Темнейшая Область (Том 1)

      Как мало понадобилось, чтобы вернуть человека к жизни. Какая малость была необходима для того, чтобы возвратить ту прыть, ту быстроту, ту легкость, те амбиции… всего несколько слов совершили то, что не сделают кожаные ремни и пытки.       Дикарка, несвойственно для самой себя, погружалась в размышления, и каждый раз, как это случалось, ей живо представлялся образ Рамиля, казавшегося ей таким милым. Это он вернул ей живость и дал ей надежду. Уже прошло время, много времени, а она все думала — не могла прекратить мыслить; лицо ее было холодным и сосредоточенным на этой думе.       Она не оглядывалась. Не думала, что кто-то осмелится потревожить этот блаженный сон или даже бросить ей вызов. Герата не слышала ни звука вокруг себя — ею не были ощутимы лай собак и стук лошадиных копыт, который смешивался иногда в однообразный топот. Дикарка спала на ходу…       Скоро она даже ничего и не видела, а различала дорого лишь в трех или пяти шагах от себя…       Вот она пришла к колодцу — криво вырытой в сухом грунте посреди очередного переулка яме, обложенной каменными кирпичами и прикрытой сверху дырявой, грубо сколоченной треугольной дощатой крышей на косых подпорках. Тот, что на главной площади, давно уж пересох, и беднягам приходится плестись сюда -- в глубь ветвящихся и извилистых улиц; хождения часто отнимают много сил, но сейчас Дикарка этого не заметила. Если посмотреть вниз, то кроме кромешной темноты и спускающейся вниз веревки нельзя было увидеть ничего. Вода была так глубоко, что тот приятный холод, который обыкновенно исходит от нее, на поверхности ощутим не был.       Герате удалось зачерпнуть немного мутной и сорной влаги и поднять ее наверх в прогнившем и покрывшемся соленым синим мхом деревянном ведре по не менее почерневшей едва не порвавшейся оттого веревке. Дикарка стала смывать расплывшуюся на ее лице раскраску, отчего вода, и без того неясного цвета, покраснела…       …Но Дикарка скоро увидела, что все вокруг тоже приняло оттенок багряного. Её это удивило не сильно, поскольку полдень в Гамлете, с солнечным затмением и кровавым освещением стал обычным явлением для каждого жителя города.       Влага, засоренная ошметками и крупицами песка, оставила лицо почти сухим. Утерев его, Герата почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. И чувство это, спровоцировавшее тот факт, что она резко повернулась кругом и глянула себе за спину, не оказалось напрасным…       Прямо перед ней стоял тот самый высокий человек.       Алый парадный камзол с золотыми застежками спускался ниже колен, руки человека были скрещены перед грудью, ноги расставлены чуть шире ширины плеч. Во всем — в складках, в небольших царапинах на грубой жесткой ткани, в позе самого мужчины, чувствовалась сосредоточенность, задумчивость, усталость и вялость, потерянность, а кроме того — странный комфорт покоя.       Волосы этого человека были светлее, чем бурые, и темнее в большой степени, чем русые, и плавно переходили в рыжий, красный, а может быть и слегка золотистый цвет. Под странным освещением закрытого черным диском багряного небесного светила, вызывающего обычно день, нахмуренные очи мужчины скрывались престранной тенью. Рот и нижнюю челюсть надежно и густо покрывали усы и борода.       Подбородок сонного и будто пробужденного от долгой усыпляющей и вгоняющей в небытие думы лица несколько выпирал вперед, но не острил. Сама голова была высокой, с выпуклым и немного округлым лбом с отчетливо видными на нем морщинами.       В общем и целом все — руки, барабанящие пальцами по широким и свисающим вниз рукавам камзола, не издавая при этом ни звука, выражение лица и стойка, указывали на длительное и томительное ожидание. Будто продолжалось это скучное молчание не секунду и не две, и даже не минуту, а где-то чуть меньше, чем сама Столетняя война, которая, впрочем, названа была так только для красоты слога…       Дикарка вскинулась, ощутив буравящий взгляд стоящего теперь прямо перед ней человека, и немного отпрянула назад, уронив ведро обратно на глубокое дно колодца. Она хотела затем метнуться в сторону, но застыла на месте, сглотнув слюну. Мысли из головы исчезли — сказать было нечего…       — Герата… — Потомок опустил руки и, не спуская глаз с Дикарки, грубым и сухим басом спросил, — что случилось?       Она замешкалась, но все-таки машинально воскликнула:       — Господин!.. — она начала и продолжила говорить быстро на одном дыхании, — прошу извинить меня за учиненные в вашем присутствии непристойности!..       — Что? — «Господин» приподнял левую бровь, а правым глазом прищурился, будто не понимая смысла сказанного; на самом деле он все прекрасно ведал.       — Когда вы… — Герата отвела взгляд в сторону, ощутив давно забытое ею чувство неловкости, — когда вы проходили мимо Главной площади, вы застали нас с Рамом… обещаю, такого больше не повторится…       Человек в красном камзоле развел руками, но вскоре вернул их в прежнее положение, пожал плечами и хмыкнул:       — Я лишь размышлял над тем, что памятник моему Предку, впрочем, как и все остальное, нужно восстановить. Это один из тех случаев, когда время само ничего не сделает. К вам с Рамилем это не имеет никакого отношения…       Дикарка выдохнула с облегчением:       — То есть, вы хотите сказать…       — Меня совершенно не волнуют ваши выходки и ваша личная жизнь. Для меня главное, чтобы каждый из вас приносил какую-то долю пользы. От этого зависит судьба врученного мне города и его окрестностей. Мой Предок учинил Хаос и Безумие, я же сам должен бы во всем разобраться и все исправить. Однако я не смогу победить непереходящие тени без вас. Каждый из вас — по-своему герой. Каждый потерян и каждый по-своему силен.       «Путь ясен. Нужен лишь дух, чтобы его преодолеть…»       Очерченные ранее темной дымкой глаза Потомка стали проясняться — глубокие серые очи с золотистым ореолом вокруг расширенных зрачков; белок как будто немного пожелтел от времени. И хотя навязывалась мысль, что на эти глаза вот-вот навернутся хоть небольшие, но все-таки слезы, они оставались будто искусственно высушенными.       Мужчина в парадном камзоле глубоко вздохнул, опустив на время свои веки:       — Мир меняется, — Потомок снова открыл глаза и мельком улыбнулся, что не было заметно из-за его бороды и усов, — люди меняются. Очерки, контуры, строки, буквы, слова — меняется все. Происходит длительная эволюция чувств, понятий и мировоззрений. Изменился также и я, изменился в корне, ведь человеческая сущность податлива, хоть и не полностью деформируема. Ужасы и кошмары приглушили во мне человеческое, хоть и не уничтожили его полностью. Само время научило меня извлекать наибольшую выгоду из плачевного положения вещей. Управляя этим городом, я начал видеть мир с совершенно другой точки зрения…       Человек в красном парадном камзоле тяжело вздохнул и, заметив, что северянка слушает его с интересом, и ждет, что же он скажет дальше, не стал ее заставлять долго ждать:       — Если глянуть на любую вещь под иным углом, можно увидеть нечто, отличное от действительности…       — К чему вы клоните? — Дикарка слегка наклонила голову на бок; бледнота от жути пропала с ее лица, но не окончательно.       — Это я к тому, — Потомок извлек из кармана камзола небольшой кулон из вырезанной из серого дерева фигурки на медной цепочке, и протянул его Герата, — что я хочу отдать тебе эту вещь…       Герата взяла в руки украшение и, недолго думая, надела его себе на шею; по коже прошла заметная дрожь в виде мурашек — девушка дернулась с улыбкой, которая ни с того ни с сего расплылась на ее лице.       — Чувствуешь? — «Господин» снова скрестил руки перед грудью, продолжая смотреть на Дикарку.       — Ага, — та потерла руками в перчатках, окропленных засохшей краснотой, бледную кожу предплечий, — Приятно ощущать себя сильнее.       — Теперь ты, похоже, понимаешь, о чем я… — Герата кивнула в ответ, и тот продолжил говорить не без энтузиазма и не без гордости, — каждая найденная вами безделушка обладает определенными загадочными свойствами. Используя их, вы сможете получить некоторое превосходство над противниками. Забавный факт в том, что порой эта сила противопоставляется некоторым слабостям. Например, теперь ты более уязвима к кровоточащим порезам. Но это не делает тебя слабее, если у вас будут средства, чтобы противостоять такой невзгоде.       — Я поняла, — девушка кивнула снова и улыбнулась, глядя Потомку прямо в глаза, — Как я могу вас отблагодарить?       — Я как раз хотел спросить тебя кое о чем… — теперь уже человек в красном камзоле ненадолго отвернулся, снова принявшись барабанить пальцами, отстукивая ежесекундно странный ритм.       — Говорите, — звонкий голос вышел изо рта девушки, словно птица, что трудно было не заметить.       — Не помнишь, где ты в последний раз видела Ричарда?       — Ну… — Дикарка стала судорожно припоминать все моменты вчерашнего вечера, отчего у нее невольно вырвался небольшой неловкий смешок, — это тот крестоносец?       — Да, — Потомок серьезно посмотрел на девушку, повернувшись к ней лицом, снова слегка нахмуриваясь.       Вспомнив свое поведение в Трактире, девушка покраснела от стыда, который, скорее всего, более не повторился бы с того самого момента, как ее утешили от мысли, что она ничего не стоит, которую она сама внушила себе даже притом, что это было в корне неверно. В любом случае, следует отметить, что припомнила она все это так ясно, что чувство это снова оказалось сильно; причем осознание этого, дотоле ей не ведомое, вызвало отвращение к себе в прошлом.       — В последний раз… — с расстановками заговорила она, все больше покрываясь горячим потом и румянцем, — Я видела его в трактире. Он разговаривал с Дисмасом и Рамом. А потом… в общем, я видела его недолго.       — Ясно, — Потомок покачал головой и кротко ухмыльнулся, оглядываясь по сторонам.       — А зачем он вам? — Герата поинтересовалась этим, стараясь своими глазами уловить взгляд «Господина» в парадном камзоле, что удавалось ей сделать крайне трудно.       — Мне бы хотелось с ним кое-что обсудить, — Потомок снова посмотрел на Дикарку, медленно моргнув, — это очень важно. Это должно коснуться не только его, но и всех жителей города в целом. Нужно бы собрать очередной поход…       Глаза Дикарки загорелись. Она взвизгнула, рванула с места, и чуть было не бросилась на шею своему Господину, но тот успел выставить ладони вперед, задержав ее.       — Возьмите меня! Возьмите, прошу! Умоляю! Я устала! Устала тут сидеть! Устала бездельничать! Возьмите меня в поход! Пожалуйста!..       Сияние в очах не прекращалось. Она все упорнее и упорнее просила своего Господина об «одолжении» и уверяла его, что прекрасно справится с очередным порученным ей заданием. На это Потомок только хмыкнул и продолжил слушать, как та перед ним распинается, чуть не плача, внимательно разглядывая каждую извилину и складку на ее кожаной броне и черты ее бледного и красивого тела. Трудно сказать, что было тогда в его голове, когда он останавливался взглядом на очередном промежутке между плечом и предплечьем той, что уже закрывала лицо руками, и размышлял вслух, рассматривая мускулы Дикарки:       — Взять… или не взять? Хм. Может быть, все-таки она справится… ну да, я же дал ей кулон. А хотя… нет, возможно, что нет. Или рискнуть?..       И вот он уже задумался так сильно, что не заметил, как та стояла уже совсем близко к нему, подняв голову выше, чтобы только поймать взгляд своего Господина, и продолжала выпрашивать. После тяжелого и глубокого вздоха на черством лице прорезалась широкая улыбка, уже более заметная, чем прочие другие проявления мимики его бесчувственного лица, всегда задумчивого и немного сонного…       — Герата…       — Да? Что? — ей уже было невтерпеж услышать для себя дальнейший свод указаний и распоряжений, и она широко раскрыла глаза, продолжая это ожидание и сдерживая негодование всеми доступными на тот момент способами; скоро она рванула с места, хохоча, когда услышала из уст человека в красном камзоле:       — Беги к Смотрителю… — Потомок остался возле колодца и обернулся, чтобы посмотреть ей вслед…

***

      Ричард понял многое, если не все. Он осознал то, насколько велики были переживания Разбойника. Собирая его прошлое по крупицам, скоро можно будет выстроить настоящую картину жизни, которая подскажет истинное обличие этого человека — оптимистичного, с частой переменой настроения и дурными привычками. Вопрос крестоносца заключался лишь в следующем: что это за медальон, который передал ему Дисмас? Если он попросил его за ним присмотреть, значит, это что-то важное. Какая-то неотъемлемая часть его самого, за которой он велел уследить. Не открывать медальон — значит не узнать, что же такого там внутри, чем человек с большой дороги так дорожит. Но долг превыше любопытства, и рыцарь быстро гонит эти мысли прочь…       «Пускай, — думал он про себя, оглядываясь по сторонам и убирая медальон в походную сумку, — Лучше будет, если я не узнаю, что внутри. Но я догадываюсь, что это…»       Окропляемые красным светом, доспехи сияли багровым блеском, необычным для них. Сколько лет он прошагал в них, сколько битв пережил, какой великий поход прошел, ни разу не было такого. Он не помнил ни одного дня, когда бы железо так сверкало, так таинственно и зловеще, навевая странную мысль о том, что вскоре должно произойти что-то ужасное. И эти мысли его не просто не покидали, а не хотели покидать вовсе, не давали ему покоя и принуждали все чаще менять направление движения.       Ричард не знал, куда идти. Ему все улицы, все покореженные дома, все избы с проломленными крышами и все дороги, вытоптанные случайно, казались одинаковыми. То тут, то там пройдет какой-то калека, здесь проедет телега, нагруженная телами умерших от болезни людей… снова телега с трупами. Все однообразно и мрачно, везде одно и то же. Весь город сер и уныл, впрочем, как и всегда. Не бывает дней, когда его жители бывают поистине веселы, разве что в день премии за из нелегкую. Но такая участь, разумеется, постигает только особ знатного рода, а уж точно не простых тощих работяг…       Не бывает такого, что человек не испытывает хоть какое переживание, пусть даже и самое малое, в том случае, если он теряет дорогу. Так и хочется в сердцах восклицать, оглядываясь по сторонам и томно вздыхая: «Ах! Какой ужас! Я же заблудился! Куда мне идти?!..» И в то же время нужно как-то выходить из положения. Нужно найти тот путь, который считаешь истинно верным — положиться на интуицию и собственные предположения, предпочтения, а быть может, даже и самые смутные догадки. Никогда не знаешь, если избранная тобой дорога окажется единственно точной конкретно в твоем случае.       