Темнейшая Область (Том 1)

Заросший парк, тенистый путь, Тернистый плющ, гнилая гать; Как не хотели их согнуть, Как не пытались их сломать, Здесь, вдалеке от глаз людей, От буржуа, чей гнев — порок, Даже от рыскавших зверей Сокрылся тихий уголок… Здесь ветра нет, не слышно птиц… Настало время новых лиц! Искатели богатств и горя, Шли по тропе, по парку, двое: Страдалец бледный и больной, Босой и несколько хромой, Бредет, звеня цепями, скован, К ужасной каре уготован; Беглянка с самых ранних лет — Дала родителю обет, Что не воротится назад В родной свой край… в горящий Ад. Остановились. Огляделись. Переглянулись и уселись На мураву, где клонит в сон, В тени листвы пожухлых крон… «Так что же значили те слезы? Тот крик, тот плач?» «Я видел грёзы…» «Так расскажи же. Не томи. Как вижу, значимы те сны…» «Тогда послушай. Мне приснилась Одна чудесная пора. Передо мною прояснились Все мои отрока года. И увидал я в свете белом Ту, кого очень долго знал, Кого любил, кого лелеял, Кого запомнил навсегда…» «Так вот, что значило то слово…» «И хоть здесь для меня все ново, Я живо стал припоминать Её, красавицу, опять…» «Как жаль», — она скрестила руки. «Мой Бог! За что мне эти муки?!» Громадой грузной возвышаясь, Вдали, за парком, на холме, Среди деревьев прояснялись Руины, скрытые во мгле, Напоминая о прошедшем, О всех давным-давно ушедших… «Но как же ты ее запомнил?» «Я обещал ей не забыть. Пускай я многого не помню, Я без нее не в силах жить. Я чувствую! Ведь этот глас Мне вспоминается тотчас, Как её образ возникает…» «Тебя… разлука угнетает?» Он как всегда был странно плох. Нет тех, кто бы ему помог, Но это знает он и так, То показал премерзкий опыт, Лукард ведь не такой простак, Он много выведал о многом… Он видел боль, её узнал, Боролся, мучился, страдал. Он жить хотел… и убежал, Но как — того не ведал сам… «Довольно! Хватит! — тот воскликнул, Схватившись за голову вдруг, — Дай мне покой… — продолжил тихо, — Дай отдохнуть от этих мук…» «Тогда, пожалуй, я пойду, — Сказала девушка, вставая, — И будь спокоен, ты — мой друг», — Она добавила, вздыхая. «Хотя, возможно, ты права, Не стоит так переживать. Она вернется, мне ль не знать, Она всегда была сильна…» Та улыбнулась: «Ну, бывай». Вприпрыжку побежала вдаль… Он все сидел, он все молчал, В раздумьи головой качал, Вставал, ходил, и вновь сидел, И думал, будто не у дел: «Да как же так? Да что со мной? За что же я такой больной? А вдруг София… не узнает? Как это часто и бывает… Вдруг не признает меня тем, С кем искренне делилась всем? Нет, я отказываюсь верить, Что она на слово поверит, Если не мне — то всем другим. Я изменился! Стал иным! Все видят внутрь меня лишь монстра!» И тут же боль пробилась остро… Тяжелый стон…

***

      В Гильдии был сильный беспорядок. Будто совсем недавно пронесся небольшой ураган и разметал различные предметы вроде сумок и бумаги с полок небрежно сколоченных шкафов с открытыми дверями, стоящих вдоль стен. Переступив через порог, Ричард сразу же покосился взглядом на выбитую ночью высокую деревянную дверь: она слетела с петель и валялась теперь на дощатом полу. Вдали коридора виднелось два поворота и лестница на верхний этаж с одним пролетом. Издали исходил шум и грохот, справа налево в нескольких десятках шагов от крестоносца, громкой поступью прошла дряхлая сгорбленная старушка-уборщица с метлой и прохудившимся ведром. И вот открылась дверь в стене слева от рыцаря, откуда сразу вырвался чей-то разгневанный женский крик, и оттуда вместе с несколькими лучами света из небольших окон, который проходит в ту просторную устланную кроваво-красными ковриками комнату, вышел Инструктор.       Инструктор был человеком достаточно рослым, с загоревшей грубой и засохшей кожей. Голова у него была большая, но больше в высоту, чем в ширину. В нескольких местах на его лице красовались шрамы от порезов, нахмуренные брови и сердитые глаза выражали мужество и опыт многих схваток. Черные волосы его, достаточно длинные, не без седины, были заплетены в хвост в задней части его головы, бороды у него не было, только некое подобие щетины из тут и там выступающих волос на нижней челюсти спереди. Через плечо его высокого и мощного торса, защищенного металлическими наплечниками и кольчугой, была перекинута лямка кожаной сумки, на которой также была пара ножен для кинжалов. Стоя, поставив ноги в сапогах чуть шире ширины плеч, он смотрел прямо и откровенно, протягивая руку в стальной перчатке вошедшему Ричарду, будто ожидая его появления со всей радостью:       — Добро пожаловать.       — Ричард Черное Сердце из Ордена Кровавого Креста, — крестоносец протянул свою руку, и состоялось рукопожатие; спустя пару секунд рыцарь спросил, — Вы не знаете, что случилось с этой дверью?       Но Инструктор не успел ответить. Из открытой двери вылез какой-то довольно высокий человек с непропорциональной внешностью: его конечности были длинные и тощие, как палки, а ладони и ступни — наоборот, достаточно большими. Облачен он был в одежду яркого цвета, по шутовскому образцу: шапку с бубенцами, подпоясанные заплатанные штаны, высокие алые сапоги, красную накидку, рубаху с длинными рукавами, и рукавицы с застежками. Лицо его скрывала белая маска с алыми пятнами, нанесенными масляной краской, и прорезями для глаз. За спиной у него висела на лямке лютня — струнный музыкальный инструмент, подобие гитары и скрипки единовременно. Шут стоял теперь прямо за Инструктором и учтиво кланялся вошедшему в здание Гильдии крестоносцу, который изрядно изумился, лишь увидев его:       — Должно быть, это Герата…       — Пенни! — мужчина со шрамами на лице резко развернулся.       — Да-да? Что, что такое? — затараторил человек каким-то детским, веселым, достаточно резвым голоском, изрядно развлекающим и жизнерадостным, — Вы что, не разрешите мне даже поздороваться? Вы же знаете, я так безумно люблю здороваться. Здороваться иногда даже намного лучше, чем узнавать человека. Вот стоишь ты перед ним и думаешь, а кто это? А как поздороваешься, как услышишь его слова, так сразу все становится так ясно и понятно, словно пары слов достаточно для раскрытия всех тайн вселенной, а может быть даже…       — Довольно! — Инструктор перебил его грубо и сухо, не без крика, — Может быть, тогда ты расскажешь ему что тут и как вместо меня?!       — Я? — изумился шут, чуть отходя в сторону, — Ну конечно! Как я могу отказаться от…       — Вот и отлично… — мужчина ушел туда, откуда вышел и захлопнул за собой дверь с сильным грохотом, на который способен только самый разгневанный человек. Наступила достаточно продолжительная тишина. Пенни стоял и притопывал ногой в сапоге, а Ричард так и смотрел бы на него, изумляясь, откуда могут взяться такого рода люди в ужасном месте вроде Гамлета, если бы шут вдруг не прервал молчание:       — Привет! — он снова стал быстро перебирать языком и словами, выговаривая их резво, но не глотая звуков, как будто был научен тому с самого рождения, — Привет, привет, привет! Не ожидал меня тут увидеть? Нет?! И я тоже не ожидал. Такая… смею сказать, очень приятная неожиданность, у меня даже не хватает красок описать, насколько.       — Тебя звать Пенни? — Ричард протянул ему ладонь, возможно, для того, чтобы составить дружеское рукопожатие, но паренек в ответ только хлопнул по ней рукой и продолжил так же быстро:       — Да-да. Пенни. Вот, да-да-да-да, именно так, Пен-ни. Запомнил? Очень хорошо.       — Так что же все-таки случилось с этой дверью?       — Да-а… — Шут махнул рукой, немного отводя взгляд в сторону нее, — Больше похоже на то, что Герата сшибла, пока сломя голову неслась. Тебе не доводилось встречаться с Гератой?       — Встреча не из приятных, — резко оборвал крестоносец, держа теперь свой меч в обеих руках.       — Вот с этим я согласен, друг мой любезный, — он сделал пару шагов в сторону той двери, куда скрылся Инструктор и облокотился на нее рукой, — Герата… она такая. Если от Жуткого Вопилы сбежать можно, то от нее — никогда. Ни в жизнь. Хоть ты убейся, клянусь, и с того света достанет, вот видит Бог, что я говорю…       — А кто такой жуткий вопила? — спросил крестоносец своим как всегда холодным голосом.       — Да… — шут снова пренебрежительно махнул рукой, но в голосе у него послышалось некоторое дрожание, — тварь пернатая…       — Не душно тебе в этой маске? — рыцарь не уставал задавать вопросы, впрочем, только потому, что Пенни не уставал на них отвечать.       — Нет… а хотя да, есть немного, но со временем привыкаешь…       — А ты, собственно, кем здесь приходишься? — не успел он сказать еще что-либо, как Пенни снова заговорил:       — А! Так я тут это… тоже путешественник. Ох, знаешь, — он снял свою лютню и взял ее в руки, будто приготовившись играть, — Я такой поэт, ну прям поэт поэтом. Знаешь, кто такие поэты? Нет? Темнота… поэты — это те, кто сочиняет. А что сочиняет? Правильно — песни, стихи, мадригалы… любишь мадригалы? Впрочем, неважно. Я тут сочинил пару строк…       Он ударил по струнам и протяжно запел, отчего его голос исказился и стал более ясным и светлым, громким и отчетливым, таким, на какой только способен юноша, готовый своими серенадами произвести впечатление на красавицу, руки которой он заслуживает; но пел он явно не о прекрасном:

О прекра-аасная фрейлин… Королееева флииииртааа….

