Темнейшая Область (Том 1)

      — Ага! Вот ты где…       Девушка с боевыми раскрасками на лице и одетая в меховую одежду долго бродила в поисках его — того самого наемника, постоянно скрывающего свое лицо под шлемом-маской. Будучи всегда настороже, но в этот раз, потеряв на секунду бдительность, он оказался в неловком положении. Герата нашла его и здесь, под старым деревом возле поваленного памятника, а ведь он надеялся хотя бы ненадолго сократить внимание, уделяемое ей ему. И пусть ему приходилось держаться в неестественно сгорбленном положении, чтобы оставаться там, страх, как обычно, вынудил его совершить даже такой неожиданный поступок. Кроме того, это деяние, как мы видим, было более чем бесполезным.       — Эй! — девушка любезно подала ему руку, — Ты чего?       — Отстань от меня… — мужчина в кольчуге и с топором на поясе явно не был в настроении разговаривать; он только что-то еще пробурчал тебе под нос.       — Ты что, обиделся? — Дикарка сделала преувеличенно растроганное лицо, — Ну не обижайся. Обещаю, я больше не буду за тобой гоняться…       — Что тебе от меня нужно вообще? Зачем я тебе сдался? — Рам издавал звуки, похожие пыхтение, всякий раз, как переставал говорить; не похоже было, впрочем, чтобы он сильно злился.       — Но ты же душка… — девушка улыбнулась и пару раз моргнула, — Ты мне нравишься…       — Ну вот, опять! — с жаром наемник стукнул кулаком по свежей траве, на которой сидел, — Неужели, ты не можешь никого оставить в покое? В чем причина твоего поведения?!       Услыхав вопрос, девушка с севера еще более побледнела, вздрогнула, передернулась, схватилась рукой за голову, издала стон, затем странный вопль, будто у нее резко заболела голова, и отошла в сторону, отвернувшись от наемника. Пройдя несколько шагов, она остановилась; слышно было, как стоны переросли в плач.       — Г-герата? — Рам ничего не понял, но что-то заставило его встать с земли и подойти к ней.       Принуждение подействовало так сильно, что у него не осталось желания противиться: он поднялся, вылез из-под дерева и начал медленными, неуверенными шагами приближаться к той, кого, как он подумал, он сам довел до такого состояния. Чем ближе он подходил, тем менее громким был плач, и тем больше самого наемника охватывала странная, ничем не обузданная дрожь, а когда же тот глянул в ее глаза, от которых она отвела свои руки, сложив их перед собой, он увидел то, что было ему знакомо. Это был ужас, бесконечный ужас, затуманивающий взор. Это также было черное пламя ненависти и нескончаемого гнева, убивающее ясность взгляда и вселяющее во всякого, кто окажется рядом, животный страх. Все это были воспоминания о прошлом — именно они порождают то, что часто можно назвать безысходностью.       — Изгой… — выдавила из себя Герата уже не своим — веселым, но суровым, сухим и грубым голосом, который даже заставил Рама содрогнуться; она произнесла затем еще два слова с глубоким смыслом, — Позор… одиночество…       Резко обратив взор своих черных очей в сторону наемника, она затем так же быстро поворотила и голову, так что тот даже отпрянул на пару шагов. По лицу его, не видимого под шлемом, медленно поползли в разные стороны капли холодного пота.       Исказившиеся в тот же миг от ярости черты лица Дикарки снова заставили его содрогнуться. Влага на ее лице разъедала боевую раскраску, смешиваясь с ней, так что с лица ее слезы стекали уже кроваво-красного цвета. Она уже не улыбалась.       — Думаешь, я бы сама покинула родных? Думаешь, мне хватило бы смелости самой прошагать сотни миль пешком, если бы я знала, что у меня нет такого обязательства?!       Тяжело дыша, девушка несколько раз покосилась взглядом на очередное густое фиолетовое облако на темнеющем небосводе, затуманенном и неясном, как дым. Глядя то в одну, то в другую сторону, она терялась, не имела ни малейшего понятия, как выразить мысль.       — Но… — наемник хотел было задать вопрос, но та опередила его своим ответом:       — Думаешь, я виновата, что меня зачал один из ваших… как их там… сыщиков?!       — Исследователей — Рам перебил, но та резко оборвала:       — Неважно! Обязана я их различать?! Я знаю только, что я обречена была на пожизненное скитание вдали от дома! — снова слезы; Герата закрыла лицо ладонями и присела на колени, — И все почему?! Потому что во мне течет ваша, германская кровь!       Бледное лицо, покрытое размытой краской, то и дело окропляли слезы, она ныла, испускала стоны, иногда воя от беспомощности.       — То есть… — воин в кольчуге нашел в себе смелость подобраться ближе; причем осознавал ли он тогда, что еще пару часов назад отстранялся от нее, как от чужой? Неизвестно.       — Нет, мне не нужна ваша жалость! Я лишь хочу быть полезной, кому-то нужной! Сделать хоть что-нибудь, чтобы меня признали, в крайнем случае, здесь!.. А иначе — меня ждет бесславная смерть от моих же рук, которую принесет уныние!       — Герата! — Рам обхватил ее обнаженную руку своей ладонью в перчатке и потянул на себя, — Герата, послушай!       — Что?! Что я должна от тебя услышать?! Что я хороший воин?! Я это и так знаю! Что я вам нужна?! Да ничего подобного! Вы прекрасно справитесь и без меня! Я больше не желаю всех этих мук! Мне нужно просто сдо…       Ее речь оборвалась сразу же, как наемник прижал ее руку к себе, подсаживаясь рядом, на облитую багровыми слезами зеленую траву. Молчание могло длиться вечность, ровно как и непонимание. Рам не был уверен ни в чем, что он собирался делать дальше, но ждал, пока такие мысли явятся в его пустой разум. Он был трезв, не был опьянен похотью, был совершенно чист на ум. Но что-то подсказывало ему, что чтобы ее успокоить, ему нужно было произнести несколько нужных слов. Этого было бы вполне достаточно, чтобы отговорить ее от мысли о самоубийстве. Повернув голову в ее сторону, он сделал глубокий вдох, тяжело выдохнул, и, дождавшись, пока та сама обратит на него свой взор, сказал с расстановкой:       — Ты… не сомневайся, ты красивая. Да. Ты мне, правда, очень нравишься. И когда все закончится, все будет хорошо. Вместе мы найдем себе пристанище, я обещаю. А пока…       Она действительно была красива. Красиво в ней было все. И плечи, и руки, и стройный стан, и блестящие от слез темные глаза — все показалось ему в тот момент неестественно прекрасным.       — Я поняла, — на лице ее прояснилась долгожданная улыбка, в глазах появилось больше слез, — Я должна быть полезной… Спасибо, Рам…       Глаза Дикарки мало-помалу стали проясняться, и становились светлее тем больше, чем она смотрела на наемника. Улыбка становилась шире, а вскоре, вместе со слезами, которые окончательно размыли очертания на ее лице, из ее уст внезапно возник ее звонкий смех, но другой, полный счастья и радости. Рам дернулся теперь уже от неожиданности, но не от испуга, но не успел ничего сделать, как лежал уже на траве, в ее объятиях.       Девушка смеялась, плакала, визжала от счастья и снова плакала. В какой-то момент она даже забылась и перестала понимать, что именно происходит. Наемник не хотел просить ее прекратить. Он тоже был бесконечно счастлив, почувствовав искреннее удовлетворение от своего поступка. Как мало понадобилось, чтобы вновь вернуть ее к жизни.       Под шлемом на лице у вооруженного человека появилась улыбка, которая не являлась к нему так давно, что тот даже и позабыл, каково это — быть счастливым, на время забыть о всех обязательствах и просто предаться веселью.       — Я хочу тебя поцеловать, — решительно заявила северянка, расширяя глаза, — Но на твоей голове шлем…       Рам привстал и отряхнулся, оглядываясь вокруг, словно опасаясь, не увидел ли их кто. Заметив выходящего из-за угла человека в красном парадном камзоле с позолоченными застежками, наемник передернулся и проговорил своей знакомой так:       — Потом — обязательно. Но не сейчас.       — И не сегодня?       — И даже не сегодня, — он глубоко вздохнул, выражая сожаление; Дикарка тоже бы начала грустить, если бы тот скоро не добавил, — Лучше завтра.       Дикарка скоро стихла, но не переставала улыбаться. Видно, слова эти, как и ожидалось, произвели на нее хорошее впечатление. Рам, конечно, не рассчитывал, что она будет настолько счастлива, но этого следовало ожидать. Человек с рыжей бородой и усами в красном одеянии, проходя мимо, свернул за поворот, лишь искоса взглянув на пару «влюбленных», и скрылся из виду, оставив о себе странное впечатление.       Спустя время они уже оба сидели под деревом и наблюдали за мельтешащими прохожими в оборванных домотканых одеждах, плетущихся вечером по домам, и рассуждая, насколько вольготнее живется бойцам в Гильдии, нежели этим жителям. И вдруг она резко выползла из-под дерева, отряхнула колени и начала утирать рукой стекающую по ее щекам алую краску, смытую слезами.       — Куда ты? — Рам спохватился, тоже выбираясь из темного места.       — Я решила. Пойду, умоюсь, нанесу раскраску снова и пойду к Смотрителю. Этот мерзкий тип небось забыл уже, что я существую. Покажу ему, что я тоже могу быть энтузиастом, — голос ее звучал серьезно и уверенно, сосредоточенно; она выглядела теперь достаточно суровой, куда-то пропала, но не укрылась совсем, та веселость и радость, и сменилась упорством и мужеством.       — Удачи, — наемник положил ей руку на плечо, — Тебя обязательно куда-нибудь возьмут.       — Только если он опять не станет ворчать, — наклонив голову на бок, Герата подмигнула Рамилю, тот отпрянул в сторону, но затем, осознавая отсутствие угрозы, снова улыбнулся; конечно, той улыбки Дикарка не увидела, но она была искренней.       И она пошла. Расторопно, но без особых усилий, налегке, будто тяжкий груз упал с ее плеч. Она часто оглядывалась на наемника, все время улыбаясь. И то и дело Рам слышал, как раздавался ее звонкий смех, который всякий раз его радовал неимоверно, как будто именно он являл в себе то, что было ему в тот момент действительно нужно. Ему показалось даже, что, осчастливив ее раз, он уже не сможет и помышлять о то, чтобы обидеть ее.       Сам того не осознавая, он сделал то, что всегда считал для себя неприемлемым и чуждым…       Вот этот человек, Рам, кровожадный наемник, который неравнодушен разве что к долговым обязательствам, изменился в одно лишь мгновение. У него возникла та самая странная привязанность, о которой он не в силах будет сказать сразу, но которая видна по его поведению и заметна из всех его слов в разговоре. Влечение к близости, но не к абсолютной близости, возникло спонтанно, неожиданно, непредсказуемо. Разве мог он предугадать, что та, от кого он пару часов назад бежал без оглядки через всю улицу, окажется в одном лице с той самой, с кем он будет готов провести остаток своей итак запятнанной кровью жизни?       Глядя на нее уходящую, он судорожно припоминал теперь весь их недавний разговор и то, что произошло после него. Он пытался уверить себя в том, что тогда не сболтнул ничего лишнего, того, что она сочла бы за грубый намек или оскорбление. Но когда осознал, что в глазах ее он видел только счастье, его тело заставило его сделать выдох, чтобы облегчить легкие.       — Твою мать…       Это было единственное, что могло вырваться из его уст тогда, в тот момент, когда он ощутил безысходность. Скрывшись из виду, Дикарка оставила в его голове много теплых ощущений, возникавших всякий раз, когда тот о ней помышлял. Но осознание этих чувств было для Рамиля критическим.       Жесткая натура, которая и позволяла ему совершать многочисленные убийства, не бояться стражей порядка, учинять хаос и кровопролитие на ровном месте без оснований, теперь колеблется. Появляется размягчение, которое ему было не свойственно никогда. И он посчитал также, что эта самая брешь может помешать ему в дальнейшем продвижении к своей собственной цели.       Как он выберется? Что изберет для себя? По какой пойдет стезе?