Ричард не мог и предположить, по какой тропе пойти. Он не видел никаких причин сворачивать куда-либо за угол, но в то же время не мог и понять, какой смысл продолжать идти вперед, по широкой улице вдоль разрушенных зданий. Осмотрев все стены и крыши достаточно, он окончательно удостоверился в том, что совершенно не знает, где он и как ему быть, и смутное предположение переросло постепенно в непреложное истинное…       Этот медальон все не давал покоя Крестоносцу. Ему казалось странным, отчего Дисмас так легко доверил ему такую важную для него вещь. Хотелось достать из сумки украшение, открыть и посмотреть, что же там, внутри… может быть, чей-то портрет? Или это часы? Или же навигационный компас? Много что можно поместить в такую незначительную и почти незаметную вещь, как медальон на цепочке. Странно также было то, что Разбойник так просто хранил его в кармане, не опасаясь, что кто-то может его украсть…       И вот рыцарь уже останавливается и начинает думать. Оглядывается по сторонам — никого. Впереди — пусто. Слева и справа никто за ним не наблюдает. Можно понадеяться на чудо — авось никто не узнает, что Ричард изведал содержимое медальона. Воспоминания о несдержанных обещаниях, конечно, не из приятных. Но ни один из моральных запретов и религиозных канонов не может воздержать человека от того, чтобы раскрыть секрет своего ближнего…       Это же медальон самого разбойника Дисмаса! Легендарного человека, единственного в своем роде, героя города! И теперь он в руках у Ричарда. Весь, полностью, со всем своим блеском серебра, с крышкой, с цепочкой. Уже уготованный для того, чтобы быть открытым, он манил всем своим существом, искушая рыцаря совершить это ужасное действо…       Долг и обещания, а кроме того любые прочие слова, сказанные в момент истины, теряют свою силу там, где появляются человеческие желания, противостоящие ему в достаточной для этого мере…       Любопытство чуть было не взяло верх, как вдруг…       — Ричард! — чей-то басистый и сухой голос окликнул его, принудив обернуться…       — Кто ты? — крестоносец посреди улицы, обрамленной руинами, приметил человека средних лет в красном парадном камзоле, который приближался к нему медленным шагом; поймав взгляд Потомка, рыцарь дернулся, поворачиваясь уже всем телом и роняя сумку.       Мужчина не отвечал, подходя все ближе, и только, стоя прямо перед Ричардом, молвил, не отрывая от него своих затемненных серых глаз с золотистым ореолом вокруг зрачков:       — Нет причин беспокойству. Я владелец этого города. Имя мое тебе знать не обязательно…       Мысли из головы разом пропали. Исчез любой слог, которым стоило заговорить в присутствии слушателя. Язык онемел, остались только странные мычащие звуки, затмевающие смысл сказанного и заглушающие любой членораздельный звук. Скоро, однако, сознание снова начало проясняться:       — Хм. Так это Вам я обязан подчиняться? — сумел выдавить из себя Ричард, как его собеседник произнес:       — Да. Ты можешь называть меня как угодно — Господин, Лорд… меня не особенно напрягает, как ко мне будут обращаться. Главное, чтобы вы все знали свои обязанности.       — Что вам понадобилось от меня сейчас? — крестоносец никогда не любил любезности, но знал, как следует вести себя в присутствии почетных гостей в Монастыре, а потому старался быть как можно более вежливым.       Потомок поправил рукав своего камзола, более широкий, чем его собственная рука, в полтора, а может быть, даже и в два раза. Отряхнув его, он тут же странно ощутил себя. Ему что-то привиделось, и показалось так ясно, что тот не смог бы это во всей полноте описать. Молча, человек скрестил руки перед собой и оглянулся, отведя взгляд от Ричарда, но затем вновь повернул голову в его сторону.       — Не здесь. Пройдем ко мне в коттедж. Там и поговорим, — проговорил он на удивление кратко, но разборчиво; Потомок пошел по улице достаточно медленно, чтобы рыцарь мог поспеть следом…

***

      …Тяжелая деревянная дверь с задвижкой отворилась с трудом. Ричарду пришлось приложить усилие, чтобы сдвинуть ее с места. Перед крестоносцем открылась просторная прихожая, стены которой были увешаны странными пурпуровыми гобеленами с золотой вышивкой. Пол устилал кроваво-красный ковер с синими цветами, обрамленными в середине всей этой мастерской работы золотистым ореолом, отвитым лозами тех же фиалок. К потолку была прилажена серебряная люстра на цепочке с несколькими горящими теперь восковыми свечами, расположенными по кругу.       Рыцарь хотел было начать снимать доспехи, но Потомок предупредил его, что этого делать не стоит, и предложил ему альтернативу вытереть грязь с сапог о ковер. Разумеется, крестоносец себе такой роскоши не позволил и, уложив броню и меч на скамье у выхода, оставшись в домотканой, но добротной льняной рубахе, в заплатанных черных штанах и обычных, но ладно изготовленных темного цвета ботинках. Суму с поклажей он также оставил на той же лавке.       