      Закашлявшись, он снова ударил по струнам, но вскоре продолжил расторопно и с жаром:       — Знаешь, я тут подумал… таким грешным делом, самым грешным делом подумал… — он отвел глаза и задумался, но тоже ненадолго, — а не преподнести ли мне это мадмуазель Сильви?       Он произнес это слово на Ранцсузский манер с ударением на последний слог, и вскоре возобновил свою прыть уже более разгоряченно:       — Она будет так рада! Так счастлива! Ах! Увидеть бы ее лицо!       — Что-то я в этом сильно сомневаюсь… — Ричард помотал головой в знак отрицания, но Пенни уж точно не хотел соглашаться с таким утверждением:       — Ничего-то ты не понимаешь в искусстве, — он ударил себя ладонью в лицо, скрытое под маской, — Ох, ничего не понима…       Шут не договорил и ощутил резкий удар в спину: дверь, рядом с которой он стоял, открылась от толчка, и в коридор вылетел перепуганный наемник Рамиль в своем обычном обмундировании. Конечно, лица его не видели Ричард и Пенни, но ясно было, что выражало оно ничего кроме испуга. Он весь дрожал, пытаясь укрыться за спиной у крестоносца:       — Пенни? Ричард? Как здорово, что вы здесь! Спрячьте меня, а то она от меня не отстанет!       — О-о… — паренек сделал удивленный вздох и ударил по струнам лютни, — Рам? Какая встреча!       Отойдя в сторону, человек в маске взглянул на своего до ужаса встревоженного друга, который недоумевал такой его реакции:       — Да что с вами со всеми?       — Парень, это коренным образом твои пробле…       Дверь снова открылась и наружу вышла Герата, которая еще не успела сложить оружие, и которая держала в руках алебарду с длинным древком. Оглянувшись, будто бы, всем телом, испытывая свое чутье, она, к счастью, а может быть, к сожалению, ничего не обнаружила, поскольку все трое укрылись в довольно темном углу коридора. Изящной походкой девушка направилась на второй этаж, причем все, кроме Ричарда боялись ее в тот момент, как самого страшного противника на свете. И только тогда, когда Рам почувствовал, что уже можно высказаться, когда понял, что его уже никто кроме его друзей не услышит, он шепотом произнес:       — Пронесло…       — Я как будто это все предчувствовал… — Рамиль уходил уже к двери из Гильдии, про себя ворча, — Прямо как эти… ну… экстрасенсы. Знаешь, кто такие экстрасенсы? Нет? Ну посмотрите вы на него — рыцарь, а не знает, кто такие экстрасенсы!       — Мы ведьм на кострах жгли.       — Нет, братец, тут совсем другое дело, — он снова провел пальцами по струнам, — Есть у нас один такой товарищ. Постоянно во времени и пространстве теряется. И ходит все время со свечой. Да свеча-то какая! Не простая, а из черепа сделанная. И все бормочет, бормочет, бормочет…       Пенни так и повторял бы многократно слово «бормочет», если бы Ричард не прервал его:       — Ты можешь меня с ним познакомить?       Пенни снова повесил свою лютню себе лямкой на плечо, и только спустя секунду, осознав наличие поставленного вопроса, всплеснул руками:       — Да что за вопросы? Конечно! Пойдем. А я пока тебе о нем побольше расскажу…       И Ричард действительно был готов и даже рад услышать больше. Пусть эти речи несколько утомляли его, он отчего-то был рад. Оптимистичный сангвинический паренек передавал свой позитив и ему, с подскоками идя по коридорам Гильдии и распевая частушки, иногда вставляя их в свои рассказы о разных, порой совершенно несовместимых вещах:       — Его все зовут Ха-Ёшом, но, знаешь, мне иногда кажется, что имя у него на самом деле совершенно другое. Да и выглядит он как истинный турок. И усы шикарные: я ему даже завидую, таких усов, похоже, ни у кого из нас всех нет…       — В общих чертах, он скромен, не навязчив, много знает, но ничего и никому не говорит, ведет себя относительно странно и порой вовсе непредсказуемо. Мне однажды Надежда рассказала о нем больше. Ты еще не встречался с ней? Нет? Жаль, что мне не удастся тебя показать ей. Она прекрасная милая женщина. Доктор. Лечит и травит единовременно. Вот такое интересное противоречие…       — Что-то не так? — поинтересовался Ричард.       — Ах… она сегодня утром ушла в поход. Ушла и мне ни о чем не сказала, так что я даже начинаю порядком сильно волноваться…

Без, без, беееез…. Бееез паникииии….