Каждому с рождения было ровно дано Смеха да слез… Ты только знай, выбирай по себе ремесло Как повелось… как повелось…

      Но все-таки преграды у него были. И той стеной, которая стояла у него на пути к истинной свободе выбора, была огромная задолженность, которую он обязан был выплатить. А кроме того — контракт на убийство многолетней давности. Причем убить он обязан ни кого иного, как Предка. Странный парадокс, ведь он уже мертв, совершил самоубийство, но это никого, в общем-то, не волнует, и он обязан выполнить свою работу даже в том случае, если это будет стоить ему жизни…

***

      То был высокий утес вдали от города. Он давным-давно порос сухой травой, и лишь хижина отшельника, живущего там уже с давних лет, напоминала о том, что даже здесь, в близости к лесной глуши, существует цивилизованная жизнь. Грунтовая возвышенность, с верхней плоскости которой открывался завораживающий, и в то же время ужасающий вид на округу — вот, что было это такое.       Ближе к полудню видимость заслоняет мрачный туман, в нескольких милях видны лишь тени и очертания. Горы к западу от Гамлета, густая поросль черных деревьев с пожухлой серой листвой к северу и к югу, речка с южной стороны, каменный мост через нее и Старая Дорога, проходящая через Чащу. Все это можно было разглядеть именно отсюда, с возвышения.       Вид леса, скрытого во мгле, был красив тем менее, чем далее он виднелся, а вдалеке под холмом, на котором грузно высились руины древнего Поместья, и вовсе скрывался из виду, если смотреть на него невооруженным глазом. Развалины манили перевести на них свой взор, что-то таинственное пряталось в этих камнях, загороженных туманом. Они всегда интересовали всякого, кто смотрел на них в те времена, но вопросов все-таки было больше, чем ответов на них.       — Я люблю приходить сюда и глядеть вдаль, — заявил Дисмас, вставая в относительно расслабленную позу и глядя на Ричарда, который уже пришел на место встречи, — Столько воспоминаний сразу… и не все из них приятные.       Тут и там воздымались клубы и облака черного дыма. Застланное темными тучами, стягивающимися в единое целое, небо, уже почти не пропускало лучей света, который более не проливался наземь. Вокруг царил теперь полумрак — хорошее время для страшных историй и рассказов…       Неподалеку трещал костер, слышан был лай собак с городских улиц, колокольчик глашатая, вразвалочку гуляющего туда-сюда и объявляющего о новых указах и директивах, крики ворон и стук кузнечного молота.       Великое и снова великое множество людей с первого взгляда просто бесцельно слонялись по улицам между покореженными и разрушенными домиками и избами. Их голоса смешивались в еле слышный, назойливый и монотонный говор. Это были жалобы, часто плач, иногда крик, еще чаще — всхлипывания, а может быть даже и рыдания. Если вы скажете, что в этом городе «Все еще не так уж плохо», с вашей стороны это будет наглая и подлая ложь, за которую вас будут готовы втоптать в грязь лицом. У этих людей нет надежды на спасение. Если они не потеряли все, что имели — то в скором и очень скором времени так и случится. Обреченность объединила их, и теперь весь смысл их жизни не в том, чтобы жить, а в том, чтобы поддержать свое жалкое и бренное существование…       И вот — колокольный звон. Люди поплелись ко входу к монастырь, как завороженные, воздымая руки к небу, все истерзанные муками и растрепанные морально, физическую оболочку свою прикрывая лишь обмотками. Жуткое зрелище — плач, рыдания от беспомощности, судорожные молитвы о благословении. Видеть это было не совсем приятно, но совершенно точно неизбежно, оттого на душе становилось несколько тяжело. Вера — единственное, что удерживает их от наложения рук на себя. Кто-то поднимался теперь по каменной лестнице к деревянной двери с высокой аркой, а кто-то, не пройдя и пары шагов, валился с ног, крестясь и воя. Кто-то брел оплакивать могилы умерших, а кто-то уже падал и рыдал у порога Монастыря…       И снова двое тех самых аристократов стоят возле памятника Предку, о чем-то оживленно беседуют и даже спорят. Скоро к ним присоединился и глашатай, они предлагали ему закурить, но тот категорически отказывался. Видно было, что, несмотря на свиную внешность, создающую контраст на фоне тощих и бледных горожан, этот тип был для казначеев более чем приятен, о чем даже противно подумать. И все они не замечали тех бедствий, которые постигали простую чернь. У них не было времени на такую, как они считали, излишнюю роскошь для них самих.       Чего же тут хорошего, когда этот утес раскрывает всю нагольную жизни в Гамлете — городе Темнейшей Области, обители Безумия и зловещих кошмаров? Как это место можно любить? Очевидно, в тот момент Ричарда волновало это намного меньше, чем тяга к знаниям.       — Ты обещал мне кое о чем рассказать, верно? — крестоносец вонзил клинок в землю и оперся на него обеими руками.       Слабое дуновение ветерка перерастало в более сильное, растрепав жесткие черные волосы разбойника и поколыхав его кожаную куртку, но скоро стихло совсем. Дисмас тяжело вздохнул и отвел взгляд от своего приятеля, всматриваясь вдаль, на холм за болотом на севере.       — Да, — он отчего-то передернулся и снова поменял объект обзора, рассматривая теперь Монастырь, — Да, я обещал.       Повеяло холодом. Если ранее это было не так заметно — то, естественно, теперь было намного более прохладно. Порыв ветра сорвал с ветвей рядом стоявшего дерева несколько почерневших листьев, которые упали ниц, не задержавшись в сухом воздухе и пары секунд, словно потеряв свои свойства.       Разбойник в синей куртке стоял, без колебания, но с нелегким ощущением на душе, однако вскоре развернулся к собеседнику в металлических доспехах. Кожа на его лице как всегда была бледной, а шрам казался заметнее. Был очевиден страх, причем страх чего-то, что может испугать даже самого опытного бойца.       — Мне нужно тебя предупредить, — он сделал выдох, его нижняя часть лица, скрытая за повязкой, покрылась потом и влагой, — Это будет… не самый приятный рассказ. Я поведал тебе обо всем, что видел за все годы своего пребывания здесь, но умолчал только об одном: я не рассказал тебе о своем походе в Темнейшее Подземелье. И хотя я буду говорить с камнем на сердце, я не могу больше держать это в себе. Поэтому я позвал тебя…       Сразу стало заметно, с каким выражением он произносил эту речь: голос его дрожал, ровно как и левый, прищуренный теперь, темный глаз, скрытый пеленой негодования, боли и пустого рвения все изменить.       — Я выслушаю тебя, Дисмас, — Ричард был холоден, но все-таки понимал, в каком состоянии пребывает его товарищ; воспоминания бывают страшнее всякой другой беды — постигают внезапно и заводят в такую глушь, откуда не выбраться самому.       — Спасибо… — он вытер лоб, покрывшийся холодной влагой, рукой в кожаной перчатке.       Послышался протяжный крик, похожий на вой, откуда-то со стороны парка, за Лечебницей, от которого все люди на улицах разбежались вдруг. Оба приятеля на утесе поняли друг друга без слов — не стоит беспокоиться о Лукарде, по крайней мере, сейчас. Лучше его не тревожить, пока он пребывает в таком состоянии, оставить страдальца в покое и дать ему развеяться.       Снова отряхнувшись, ветеран опять сделал глубокий вдох, выдохнул, затем пошарился в карманах рукой в перчатке, достал оттуда серебристого цвета портсигар, открыл его, вытряхнул в руку табаку, убрал портсигар, другой рукой достал трубку и забил ее тертой трухой.       — Ты что, куришь? — удивление крестоносца можно было предугадать.       — Редко. Я повидал столько, что страсть к табачному дыму уже мучает не так сильно. Сейчас мне просто надо успокоиться…       Действительно, рассказывать о чем-либо в таком состоянии будет проблематично. Ричард подумал, что ему следовало отойти, и ненадолго отдалился, пока тот не закончил. Разбойник выглядел теперь в разы более собранным. Казалось, страх сам собой исчез, а желание поделиться знаниями не пропало бесследно.       — Значит, так… — он потер ладони друг о друга; голос был уже уверенным, но не веселым, как тогда, в Трактире, — Ты готов выслушать?       Теперь волновался больше уже Ричард, чем Дисмас. Что же такого он услышит, что бросило в дрожь даже ветерана? Но все-таки он решился:       — Я готов.       — Прекрасно, — человек с большой дороги снял со своей куртки золотую бляху с изображением зажженного факела, которую крестоносец и не приметил сначала, и показал ее рыцарю, — Вот это — метка «Пламени». Она есть у меня и Рейнальда. Другая же пока не нашла своего владельца. Но как и прочие вещи, связанные с этим проклятым всеми местом, даже такая незначительная штуковина может обладать невероятными свойствами. Здесь, как ты уже знаешь, многое не есть то, чем выглядит на самом деле. Даже обычный символ многое означает.       — Ты хочешь отдать метку мне? — спросил Ричард, удивляясь своему же собственному вопросу, который возник у него в голове случайно.       — Я думал над этим, но пока не решил. Я слишком плохо тебя знаю. Но перейдем же к делу. Метку эту я получил, когда вместе со своими товарищами спустился…       Он сделал большую паузу и каким-то неестественным, загробным голосом произнес два слова с предлогом так, что даже крестоносец пошатнулся:       — …в Темнейшее Подземелье. «Звезды не солгали. Поместье в самом центре хаоса. Культисты собираются вокруг своих извивающихся идолов, звуки гонга предвещают жертвоприношение. Глубоко под землей, во тьме, теплится жизнь, что бьется в такт пульсирующему сердцу…» «Кровь павших стекает с гигантских лезвий… мерзкое создание кормится твоими неудачами…»       — Это было очень жуткое место. Пол и потолки нижнего уровня Поместья пропитаны алой кровью, которая светилась таинственно и зловеще. Повсюду возвышались черные искаженные извивающиеся колонны, из пола по краям коридора возвышались окропленные багрянцем золотистые лезвия. Везде — на стенах, на потолке, всюду были какие-то странные и пугающие начертания. Тут и там стояли, будто постоянно глядя нам вслед, жуткие скульптуры, которые, как мне показалось, улыбались всякий раз, как я обращал на них свой взгляд…       Ричард представлял себе окропленные пятнами крови коридоры Подземелья, колья, множество извивающихся колонн, и ему становилось жутко, но он стоял ровно и неколебимо, словно был готов добровольно слушать дальше. Дисмас тем временем рассказывал больше, иногда оглядываясь по сторонам, то на город, то на чащу леса:       — Но страннее всего был символ, который я видел почти везде — человеческий череп внутри дуги… нет-нет, не дуги, полукруга — кромешно черного полукруга, из которого наружу вырывались острые зубья кольев. Он был то тут, то там — то на стенах, то на обрывке гобелена, то на масках сектантов…       Крестоносцу показалось, что он снова заметил в его глазах странную дрожь, но выглядел разбойник крайне сосредоточенно, так что уловить ее невооруженным глазом было нельзя.       — Каждый наш шаг раздавался эхом, пробуждая везде какую-то странную силу. Мы шли расторопно, оглядываясь по сторонам, и скоро наткнулись на пару каких-то странных фигур, тела которых были как будто сшиты. И пусть их головы были обращены к небу, а туловище и руки извивались в странном и жутком танце, на вспухших волдырях тут и там на торсе у них чудились глаза — черные бусины, моргающие и глядящие то на одного, то на другого из нас. Они оба отскакивали, когда Рейнальд пытался их ударить, но в итоге оказались беззащитными совершенно. Мне оставалось просто пристрелить их обоих, но то, как они забрызгали пол своей черной желчью вперемешку с кровью, было просто отвратительно. В любом случае, это была… «Ничтожная, но, тем не менее, победа»…       — Мы пошли дальше и вскоре, возле круглого прохода с кольями, направленными внутрь, наткнулись на жуткое существо. Я сразу и не приметил всех его причуд, не понял даже, что именно это такое. Ну казалось бы, какой-то балахон или мантия, витающая в воздухе… но вот то, что было под ним… — Дисмас глубоко вздохнул и положил руку на пояс, на кобуру своего револьвера, кажется, чтобы успокоиться, — В любом случае, избавились мы от него довольно скоро.       — Я, кажется, начинаю понимать… — Ричард вздрогнул и похолодел.       — Колья разошлись, как только мы подошли к тому проходу, будто пропуская нас дальше, в Ад… а мы и пошли, даже не подозревая о том, что может нас ожидать. Здесь были те же сектанты, но они были совершенно иные. Согласись, странный парадокс ведь?       — А что в них было особенного?       — Дело в том, — он добавил, снова закуривая; в этот раз, однако, Ричарду не хватило смелости отойти от него в сторону, — Что у них были вместо железных масок позолоченные. И над головами у них был на их масках тот самый ужасающий полукруг с кольями. А всякое их действие сопровождалось странным гудящим звуком. Мне мерещилось также, что из-под их бледной кожи, будто сшитой нитками и натянутой на что-то более грандиозное, чем человеческое тело, проясняется пурпурная плоть со множеством черных глаз-бусин…       — Жутко…       — В добавок ко всему, эта самая плоть иногда разрывалась, извергая зубчатые языки и ранила моих товарищей. Среди тех сектантов был тот тощий, извивающийся в жутком танце, ну я и пристрелил его первым. А дальше, как ни странно, все пошло как по маслу. Конечно, Ричарда удивило, отчего тот так спокойно рассказывал о подобном:       — Но… почему ты так спокоен?       — После того, что я увидел… — он снова достал огниво из кармана и в очередной раз закурил и выпустил клуб черно-серого дыма, — Меня уже мало что удивляет или пугает.       И он был совершенно прав… не было ничего такого, чему он бы удивился искренне. Он видел многое, если не все, и готов ко всему, кроме, разве что, собственной бесславной кончины. Но возможно, для него именно это и будет являться спасением от всех бедствий. В любом случае, сейчас его лицо было бледным, но все еще несколько взмокшим от прохладных, сметаемых дуновениями ветра капель пота. Зрачок задрожал сильнее, но скоро глаз закрылся, но под опущенными веками было заметное шевеление.       — Я больше не смогу быть прежним. Именно там случилось то, что потрясло не только меня. Это был один из тех случаев, когда нельзя точно предсказать исход событий. Более того — я не мог предугадать даже само событие. Все случилось так неожиданно, что я не успел сперва даже подумать о чем-то более ужасном, чем-то, что произошло со мной…       — Ты рассказываешь об этом, — заметил Ричард, переминаясь с ноги на ногу от странного любопытства, которое его постигло в те минуты, и которое было всегда ему свойственно, хотя и не проявлялось так же сильно, как тогда, — так, будто для тебя это и вправду было что-то важнее твоей собственной жизни. Так что же это?       Разбойник дернулся и сменил ногу, на которую опирался, сделал глубокий вдох, затем снова опустошил свои легкие, открыл глаза, кровь в жилах, стягивающих которые, будто застыла на месте или свернулась. Во взгляде снова был ужас; этот страх возникает у него всякий раз, как он припоминает какой-то отрывок из того самого злосчастного похода. Белок стал казаться еще более белым и бледным, блеска более не было.       — Я… — он вытер лоб, на который наплыло уже достаточно морозящего кожу пота, своей ладонью, и продолжил, добавив всего лишь одно, — промахнулся…       Он ясно припомнил все, что постигло его тогда — и отвращение, и ужас, и внутреннюю агонию, и даже ненависть к себе самому за то, что он был таким бессильным…       — Мы долго плутали по этим извилистым мрачным коридорам, в поисках того, за чем нас туда послали — за древними реликвиями, которые Предок оставил на том этаже. Благо, мы удосужились взять с собой достаточно факелов и провизии, иначе кто-то из нас, а может быть, даже и мы все погибли бы от голода, или от невообразимых ужасов, подкрадывающихся отовсюду из окружавших нас теней, которые разогнать мог разве что яркий огонь. Вновь и вновь я видел ужасные очертания, высеченные из черного мрамора головы с разверзнутыми пастями, из которых кровь текла ручьями… снова и снова приходилось отбиваться от налетающих отовсюду сектантов. Ведь даже я, как оказалось, не смог бы их защитить… А потом…       Дисмас замешкался, сглотнул слюну, снова взглянул на Поместье, уже почти полностью скрытое во мгле, и произнес всего три слова, в которых смысла было больше, чем можно сначала подумать:       — Потом появился он…

***

      Мой обзор загородила завеса багряного тумана, а запах гари, который присутствовал повсюду, стал казаться мне намного более отчетливым, чем прежде. Едва я успел остановиться, как пламя факела в руке у Хлои потухло. Кроваво-красная мгла мерцала тускло, и заставляла испытывать неясный страх, словно именно она и принесет нам погибель. Вскоре я также увидел нечто, что принудило меня в буквальном смысле пошатнуться. Ты можешь верить мне, а можешь и не верить, но сущность, которая выползла из дыма кровяных испарений в ту же секунду, и предстала перед нами во всем своем отвратительном, гнусном и ужасающем великолепии, выглядела примерно так…       Первым, что я увидел, была разверзнутая фута на полтора бездонна клыкастая пасть чудовища, из пустоты которого, моргая, на меня глядела тысяча, если не сотня, мерцающих пурпурным светом кошачьих глаз. Всё тело этого монстра составляли лишь длинные щупальца, извивающиеся, с какими-то шипастыми хитиновыми наростами в виде клыков или зубьев. Громадная продолговатая голова следила за нашими движениями пустыми черными моргающими бусинами пристально, словно готовясь к нападению…       Корежащееся от неровного пульса, исходящего изнутри, туловище Ползучего Ужаса было охвачено багрянцем. Свежая розоватая плоть, которой в некоторых местах обрастало его тело, было усеяно язвами; в прозрачных венах, которые стягивали мясо вдоль и поперек, можно было разглядеть темного цвета кровь. По вспухшей плоти были беспорядочно рассеяны глаза-бусины, корчащиеся, сжимающиеся в такт пульсу и резко разжимающиеся вновь. Я даже разглядел на этом мясе очередную разверзнутую пасть с окровавленными человеческими зубами…       Все это зрелище внушало вполне естественное отвращение.       