Закончив со всем, Ричард огляделся, удостоверившись притом, что остался один. Господин ушел, оставив дверь чуть притворенной, но за ней ясно виден был длинный освещенный коридор с множеством дверей, а кроме того двумя поворотами и винтовой лестницей наверх в конце него. Здание казалось внутри намного большим, чем снаружи, и, глядя на длинные проходы и обилие комнат, в этом было нетрудно убедиться.       — Пойдемте, — послышался сухой басистый голос Потомка, — Гостевая комната по коридору направо…       — Всенепременно, — оборвал Ричард, лишь спустя секунду осознав, что его, в общем-то, никто не услышал…       Он быстро вышел в коридор, пройдя сквозь дверь и оказавшись окутанным светом. Свет был везде — подсвечники висели на стенах, прилаженные железными держателями и крючьями, люстры висели над головой, свечи стояли на тумбах. Подозрительное обилие сияния и мерцания вызывало одновременно странное беспокойство, но сама желтизна свеч и огня бодрила своей ясностью.       Желая было быстрыми шагами пройти мимо высокого дорогого зеркала в позолоченной раме с завитушками, крестоносец почувствовал странную, и вместе с тем ничем не обоснованную необходимость остановиться и взглянуть на свое отражение. Нужно сказать, странные вещи эти зеркала. Так и хочется порой принять самодовольную позу, ехидно улыбнуться и молвить: «Эх, до чего же я хорош!» И в то же время кажется неестественным, что каждый из нас, видя свое отражение, считает себя неистово величественным, и превосходящим всех остальных по всем качествам физическим и умственным.       Бывает, впрочем, что порой зеркало передает не ту величественность, а совершенно иные ощущения. Всякий блик может вызвать скорбь за себя и пробудить не чувство собственного достоинства, а, напротив, ничтожность. Видеть свое отражение не значит видеть самого себя. Лучше зеркала тебя покажут другие люди, которые способны говорить, мыслить, общаться с тобой и делать тебе комплименты, выдвигать справедливую критику и хвалить. А тот, кто не готов к оценке окружающих, так и продолжит смотреться в зеркало, надеясь, что это как-то спасет его от одиночества…       Уже успевшее кое-где испещриться морщинами, лицо Ричарда предстало перед ним, напомнив ему шрамами и заметной для него самого сединой в волосе о былых временах, небольших боях и кровопролитных схватках. Задержавшись уже достаточно, рыцарь подумал, что ему было бы лучше, если он пройдет дальше и пойдет по коридору направо. Совестно было заглядеться на изящные, но притом неприметные вещи и продлить и без того долгое ожидание Господина. Ричард направился вдоль по коридору и повернул направо, ускорив свои шаги с тяжелой поступью на недолгом пути к дверному проему…       Гостевая комната тоже была просторной, и, когда Ричард переступил порог открытой двери с закругленным верхом, он был удивлен роскошностью убранства. Вычурность сервиза и приборов много превосходила все то, что крестоносец мог увидеть, просто совершив прогулку по улицам города. В фарфоровую чашку, стоявшую на столе на белой салфетке, уже лился горячий чай. Напиток отдавал теплом и характерным влажным прозрачным паром. В стене горел высокий каменный камин. В топку была подброшена исписанная чернилами бумага, в одном из углов адского пепелища догорал пожелтевший от времени конверт. Внутри горели письма, обращаясь в темно-серый слегка дымящий горячий прах, уничтожаясь. Тлен принуждал огонь бушевать с большей силой и тот охватывал теперь сухие поленья в глубине.       — Прошу, — пригласил Ричарда Потомок, утирая теперь руки полотенцем, — садитесь…       Усевшись на резной деревянный стул, давно еще покрытый лаком, гость обратил внимание на висевшие на окрашенной в серый цвет стене деревянные часы с золотыми причудливыми узорами по углам. Коробка с дверцей, за которой из стороны в сторону метался в такт тиканию маятник, с циферблатом и двумя стрелками привлекла внимание рыцаря. Это была неописуемая роскошь для такого захолустья.       — Красивые, — заметил Ричард, указывая на них рукой, стараясь притом быть аккуратным, чтобы ничего не задеть.       — Генрих привез их с собой, — произнес Господин, зачем-то начав теперь рыться в серванте рядом с высоким окном, зашторенным пурпурными занавесками, — Он сказал, что не может с ними расстаться. Это самое дорогое, что у него есть. Он часто ходит их проверять, сам заводит. Бережет как зеницу ока. А потому и доверил их мне. Трудно представить, как он поведет себя, если с ними что-нибудь случится. Проверять мы это, конечно же, не будем…       Ричарду было известно, что Генрих исключительно любит деньги, а еще больше — дорогие вещи. Он, когда тот еще был ростовщиком в его родном городе, часто замечал, как будущий Смотритель обирает нищих должников, буквально обкрадывая их, только бы нарастить свои богатства. Сам крестоносец, видя пороки духовенства и зажиточных подданных короля, был убежден в том, что золото — не самое главное в жизни. Вряд ли, впрочем, его заклятый неприятель мнение это разделял…       Знакомое явление излишнего расточительства на пустяки не вызывало теперь у испытавшего от