уже не та, что прежде, а, искажаясь, напоминала высокую бесформенную фигуру со множеством щупалец. «Бред, бред, все это бред! Я этого не вижу! Это невозможно, прочь, тени, прочь!» — Куда ты? — гремлин в плаще вдруг спохватился, увидев, как парень быстрыми шагами пошел к входной двери и расторопно открыл ее настежь, но было уже поздно: юноша скрылся из виду…КОНЕЦ ПЕРВОГО ЭПИЗОДА...