Мы были не готовы к появлению колоссального монстра, который, казалось, только и ожидал, что мы подойдем ближе, чтобы схватить нас своими щупальцами, отправить в своё жерло и пожрать с хрустом костей за доли секунды. Опасность возникла внезапно, а совсем недавно мы сделали привал среди этих ужасающих очертаний, колонн, статуй, обрывков гобеленов, теней и извивающихся, покореженных фигур.       Я содрогнулся: существо моргнуло лишь одной парой своих отвратных глаз. Оно как бы подмигивало мне, говоря: «Смерть ждет… малейшей ошибки… или промедления…»       — Во имя всего Святого… ЭТО ещё ЧТО ТАКОЕ?! — Рейнальд был потрясен, конечно, не менее других, но остальные — я, Хлоя и Картер, просто молчали в оцепенении.       Я оглянулся на весталку и увидел, что на лице ее с каждой секундой все более вырисовывался ужас: она холодела, становясь бледной, как смерть. Иссохшие губы начали еле слышно шептать какую-то молитву на латыни, которую я никогда не учил, не знал, не понимал и не хотел понимать. Милые черты ее лица показались мне тогда крайне беззащитными.       С яростным криком крестоносец Рейнальд, мой приятель, метнулся в сторону чудища, держа свой меч наготове, но тут же был отброшен в сторону и сметен с ног резким хлещущим ударом одного из щупалец монстра. Пес Картера, черная гончая собака Шедоу, начал выть, что явно было плохим знаком. Если уже даже собаке страшно, как можно рассуждать, говорить и даже думать о победе?!       Я зарядил мушкет и начал целиться. Ты спросишь меня, наверное, отчего это я придаю этому слову такое большое значение. Здесь, в этом Аду, я в первый раз испытал, что такое промах. Знаешь, как это страшно, внезапно осознать, что выстрел, пусть даже наиболее тщательно подготовленный и исполненный со всей изящностью, не дал результата? Особенно если каждый бой, каждая минута, секунда… да что секунда, даже мгновение может стать для тебя последним! «Вот оно, настоящее испытание… выдержи или умри».       Я спустил курок. Как и обычно, прогремел разрыв, обзор загородило кучное облако дыма. Хлюпание изливающейся желчи, которое последовало затем, сопровождалось шумным криком. Вопль этот походил не то на рычание, не то на плач. Когда же я снова прозрел, то увидал, что отстрелил этой падали один глаз: он просто взорвался от попадания в него кремнёвой пули. Вид бурой слизи, вытекающей из образовавшейся дыры в его башке, был настолько мерзким, что меня едва не вырвало. Услыхав затем его разгневанный рев, я осознал, что поступил опрометчиво…       Я не успел даже вскричать, чтобы Картер не рванул с места навстречу этой ужасающей махине, как тот получил резкий удар в торс и был отброшен куда-то в туман. Рейнальд успел уже встать и замахнуться мечом; Хлоя судорожно рылась в походном мешке в поисках огнива, поддавшись панике. Обнажив кинжал, я уже обегал чудище дугой, стараясь сменить позицию, но не подходить близко. Вой закладывал уши, из пасти монстра вырывался чрезмерно мощный звук, заглушавший все. От волны холодного воздуха, судорогой прошедшего также и по моему взмокшему от пота лицу, искра, заставившая смоляной факел разгореться, вскоре, к нашему ужасу, потухла. Лишь почувствовав, что мою ногу опутало щупальце этой мерзости, я в беспамятстве стал судорожно колоть его кинжалом, чем вызвал более сильную агрессию монстра…       Я услышал вскоре также и рык собаки: пес вцепился в одно из конечностей Ползучего Ужаса, вызывая обильное кровотечение, да так, что тот был не в силах оторвать его от себя. Картер свистел, пытаясь призвать гончую к себе назад, но тщетно.       Хлоя теперь судорожно металась, уворачиваясь от резких выпадов гибких щупалец существа, которое готово было его настичь. Рейнальд заметил это и снял с пояса свиток — отрывок из священного писания, и начал что-то читать. Странно визжа, массивное создание развернулось в сторону крестоносца, и пихнуло его так, что тот отлетел футов на десять и скрылся в багряной мгле. Я услышал характерный звук удара металла о колонну из шлифованного камня.       И вдруг весталка остановилась, обреченно оглядываясь по сторонам. Тем временем я, находясь близко к чудищу, спешно выстрелил, лишив его еще одного глаза. Монстр в очередной раз взвыл, корчась от боли, и я улучил момент взглянуть на Хлою, отходя из-за отдачи на пару шагов назад. Никак не отреагировав на мое внезапное появление поблизости, монахиня начала…       …петь…       Да, это действительно было странно. Хотя, возможно, она просто хотела себя взбодрить, но конкретно в тот момент ее голос, дрожащий и колеблющийся, звучал хоть и красиво, но притом жутко.       — Кажется, — внезапно возникший из алого тумана Рейнальд тут же начал полосовать чудище своим вострым мечом, — её песня станет нашим реквиемом…       — Нет! — Картер начал лупить корчащееся нечто блэкджеком — небольшой дубинкой с железными шипами, — Никто не умрёт!       Он даже не представлял, насколько сильно он тогда ошибался…       Звонкий голос Хлои пробуждал в каждом из нас волю к жизни и удивительную резвость, возбуждая также желание принести этой мерзоте скорую погибель. В спешке я начал заряжать пистолет, спускать курок, снова заряжать и стрелять снова. В тот момент во мне проявлялся тот самый азарт, когда появляется желание показать себя в наилучшем виде, победить во всех отношениях. Рейнальд почувствовал мое рвение, и начал отрубать гадине щупальца. Картер громко смеялся: он достал из сумки свое фирменное печенье для собаки в форме кости. По его словам, оно должно взбодрить гончую, пусть даже и ненадолго.       — Лови! — он бросил лакомство своему четвероногому другу.       