него достаточную за всю жизнь отвращение Ричарда никаких чувств либо эмоций. Время часто выучивает человека смиренно принимать сложившееся положение вещей даже в том случае, если самого его оно в корне не устраивает. За маской лицемерия — лестной учтивости ко всякому и ложного доверия ко всем без тщательного отбора, можно скрыть ненависть, алчность, похоть, жестокость, коварство, обиду и злобу…       Упрятать за маскарадным костюмом можно все, что угодно. В глубине души можно испытывать искреннее, почти несдержимое влечение и побуждение к убийству. Без подходящего случая остается только стоять, запотевая от ярости, краснея от стыда, вскипая от злости, и видя, как обидчик ухмыляется, сжимать кулаки, но не делать замаха, а только часто мысленно себе повторять:       «Пусть живет пока…»       Сдержать можно любое гнусное побуждение, если сам человек на то способен. Коли считаешь нужным — можешь в свою очередь и простить обидчика. Бог весть, что случится, если ты этого не сделаешь. Но как задушить прекрасный порыв?       Единственное, что немногие сумеют принудить себя сделать — отказаться от своих теплых чувств.       Нельзя просто так заставить угаснуть этот пылкий пламень, пусть даже если того от нас требует ситуация. Невозможно, даже на время, позабыть о тех радостных моментах, которые принесла нам искренняя симпатия к человеку. Убить такое чувство может только более сильное горе и переживание…       Или…       Есть другой выбор. Конечно, можно пойти прямой дорогой, и поведать о своих самых сокровенных желаниях и мечтах прямо в лицо. Но существует нечто, что может порвать любую связь, даже самую крепкую, будь то вражда либо дружба, любовь либо ненависть. То есть главный ограничитель, заложенный в нас природой, но нами же развитый, чтобы уберечь нас от всяческих несчастий. Имя ему — страх…       Неожиданно, в голове мелькнуло воспоминание о Мико. И снова Ричард сумел многое понять. Сознание представило взору её образ, и живо припомнило крестоносцу тот миг, когда та жалобно жалась к нему и плакала от обиды, как малое дитя. Осознавая, что, вероятно, опасения эти были правдивее, чем когда-либо в прошлом, рыцарь получил в мозг резкий удар беспокойства. Мысль была противоречива. Возникало ощущение, что арбалетчица долго будет опасаться сделать свой шаг, не будет знать, как высказаться, как мельком указать на свои чувства, каким образом украдкой сделать робкую попытку. В то же время смутное сомнение терзало Ричарда. Несмотря на видимые видные чувствительные впечатления, рыцаря бестолково угнетало предположение, что где-то в его доводы закралась ошибка…       И как всегда мысли о недавнем прошлом углублялись, перерастая в видения, пересказывавшие ему время, когда его родственники и семейство были еще живы. Он скоро припомнил также гибель своей дочери, ее детский плач, крик и жалобные стоны. По коже прошла дрожь, зрачки резко сузились от осознания безысходности; сердце забилось чаще, кулаки сжались, но напрасно: рыцарь был абсолютно бессилен.       Он теперь не знал, как поступить. Родные и близкие родственники мертвы. Любой оплот, к которому он мог бы возвратиться и пристать, был давным-давно уничтожен кровожадно и безжалостно. Но то, как он повел бы себя, зависело только от него самого. Чувства притуплялись тем больше, чем больше проливалась кровь, чем больше она обагряла лезвие меча и чем больше плоти сгорало. А Ричард все больше грубел, все больше уставал от войн и яростных метаний. Надоедало все, хотелось тишины, покоя и идиллии. Но ведь душа его к этому неспособна…       Другого не остается. Он — воин, и ему воевать должно. Но главная, настоящая война не между людьми. Война в каждом человеке, внутри него, в душе, в сознании, в каждом бьющемся сердце.       Война всегда одинакова — огонь, кровь, слезы, разрушение и смерти. И все продолжается до тех пор, пока мудрые лидеры, наконец, не сядут за стол переговоров…       Чтобы победить войну, нужно развязать другую — войну внутри каждого человека и войну сплотившихся людей. В одиночку человек, как песчинка, сокрушится — он повалится с ног и опустит руки…       С минуту оба молчали. Тишина вокруг царила такая, что если что-то и слышно был — так это скрип дощатого пола, на котором стоял Потомок, переминаясь с ноги на ногу, и тикание часов, висевших на стене.       — А сколько ему лет? — внезапно поинтересовался рыцарь, заметив, что Потомок извлек из серванта бутылку вина и закрыл дверцу.       — Сложный вопрос, — человек в красном камзоле подошел ближе к сервированному и накрытому белой скатертью столу и поставил на него бутыль, — Если честно, мне самому любопытно. Он никогда не отвечал мне на этот вопрос. А Ха-Ёш сам не говорит точно. Совершеннейший гипокрит в последнее время, не находите?       Потомок протянул крестоносцу наполовину заполненный бокал вина, но тот помотал головой и возразил такими словами:       — Боюсь, мне придется отказаться, — Ричард нахмурился.       — Но отчего же? — Господин поставил бокал на стол рядом с крестоносцем, но тот снова холодно и резко обронил:       — Сначала поговорим о деле.       Выйдя пару секунд спустя из состояния глубокой озадаченности, которая проявлялась также и на его безжизненном лице, Потомок молвил:       — Да. Точно. Я же хотел дать тебе поручение.       — Говорите, — Ричард со спокойным и ничего не выражающим лицом отпил немного чая без сахара, который уже начинал понемногу остывать, из чашки подле него.       На лице человека в красном камзоле ненадолго нарисовалась улыбка.       — Дело вот в чем. В Руинах снова появилась серьезная угроза. Судя по полученным мной донесениям из окрестных земель и отчетам Смотрителя, какие-то люди в растрепанных обмотках якобы предсказывают суеверным людям их судьбы. Не всегда, впрочем, верно. Тем не менее, в дистриктах и в самом Гамлете участились случаи наложения горожан на себя рук. Я подозреваю, чьих это рук дело. В древних залах некогда владений моего Предка обосновался Пророк. Задачка как раз по зубам для отряда таких новобранцев, как вы с Мико. Единственное, что может препятствовать продвижению по коридорам — скелеты, сектанты и безумцы. На верхних этажах вы вряд ли сможете наткнуться на что-нибудь серьезное. Однако в любом случае мой совет заключатся в том, чтобы проявить осторожность, ведь это ваша первая вылазка…       Разум припомнил, как вела себя арбалетчица, когда они проезжали мимо Старого Кладбища. Нет, совершенно точно он не допустит, чтобы что-то случилось с ней в этих темных залах. Но в то же время он не знает, есть ли у него возможность заменить её. В голову как всегда крадутся мысли…       — Думаешь? — спросил Господин у крестоносца, постукивая пальцами по поверхности стола, — Да, эта обстановка действительно располагает к размышлению. Вообще-то, думать — не лучше, чем делать, но порой случается, что нужно бы и осмыслить происходящее вокруг нас. Нередко мы не обдумываем свои действия перед тем, как совершить поступок. Это приводит к необратимым последствиям. С некоторых пор я научился действовать избирательно, основываясь не на собственных желаниях или побуждениях. Конечно, скажете вы, намного проще сперва компульсивно сделать, а уж потом мыслить, на тот случай, если от решения возникла проблема. Но посудите сами: не лучше ли стараться избегать проблемы в самом начале? Пусть даже выбрать выгодный путь сложнее, чем принять решение спонтанно, это позволит многое предвидеть…       — Я не хочу ей рисковать, — чашка с чаем без сахара успела опустеть, пока Господин объяснял суть задания, — Мико боится мертвых. Не переносит вообще все сверхъестественное. Опасаюсь, как бы с ней что-нибудь не случилось…       — Я не настаиваю именно на таком выборе. Собери группу по своему усмотрению…       Господин покосился взглядом на дверной проем так, словно в нем кто-то стоял, замерев в ожидании. Возникало чувство, будто некто неподвижно отвечает на взор человека в красном камзоле, одобрительно кивая и ухмыляясь. Усмешка переросла в улыбку, и Потомок совершенно точно ощутил необходимость как можно скорее отойти; это был призыв к неясной для крестоносца спешке. И хотя Ричард окликнул Лорда, тот не повел и ухом, и уже спустя пару мгновений переступил порог двери и скрылся из виду…       Звук удаляющихся шагов затух, а вскоре пропал совсем. Гробовую тишину нарушали злосчастные часы, которые мешали возникновению в голове мыслей много более грандиозных, чем мимолетные вспышки интереса. Монотонное покачивание маятника с характерным звуком убаюкивало и рубило под корень всякую думу, пусть та даже еще лишь зарождалась.       Огонь в камине все больше тускнел, а других источников света в комнате не было. Ричард подумал, что для лучшего освещения стоит отодвинуть шторы. Но едва тот коснулся занавесок обнаженной рукой, рыцарь резко отпрянул и повалился на пол при виде чего-то ужасного. Нечто, висевшее в воздухе под искаженным косым углом, сильно напоминало Смотрителя. Пурпурное одеяние было во многом порвано, и оттуда хлестала бурая желчь; четверть головы справа ото лба отсутствовала, а вместо нее, вспухая, раздувалась изрешеченная мелкими кровоточащими отверстиями розоватая плоть. Крестоносец зажмурился, но видение представало перед его даже закрытыми глазами и никак не хотело проходить…       — Ричард? — как всегда сухой голос Потомка пробудил рыцаря от миража, заставив его очнуться за столом; окно было занавешено, а Господин преспокойно сидел на стуле и попивал вино из бокала, — Что? Уже уходите?       Лорд не отрывал взгляда от крестоносца, но Ричард как будто не слышал. Он вскочил, да так, что стул с шумом ударился о пол. Пара резких шагов и рыцарь оказался в проеме двери. Выскочив из гостевой комнаты, он захлопнул дверь и бежал по коридору в прихожую.       Скорей, скорей убраться отсюда! Быстрей покинуть это проклятое место!       Доспех на тело, шлем на голову, суму через плечо, меч в руки и вон из дому!!!