      — Что?       — А? Тебе тоже послышалось? Проехали, это просто игра слов. В общем… по моим сверхточным расчетам, с ней пошли также Вован, Густав и София. София только недавно прибыла. Она неплоха собой и очень набожная. Можно даже сказать, что слишком. Густав у нас, грубо говоря, стена. За ним все как за надежным укрытием — ни одного удара не пропустит. Вот только часто винит себя за всякое… потом расскажу поподробнее. А Вован… лютый и ярый страж закона с севера. У него есть верный пес Мухтар, которого он очень любит. Наверное, не переживет, если с ним что-то случится…       Не успел шут толкнуть дверь своей тощей рукой, чтобы та отворилась, как это случилось само собой, безо всякого усилия; тот даже несколько обомлел, но затем осознал, что нечему удивляться таким, казалось бы, из ряда вон выходящим явлениям, в присутствии своего старого друга, который к тому времени уже стоял в проходе. Не высокий, но и не низкий, достаточно худощавый, он имел на себе мантию восточного образца красно-бурого цвета с вышитыми на ней золотистой ниткой узорами. На поясе у него висел странной кинжал странной формы, клинок которого загадочно извивался и был будто окроплен кровью. Ноги его были обуты в сандалии. На голове у человека с красно-черными густыми, но не длинными волосами, аккуратно сидел тюрбан. Лицо же его с несколько темной кожей и небольшими, еле заметными морщинами на высоком лбу, с аккуратной бородкой и усами того же цвета, что и его шевелюра, выражало задумчивость и отстраненность от всего окружающего мира, как от чего-то, что совершенно его не волновало. Пустые притемненные глаза блуждали по коридору, но, обнаружив товарищей, остановились на них, ровно как и все тело человека, бережно держащего перед собой обеими дрожащими руками свечу, которая была аккуратно вставлена в грубо проделанное отверстие в совершенно точно человеческом черепе. Остановившись, мужчина задумался, а затем, хмыкнув, спросил:       — Пенни, как часто ты будешь опережать мои предсказания?       — Осм… — хотел был возразить человек в шляпе с бубенцами, но тут же был оборван короткой репликой странного типа:       — Не называй меня так! Я Ха-Ёш!       — Но это не мешает тебе быть тем, кто ты есть… — Пенни снова снял лютню со спины и провел пальцами по струнам; Оккультист яро возразил:       — Ты всегда неправ, когда так говоришь… — его голос дрожал и звучал усталым и разбитым, но состояние тощего человека говорило совершенно об обратном — не было синяков под глазами, будто от недосыпа, не было состояния изнеможения, как от тяжелой работы… а лицо теперь не выражало ничего.       — В каком смысле? — Ричард не глядел теперь в глаза Ха-Ёшу, но что-то заинтересовало его в той странной темноте внутри рукавов его мантии, каждый из которых свисал достаточно заметно и намного; ему показалось, будто кто-то одарил его после того щедрым, но жутким взглядом сотен тысяч очей… под шлемом лицо крестоносца несколько побледнело.       Несвойственно для самого себя, Оккультист что-то прорычал, оскалив зубы, будто от негодования:       — Снова… снова новые знакомства.       — Ну… — Пенни сделал несколько ударов по струнам лютни, — Я не буду вам мешать…       Издавая из уст вместе со смешком обрывистое «Ля-ля-ля», он жизнерадостно вприпрыжку удалился по коридору и выбежал, как Ричард понял, на улицу, через выбитую дверь. Рядом здесь остались стоять только Ричард и Оккультист Ха-Ёш, который к той поре уже был угнетен присутствием первого достаточно, чтобы сказать:       — Что теперь?       — Разве это не предсказуемо? — изумился крестоносец.       — Конечно, — он на время перестал держать череп-свечу своей левой рукой и почесал свою голову, — Ты хочешь задать мне несколько вопросов, ответы на которые тебе интересны более прочего, что касается меня самого.       — Напротив. Мне бы хотелось спросить именно о тебе… Отпрянув в сторону и чуть шелохнув странное багряно-черное пламя свечи, которую он держал в руках, человек в мантии впал в ступор.       — Что? — его зрачки сильно расширились, но помимо прочего никакой мимики либо особенных жестов в тот момент не наблюдалось.       — Да-да, — Ричард хотел было похлопать его по плечу своей рукой в металлической броневой перчатке, но тот снова резко отошел:       — Надо же. Такое ведь случается крайне редко… — по виду его, разочарованному и растерянному, было понятно, что не испытывает он сейчас, помимо прочих, неизвестных чувств, смущение и удивление.       — Ты заинтересовал меня сразу, как я про тебя услышал. Меня одолевает любопытство… здесь все кажется очень необычным…       — Если тебе кажется, — он приложил два своих пальца — указательный и большой, к своей аккуратной бородке, будто переменившись и теперь задумавшись, — что Гамлет — отнюдь не обычный город, то тебе не кажется…       — В каком, — рыцарь снова ощутил присутствие чего-то в коридоре помимо их двоих, но никак не мог разобрать, что именно это было, — смысле?       — Если я начну рассказывать… — Ха-Ёш пригрозил ему пальцем, продолжая абсолютно спокойным и рассудительным тоном, хоть и немного взволнованным, — с тобой могут случиться необъяснимые вещи. У тебя голова пойдет кругом. Мир, который ты видишь, перестанет для тебя существовать, ты увидишь множество его форм и проявлений, от самых мерзких и отвратительных, до просто ужасных. Ты потеряешь чувство времени, и увидишь то, что не смогут увидеть остальные…       — Погоди… — крестоносец явно не понимал, о чем говорит Оккультист, — А о чем речь вообще?       — Ты все увидишь и поймешь сам… когда придет время, — он снова стал придерживать свечу лишь одной рукой и отряхнул мантию, — хотя это понятие для меня ничего не значит.       — Ты пророк? — рыцарь теперь переминался с ноги на ногу, пристально наблюдая за мужчиной в тюрбане, но все же чувствуя на том же самом месте помимо него что-то другое.       — Хуже… намного хуже…       — Ты можешь рассказать о себе? — поинтересовался Ричард, что было для него вполне естественно, ведь любопытная же личность была сейчас перед ним.       — Я редко рассказываю о себе много. Единственная, кому я рассказал много и даже больше, была Надежда. Я, конечно, знаю, что она вернется, и что с ней будет все хорошо, но я все равно почему-то сильно беспокоюсь… животное волнение…       — Ж-животное? — изумился рыцарь вслух.       — Дурацкое чувство, скажу тебе, — он протер ладонью своей руки лоб, будто на нем от волнения выступили капли пота, но этого в тот момент явно не наблюдалось, — Я стал служителем Бездны. Теперь мое тело является для меня ни чем иным, кроме как сосудом для сдерживания потусторонней энергии внутри меня, которая готова вырваться наружу, как только Свеча потухнет. Но упрям тот факт, что я не могу отказаться от своих человеческих качеств, таких, как черты характера, эмоции, волнения…       Крестоносец слушал его с крайним интересом, замечая также, что пламя свечи мало-помалу начинает становиться более тусклым.       — Это странное и совершенно необъяснимое явление, — продолжил Оккультист, снова вытирая лоб; в его глазах стала видна влага, — Я не могу ничего с этим поделать. Даже я, будучи сведущ во всем, не могу разъяснить значение этого сакрального понятия, данного нам свыше. Бесконтрольная буря… но это лишь одно из определений.       — Ты говоришь о любви? — как только Ричард произнес это слово, Ха-Ёш будто вздрогнул.       — Да… — он на мгновение запнулся, но потом продолжил, — Мне не ведомо ее значение. Я знаю лишь, что я чувствую… и в какой момент и к кому чувствую.       — Понимаю. Такое случается. Постигает каждого, — рыцарь хотел его поддержать, — Ну, а что же она?       — А она… — на щеках у него вдруг появился странный несвойственный ему румянец, свеча стала гореть своим алым светом намного ярче, — Я поначалу думал, что она просто не понимает меня. Но дело не во мне, а в ней. У нее… плохие воспоминания, связанные с этим чувством.       — Думаю, об этом мне не стоит знать…       — Правда, — он глубоко и томно вздохнул, — Я и так сказал о ней порядочно.       — Тем более, я не хочу навязываться…       Мало-помалу все успокоилось, и оба они начали смотреть друг на друга уже с меньшей враждебностью. Уже скоро выражение лица Оккультиста смягчилось, и он расширил свои глаза, поставил ноги чуть шире ширины плеч, будто становясь открытым и готовясь к тому, что его вынудят ответить на еще больше подобных тому вопросов. Но вынудят ли? Ведь в тот самый момент он, как никто другой, страстно желал поделиться своими знаниями…       — А как ты стал Оккультистом? — Ричард водрузил свой меч, некоторое время лежавший неподалеку, прислоненный к стене, себе на плечо, — Уж больно любопытно…       — Не здесь, — Ха-Ёш помотал головой, — Выйдем на улицу, пойдем к монументу на главной площади, там и поговорим…       Они решили сделать вид, что не услышали ее, Герату, когда та поприветствовала их, во время того, как они проходили мимо нее, желая избежать с ее стороны лишних жестов. Вот они оказались на главной площади, возле поваленного памятника Предку, оплетенного деревом, а кое-где даже плющом и несколько замшелого. Вокруг него, как ни странно, трава была сочной и зеленой. Даже листья на деревьях источали тот самый приятный запах…       Над головой было мутно-серое, хоть и дневное небо. Тусклые лучи солнца то тут, то там проникали сквозь этот заслон и падали на зеленую траву под ногами двоих людей. На главной площади, вопреки ожиданиям, почти никого не было. Это позволило Ха-Ёшу раскрепоститься и вздохнуть с облегчением.       — Ну, — Ричард остановился и стал внимательно слушать и наблюдать за всем, что происходило вокруг, — Рассказывай.       — Я много странствовал, — начал он, снова бледнея, глаза его становились тем более тусклыми и пустыми, чем больше он говорил, в конце разговора напоминая отчего-то темное звездное небо, — Путешествовал в дальние страны и города. Видел края, куда не ступало множество человеческих ног, много узнал и многое испытал на собственном опыте. Прожив всю свою жизнь в скитаниях, я увлекался наукой и философией, размышлял над различными жизненно важными вопросами. Однако меня никогда не уважали и не любили. Делились со мной откровенностями только из собственной выгоды, а за знания приходилось дорого платить. Так случилось, что всех собранных мною строк рукописей, текстов свитков и книг, не нашлось ничего такого, что представляло бы для меня истинную ценность. В погоне за знаниями, я стал судорожно искать того или что-то, что могло бы поведать мне о тайнах сотворения Вселенной, ведь именно это было ключом, который бы перевернул всю мою жизнь. И ведь так позднее и случилось. В одной из библиотек я нашел древнюю карту, которая поведала мне о расположении одной гробницы. Я никогда не увлекался археологией и даже грабежом старинных руин, но тогда для меня это представляло истинный интерес. Я прошел многие и многие расстояния по пустыне, прежде чем добрался туда, где меня ждало все то, что я искал на протяжении всей моей жизни, и в поисках чего тщетно рыскал бы и дальше, если бы не пришел туда. Но плата за мои новые знания была велика…       — Впрочем, как и всегда… — крестоносец решил присесть на покореженное дерево, и даже пригласил Ха-Ёша жестом сделать то же самое, но тут, как ни странно, последовал отказ в виде мотания головы; Оккультист продолжил:       — Мое имя давно стало другим. Глаза навсегда потеряли свой цвет. Я родным написал, что меня больше нет, а вскоре получил известие, что дом их сгорел во время одного из больших пожаров из-за засухи. Теперь я лишь пустышка, содержащая в себе энергию Бездны, марионетка. Моя жизнь теплится во мне благодаря этой свече, к которой я должен находиться предельно близко, а еще лучше — которую я должен всегда держать у себя в руках. Она как накопитель этих темных сил. Если свеча потухнет — связь будет нарушена, и неудержимый поток темной мощи выплеснется наружу, уничтожив меня и вместе со мной все, что окружает меня. С тех пор, как я зажег ее, я лишился любых нужд, перестал что-либо ощущать, мое сердце перестало биться…       — Выходит… — Ричард снял шлем, открыв Ха-Ёшу свое лицо, — Ты умер?       — В привычном смысле, — он покачал головой и оперся на другую ногу.       — Почему ты злишься, когда тебя называют по-другому? — крестоносец явно недоумевал, глаза на его грубом лице жаждали разъяснений, и Оккультист это скоро заметил.       — Осман… так меня назвали родители. Единственное самое горькое воспоминание о них. Я был окрещен по-другому моими новыми Повелителями. Я разрешаю называть себя так только той, кому всегда хотел быть верным. Я доверяю ей больше, чем кто-либо другой, и кому-либо другому. Я не могу объяснить это явление, но это совершенно точно любовь, с которой я ничего не могу поделать. Единственный случай, когда я ощущаю себя по-настоящему бессильным…       — И что же? Как ты с этим справляешься?       — Никак. Я уже ни во что не верю и ни на что не надеюсь. Просто люблю, пусть безответно, но люблю. Это приносит мне в каком-то роде удовлетворение. Я ощущаю себя так, будто знаю помимо всего что-то, чего не знает никто. И мне приятно это осознавать…       Ричард молчал. Он молча наблюдал перед собой всеведающую сущность, которая рассказывала ему обо всем загадочно, таинственно, но притом до безумия интересно. Весьма любопытно и совершенно очевидно также было то, что рыцарь увидел в своем новом приятеле (он понял его хорошее отношение к себе, так как осознал эту открытость и раскрепощенность, дотоле ему не свойственную) кого-то знакомого. Это был кто-то, кого он, возможно, знал, кого он давно не видел. В любом случае, он не мог приложить должного количества усилий, чтобы во всей точности припомнить, кто же именно это был. Кто же конкретно представал перед крестоносцем в тот самый момент? Если же это был не кто-то, то что именно рыцарь разглядел в нем, как только увидел его? Эх, если бы Ричард знал это сам…       А этот человек, который прямо сейчас был к нему так близко, и который более не отстранялся от разговора, словно обделенный, мог знать о самом крестоносце многое. Даже то, чего тот сам о себе не ведал…       — Ты, я так понимаю, хочешь взять меня в свой отряд… на следующей неделе мы пойдем в древние Руины, чтобы расправиться с одним достаточно серьезным противником. В этот раз рыцарь не удивился. Он прекрасно знал теперь, что от этого человека вполне можно ожидать, что он предугадает любой твой шаг, мысль или действие.       — Да, — крестоносец просто подтвердил, — Было бы неплохо.       — Только учти, — Ха-Ёш снова взял свечу в обе руки, — Сила Бездны непредсказуема. Последствия могут быть не вполне очевидными. Даже я не могу вполне ее контролировать. Мои ритуалы могут принести как пользу, так и серьезный вред. Я, конечно, знаю, что ты решишь меня выбрать в любом случае, но все равно советую тебе поразмышлять над этим больше…       После этих слов не последовало продолжения диалога, и наступила тишина. Рыцарь переминался с ноги на ногу, а Оккультист снова погрузился в свои жизненно важные мысли, будто пытаясь выведать что-то больше, чем простую последовательность действий. Они, такие, казалось бы, противоречивые субъекты, так и стояли бы, оба задумчивые и несколько потерянные, если бы в этот момент Ричард не ощутил, как по его плечу кто-то хлопнул ладонью. Обернувшись назад, он узнал своего недавнего знакомого — разбойника Дисмаса, исчезновение которого этой ночью его так сильно поразило. А узнал он его благодаря повязке, скрывающей его нижнюю часть лица, шрамам на лбу и угольно-черным, жестким волосам на голове, которые, впрочем, блестели на этих тусклых лучах света, которые падали с небес. Он был полностью при оружии, да так, что, похоже, мог выступить в поход в любой момент, если ему бы представилась такая возможность.       — Дисмас? — Ха-Ёш удивился не сильно, но все-таки задал свой вопрос.       — «Сэр рыцарь» — разбойник как всегда не без завышенной самооценки проговорил, обращаясь к Ричарду, — Нужно будет свидеться сегодня вечером на холме за городом. Хочу тебе кое о чем рассказать…       И «Сэр рыцарь» твердо решил, что ему нужно обязательно его выслушать…

***

      — Чертовы идиоты!       Все те же наполовину сгнившие шкафы, уставленные различными предметами, все тот же прилавок со склянками, все тот же дощатый черный пол, все та же дыра в потолке, и все тот же разбитый портрет дядюшки Генриха, который стоял теперь и размахивал руками в бешенстве…       Смотритель явно был в гневе. Он привел сюда их двоих — расхитителя Сильвию и шута Пенни, в свой захламленный кабинет, где обыкновенно совершает приемы. Ярость и негодование — вот те два чувства, которые овладели им тогда, когда он застал их за достаточно откровенным разговором о вкусах и пристрастиях, но оба субъекта не совсем понимали, отчего бы Генриху так злиться, ведь он был уже, судя по его морщинах и дряблой коже, в довольно преклонном возрасте. Но все не так просто, как кажется…       Теперь, сидя на табуретах в посреди комнаты, они лицезрели, как он отчитывает их, с жаром и с чувством, агрессивно жестикулируя, и пребывая одновременно в отчаянии. Они не понимали, о чем идет речь. Они даже не могли догадаться, на что он намекает, до тех пор, пока не услыхали знакомое имя, которое вылетело из его уст без принуждения, словно сдутое с ладони перышко. Но все же они не осознали, как это может быть связано с такой личностью, как Смотритель. В то же время им было и страшно и стыдно за свое поведение, пусть даже они не вполне понимали свою провинность, которой, в общем-то, не было…       — Каждый раз, как я прохожу мимо вас, вижу одно и то же! Неужели, вам хватает смелости разговаривать о таких вещах здесь?! А тем более, в присутствии меня и Господина… вы даже не представляете, как мне больно это слушать! Ваша речь заставляет меня вспоминать о прошедших событиях, не самых приятных событиях!!! Как жаль, что вы никогда не сможете понять, что я сам чувствовал тогда… а ведь она… Хлоя! ДА! Она была лучше всех вас в разы! Она всегда оказывалась рядом тогда, когда нужно было! И там ее ожидала такая бесславная смерть! Нет предела моему негодованию… как можно?! Осознавая всю трагичность происходящего, вы как-то находите место для теплых чувств… да для каких чувств?! Любви?! Опомнитесь! Любовь — всего лишь рычаг для воспроизведения, который присущ любому организму, даже животному! Разве вы хотите уподобиться зверям?! Потерять рассудок и сгнить от своего же проступка?! Поймите же вы, наконец, что все это просто не имеет здесь никакого смысла!       — Генри… — Пенни сухо произнес, будто привставая с табурета и пытаясь что-то произнести, но Смотритель его перебил, скрещивая руки перед собой в знак отрицания, и мотая головой; его голос стал похож на крик вороны:       — Я все сказал!       — Послушай… — шут не сдавался; его работа заключается в том, чтобы поддерживать оптимизм, что он и намеревался сделать… возможно, — Мне просто интересно… с каких это пор ты разуверился?       — Твою мать! — Генрих взревел, подобно разъяренному быку, его кожа налилась кроваво-красными пятнами, а затем побагровела совсем, — Да, разуверился! Но это мой собственный выбор! Хлоя была моей лучшей, а вы все — ничтожества!       — Постой-постой… — Сильвия привстала, а затем поднялась на ноги, поправляя шляпу, — Так ты говоришь…       — Да, чтоб вас всех! Сколько можно повторять?! Нет места откровению в мире Безумия!       