Шедоу поймал печенье на лету, уперся четырьмя лапами в каменный пол, и стал его грызть. Уже спустя секунду собака с рыком начала рвать это ужасное создание, не обращая внимания на хлещущие удары. Появилось то, что долго, с самого первого мига этой битвы, и даже с начала похода, отсутствовало — проблеск надежды, яркая искра во мраке. Но всех нас поразило, ужаснуло и обезнадежило то, что случилось затем…       Неожиданно для нас всех наступил момент напряжения, все как будто замолкло, слышно было только пение: Хлоя взяла высокую ноту и растягивала её. Она не знала, что погибель настигнет ее именно тогда, когда она сделает небольшую передышку, чтобы набрать в легкие воздух. Спустя секунду, как ее голос утих, существо будто передернулось и, растолкав нас появившимися вновь громадными шипастыми щупальцами и повалив нас с ног, рвануло в сторону весталки. Та послушно стояла в холоде и оцепенении, дожидаясь мига, как ее настигнет верная смерть. Я только успел поднять голову, как уже увидел, как она падает от толчка; визг. «Как быстро все меняется…»       Ты даже представить себе не сможешь, как она кричала, пока возникшие из разных частей Ползучего Ужаса выросты из костей и хитина разрывали ее доспехи, словно старую бумагу, и терзали ее мягкую и нежную плоть, вызывая багряные фонтаны брызг. Ты даже представить себе не сможешь, как она орала, надрывая свою глотку, так что звук этот, душераздирающий, жуткий, вызывающий дрожь до мозга костей, эхом раздавался по всему Подземелью, ударялся о колонны, о стены, о своды, об извивающиеся и искаженные статуи…       И вот крик стих. Осталось только молчание, но тишины не было. Были странные звуки, похожие на всхлипывание; будто что-то прямо в нашем присутствии со зверским аппетитом пировало, глотая и пережевывая целые куски оторванной плоти…       — Хлоя… — на лице Картера появились искажения ужаса; улыбка пропала, остались лишь раскрытые от неожиданного и мерзкого зрелища глаза и суженные до неузнаваемости зрачки, — Нет!       Только и успел он вымолвить это короткое слово со множеством красок и чувств, как я увидел руку весталки, оторванную от остального тела и истекающую густой кровью. Шедоу отпрыгнул, когда конечность упала подле него; пес взвыл, видимо, тоже понимая и разделяя все наши переживания… «Выживание — слабое утешение… в бесконечном ужасе…»       Я увидел, как бледнеет лицо Псаря Картера; он схватился за голову, зажмуриваясь и садясь на колени, будто от беспомощности. Шедоу пытался успокоить своего хозяина, но тот сам взвыл, подобно обреченной собаке. Даже мой друг Рейнальд оглянулся на него, вздрагивая от такого поворота. Я не видел под шлемом его лица, которое обыкновенно было сосредоточенным и суровым, впрочем, как и подобает крестоносцу, но в тот миг мне показалось, что оно таковым не было вовсе. Он был так же подвержен панике, как и мы все, той панике, которая возникает, когда отряд теряет одного из лучших бойцов…       Да все мы были лучшие. А иначе, отчего бы нас было отправлять туда, откуда живыми смогут выйти не все?! И каждый из нас прекрасно понимал этот факт. И осознание того, что от такого исхода не отвертеться, мы, хоть и с камнем на сердце, следуя указаниям Потомка, спустились в эту кромешную тьму, заполонившую каждый ярд этого горящего адского хаоса!       Выжить могла бы большая часть из нас, если не все. Нужно было лишь работать слаженно и продуманно, не допуская малейших осечек и помех, беспрепятственно продвигаясь вперед, с упором на грубую силу, и не уступая кошмарным созданиям ни пяди…       А сложилось все совершенно иначе. Мы поддались взгляду бездны, который отвечает даже самому смелому взору, и который вселяет непонятный страх во всякого, кто углядит в пустоте эти мрачные очи… мы были дизориентированы, а оттого несобранны и подобны агнцам на убой…       — НЕТ! — Дрессировщик снова с чувством выкрикнул и, крепко сжав блэкджек в руке, метнулся в сторону чудища, — Этого не может быть! Хлоя! Что ты сделал с Хлоей?!       Картер так и кричал, был отброшен в туман и пару раз опрокинут с ног на голову, но продолжал проявлять странное рвение, поддавшись неописуемо жуткой агрессии. Месть заставляла его делать то, что он никогда не позволял ни себе, ни своему другу — лезть на рожон. Уже спустя минуту я пытался прицелиться в резвое туловище Ползучего Ужаса, который теперь был быстрее моих собственных глаз и метался из стороны в сторону, как паровой поезд. Машинист того поезда, впрочем, был пьяным, поскольку чудище тоже ударялось об извивающиеся статуи, круша их с треском и шумом, отчего те падали, ударяясь о почерневший от мутной крови самого монстра пол.       Ни один выстрел не попал в цель. Ни один удар крестоносца не пришелся точно по тому месту, куда Рейнальд его направлял, и только крик, агония, злость слышалась во всем, а тьма сгущалась, багряный туман переставал мерцать. Как я ни старался оторваться от чудовища, его свирепое метание постоянно подбрасывало его поближе, мне приходилось резко отпрыгивать в стороны, чтобы избежать ударов щупалец, которые я пока еще видел…       — Сволочь! Я тебя уничтожу! Порву на кусочки! Сделаю то же самое, что ты сделал с Хлоей! Буду пировать на твоих останках! Да, да! Я сожру тебя! Сожру, как ты сожрал её! А моему другу достанется лучшая порция! Я вырву твое сердце и отдам его псу! Да! Мы будем пировать на твоем испещренном язвами теле! Ты будешь пожран! Пожран, как и она! От тебя не останется ничего!..       Безумные выкрики завершились в очень скором времени. Я увидел только, что три фигуры — колоссальная — чудовищная, ничтожная — человеческая, и низкая — звериная, скрылись в красной мгле; я услышал только, что Картер кричал, рыдая и хохоча, но потом внезапно его голос утих, раздаваясь только тяжелым дыханием и стонами…       — Невыносимое… бремя… — это было единственное, что осталось от его выдавленного из окровавленных уст глаза; туша с грохотом упала, а вскоре я услышал, что и Шедоу был растерзан этим чудовищем — то ясно было из его жалобного скуления, когда он надрывал глотку в визге…       В глазах странным образом начало проясняться. В тумане я разглядел фигуру монстра с корежащимися щупальцами, закрытую багряной пеленой. И что-то шептало мне на ухо, так тихо, ласково, но жутко, одновременно убедительно, противно и искушающе: «Убей… убей его… он заплатит за их смерть…»       Рейнальд пошатнулся, но все же устоял на ногах. Звон доспех слышен был намного более отчетливо. Он совершенно точно уверенно шагал навстречу чудовищу — лязг металла выдавал его движения. Я слышал тяжелое дыхание моего друга — он был ошеломлен не меньше, чем я, и опустошен душевно так же, как и я сам. Мы остались одни наедине с поганью, которая лишила нас двоих боевых товарищей…       — СКОТИНА! — зачем-то в сердцах прокричал я, и тут снова услышал вой, вырвавшийся из разверзнутой пасти Ползучего Ужаса; я зажал уши, выронив револьвер, осознав притом, что туша снова движется в нашу сторону…       — In Nomine Domini… — крестоносец остановился, не спуская глаз с махины, — Оно приближается…       Я схватил ручку револьвера рукой, уверенно подняв его вместе со своим телом, и встал на ноги крепко, расставив их шире ширины плеч. Лица коснулся адский жар, но в то же время изнутри меня проедала могильная стужа. Какие-то две силы боролись во мне, пока я оставался в рассудке, но чувствовал, что, возможно, скоро не смогу держать себя в руках…       — Дисмас? — мой друг сделал недоуменное восклицание, которое заглушил рёв существа, которое уже выползло из тумана…       Я стоял на перепутье между тем, чтобы впасть в Бездну, или воспрянуть духом. Стоял также и сам по себе, в оцепенении, ожидая, что же будет с моими пошатанными стереотипами, убеждениями и мировоззрениями дальше, что будет в конце концов с тем Дисмасом, которого я знаю, и с которым мне приходилось работать на протяжении всей своей нелегкой жизни, полной кровопролития. Что же станет с тем, с кем вместе я удирал от погони, играл в карты, проигрывал, всегда метко засаживал неприятелю прямо в глаз? Что станет с тем, кто мне был в тот момент более всего дорог, что будет со мной?! Ответа на эти вопросы я не знал, но боялся узнать что-то, что будет противоречить моим искренним желаниям и стремлениям. Я опасался встретить противоречие в самом же себе, узреть что-то, что потрясет мой разум окончательно, что ввергнет меня в пучину вздымающегося из тьмы хаоса!..       Но скоро затихло. Все показалось мне странным, неестественным, но одновременно каким-то ненужным. Все эти глаза монстра, все разверзнутые пасти, все щупальца — это все казалось мне тем, чего на самом деле не было. Я обнаружил в себе странное рвение и решительность. Спустя секунду я уже с удивительной быстротой бежал без оглядки к своему другу, закованному в латы, и уклонялся от резких движений чудища…       — Рейнальд! — я крикнул, делая очередной кувырок; мой приятель с давних пор удивлялся моей неестественной, как он говорил, «крутости», но сейчас был поражен тем более и не ответил ничего, а я добавил, — Зададим твари жару!

***

      Дисмас сделал глубокий вдох и прикрыл утомленные глаза грубыми веками. Когда же он открыл их снова, он увидел, что Ричард все еще стоял перед ним, без колебаний, но не без холода на лице, которое он открыл для своего нового близкого знакомого, сняв с головы стальной шлем с забралом. Лицо это показалось Разбойнику искренне бледным, но в то же время суровым, как и всегда; смешанные чувства постигали крестоносца — потрясение и гордость в тот же момент. Заинтересованный слушатель ожидал, пока человек с большой дороги скажет что-то еще, шаркая ногой в латном сапоге, и навостряя уши, но ветеран сказал так:       — Я не помню, что произошло дальше. Помню только, что когда я открыл глаза от внезапно наплывшей от ража пелены, перед нами предстала гора истерзанных обрывков отдельно и беспорядочно лежащей плоти и много, много побуревшей вязкой крови на полу, в которой мои сапоги буквально утопали. Рейнальд сидел теперь посреди оторванных конечностей, закрыв лицо руками: горько потерять единственного человека, который понимает тебя, помимо развязного друга, который приносит тебе одни лишь неприятности вроде погонь и арестов.       — И… Рейнальд так и сидит целыми днями в Монастыре, молясь? — Ричард перебил ветерана, хотя и понимал, что это невежливо; но любопытство было сильнее прочих чувств.       — Он всегда был набожным, — Дисмас произнес это сразу же, как речь крестоносца оборвалась, — Но теперь его поведение усугубилось еще более. Я не могу точно сказать, как он себя чувствует после всего. Столько времени прошло… но такое не забывается…       Ричард вздрогнул: неестественная судорога прошла по его щеке, как только его коснулся луч солнца, который просвечивал даже мутные облака. Но только вопрос в том, какой это был луч… он был неестественный. Алый, словно жгучий огонь той самой свечи, которую Оккультист Ха-Ёш постоянно носит с собой, он не предвещал ничего хорошего. Когда же крестоносец снова глянул на то затуманенное облаками небо, он увидел, что на месте взошедшего над горизонтом солнца красуется багряное округлое пятно, которое растекается также и черноватыми тонами, делая все то, что должно быть синим или серым, похожим на свежую кровь. Солнце только начинал закрывать черный диск, как это бывает при затмении, но он как будто остановился на том месте, и не хотел сдвигаться с места. Мрачное положение небесных тел застыло…       — Изволь, — Дисмас спокойно прокомментировал произошедшее, в очередной раз втягивая дым трубки, — Это наш «полдень». Прошу любить и жаловать…       — И… — крестоносец щурился от странного света и не хотел воспринимать действительное за желаемое, — Всегда у вас так?       — Началось после первого похода в Темнейшее Подземелье… теперь каждый день одно и то же. Вон, видишь, как толпа пугается. Все как всегда бегут по домам, предвещая «Гнев Божий»… все они боятся, вот только невесть чего. «Отче Наш» не спасет нас от тех ужасов, которые таятся везде. Если ты приглядишься, то все то, что кажется тебе обыденным, станет для тебя ужаснее всяких представлений и стереотипов. Однако, прощай. Мне нужно уладить кое-какие дела с местными контрабандистами и выкупить табаку хотя бы щепотку. А ты…       Дисмас достал из кармана своей куртки какой-то серебряный медальон на цепочке и вложил его в руку Ричарда, сказав при этом, чтобы тот присмотрел за этой вещицей, но не открывал ее; Разбойник пошел по тропе вниз, к городу, а вскоре и вовсе скрылся между темных троп и улиц…