Никто, разумеется, не понимал, как дряхлого старика, подобного Смотрителю, может постигнуть одно из самых прекрасных и необъяснимых ощущений. Казалось бы, он уже давно изжил себя, уже перестал вообще что-либо чувствовать, но нет. Наравне с этим никто не мог предсказать, что будет дальше, ведь это их, как Генрих позднее выразился, «Непристойное поведение», вызвало у него бурю эмоций, неудержимых и неконтролируемых. Он долго сдерживал в себе все эти горести и обиды, после чего произошел срыв, как это обычно и случается, который не ведет ни к чему хорошему. Хлоя действительно была хорошим солдатом, но она пала так бесславно, а самое главное — не сумев довести дело до конца. Сия мысль постигала его часто, буйно, с шоком и трепетом, со слезами на глазах и с бесконечной яростью.       Гневные пререкания всех троих по одной теме, впрочем, были в скором времени остановлены. Дверь в кабинет, как всегда, со скрипом отворилась, и внутрь ступила полуобнаженная женская нога в меховом сапоге. Герата, в полном облачении и во всеоружии, со своей алебардой, гордо шагнула через порог и резко приблизилась к Смотрителю. Вид ее был не обычным. Она была сурова, горда, амбициозна. В ней тоже кипели чувства, и они не были совершенно иными. Та же ненависть, то же разочарование, тот же гнев. Впрочем, этого в ней, из-за глупых стереотипов, никто не заметил…       — Ну вот! Еще одна со своими страстями и похотью! — Генриха уже вряд ли чем можно было скоро успокоить, а ее появление только усугубило ситуацию.       Они еще долго бы спорили, и Герате долго бы пришлось выслушивать злостные выкрики со всех сторон, если бы та сама не выдержала и не прокричала:       — Тихо!!!       Этот крик был громкий, ясный, но больше похожий на боевой клич, отчетливо слышный, казалось, даже за пределами комнаты. На удивление все разом успокоились, Генрих несколько даже остыл.       — Возьмите меня в следующую экспедицию! — вдруг гордо заявила девушка в меховой броне, стукнув кулаком по прилавку Смотрителя.       — Что? — Смотритель был в недоумении; ему казалось, что все его солдаты — лодыри, и все время сидят без дела.       — Я сказала, возьмите меня в следующую экспедицию!       — Но… — Генрих достал из кармана своей мантии очки и, надев их, стал протирать стекла платком, который извлек из другого кармана.       — Вы меня что, не поняли?! — дикарка явно начинала злиться…       — Ты недавно прошла курс лечения и, как вижу, успешно. Однако замечу, что тебе пока стоит побыть в городе, ведь кто знает, твои повадки могут проявиться вно…       Он не договорил, а тут же получил от Дикарки пощечину, отчего на лице образовался румянец. Смотритель даже пошатнулся.       — Я не поняла, ты придурок или кто?! Я что сказала?! Ты запишешь меня в следующую экспедицию, и точка! Либо ты даешь мне работу, либо я от тебя не отстану, — она мотает головой, пригрозив Смотрителю пальцем, — Учти, я не намерена шутить!..       — Да как ты смеешь так со мной обращаться?!       Так из одного всплеска эмоций возник совершенно новый конфликт, за которым сторонние наблюдали с крайним удивлением (именно крайним, а не сопутствующим), а кроме того — с многочисленными вопросами на уме. Шут и Расхититель стояли теперь в размышлениях возле стены и шкафа, в углу. А от ведущих агрессивные переговоры то и дело слышались разнородные ругательства, сопровождаемые ударами, толчками и пинками:       — Дебилка!       — Придурок!       — Смирительная рубашка на тебя плохо повлияла!       — А ты вообще сгнил напрочь в своей дыре!       — Думаешь, я только штаны в кабинете просиживаю?!       Разумеется, никто из присутствовавших не мог в точности понять, что же именно в тот момент происходило. Но Пенни и Сильвия были, в частности, удивлены так, что это чувство доходило до крайности.       — Вот тебе и на! — воскликнул вдруг шут, хотя вряд ли что-то могло удивить его больше, чем самое обыкновенное для того времени явление — драка в кабинете Смотрителя…       …Но чтобы сам Смотритель ее начал…       …И чтобы Герата была такой серьезной…       — Это на нее не похоже, — добавила Расхититель, поправляя шляпу на своей голове, надвигая ее на лоб, так что глаза ее начала скрывать тень.       — Что-то с ней случилось, — Пенни снова взял лютню в руки и приготовился играть, — Вот только что именно?       — Понятия не имею, — девушка с длинными светлыми волосами в кожаном пальто, белой рубахе, черных брюках и такого же цвета лакированных начищенных сапогах скрестила руки, — У всех свои странности...       — ...да уж, — подтвердил шут, проводя пальцами по струнам, начиная играть; он дернулся от неожиданности так, будто услышал что-то, чего не хотел услышать.       А тем временем, Герата прижала Генриха к его же прилавку, разметав предметы по комнате в приступе гнева, отложила свое оружие не из опасения его поранить, а скорее для большего удобства, и начала гневно раздавать ему удары по щекам с правой и с левой стороны.       — А ты не верил мне, когда я уверяла тебя, что скоро она отстанет от тебя... — кожа на нежных щеках девушки в шляпе начала принимать розоватый цвет, до этого будучи бледной.       Под веселую музыку Генрих был готов уже осознать свое сокрушительное поражение, но вдруг, как всегда неожиданно и со скрипом, дверь в кабинет отворилась…