***

---Выдержки из дневника Генриха Вильгельма--- Подпись: Caretaker Я окончательно потерялся. Я потерял все: деньги, рассудок, чувство времени. Я даже забыл, какой сегодня день недели. Это ужасно! Все ужасно. Ужасно все вокруг. Но все это достаточно привычно. Господин, однако, никогда еще не был таким странным. Он помрачнел после последнего своего повеления отправить четверых в Темнейшее Подземелье. Помрачнел окончательно, и если раньше его можно было хоть как-то развеять или развлечь радостными вестями о новоприбывших, то сейчас… кажется, это вряд ли поможет. Да что тут говорить, разом все поменялось! Люди стали какие-то неразговорчивые; куда-то девалась вся приветливость и честность. Остается только гадать, что они там делают, сидя по домам и закрыв двери и захлопнув ставни. Бывало, подойдешь к порогу, а оттуда слышатся плач, жалобные стоны и рыдания. Хе. Должно быть, они хотят поскорее убраться отсюда. Ну оно и понятно, ведь Гамлет — уж точно не люксовая гостиница. Приходится считаться… со всеми невзгодами и трудностями, так сказать. Даже я, похоже, начал чувствовать в себе подозрительную размягчающую скорбь. Интересно бы знать, к чему это все. Вне всякого сомнения, это что-то связанное с Хлоей. Но почему я все время о ней думаю? Какого черта?! Что со мной происходит?! Хрен знает. Вот это и страшно. Мне кажется, они все там сдохли… Я даже начал замечать странное отражение себя в зеркале. Какая-то <зачеркнуто, не разобрать>. Я, конечно, многое повидал за все годы пребывания здесь, но… <зачеркнуто, не разобрать> это?! Твою мать, с таким <зачеркнуто, не разобрать>, успехом и с ума сойти недолго! Потрясающее пугающее явление. Вино в баре уже не то, в карты и кости постоянно проигрываю… даже плотские удовольствия уже не тешат душу, как прежде. Толи девочки из борделя уже не те, толи я совсем одряхлел… А Уэйд вообще скотина. Сегодня (да хрен его вообще знает, когда, слово «сегодня» мало-помалу обращается в очень абстрактное понятие), как обычно, пришлось есть какую-то дрянь вместо нормального обеда, который обычно гарантировало мне служение моему Господину. Дела усугубляются. Если он подумает на меня, то мне, скорее всего, придет конец. Но ведь я-то ни в чем не виноват! Это все дурак Уэйд, это он разграбил наши последние сбережения!.. мне, разумеется, трудно было с самого начала на него подумать, ведь этот придурок был моим другом, но со временем все проясняется… Когда ходил осматривать окрестности в поисках изъянов больших, чем те, которые допускаются экстренными случаями вроде теперешнего положения, мне удалось почерпнуть ИЗРЯДНУЮ долю беспокойства, просто потому, что свет солнца, который вдруг появился из-за туч, был не каким-то иным, а, черт возьми, КРАСНЫМ! Когда я глянул на небо, то увидел, что алый диск закрывает другой — черный; наверное, это было луна. Как бы то ни было, я поспешил укрыться в стенах Монастыря, и мне удалось бы сделать это, если бы не толпа обезумевших страдальцев, которая кинулась врассыпную тотчас же, как возник этот свет. Мне было душно от осознания того, что я прячусь в стенах, где царит гнетущая святость, которая всегда вызывала у меня искреннее отвращение, переходящее в гнев. Не люблю я все эти церковные обряды и сборы… это же только лишнее расточительство!.. да как бы я никогда их не любил; я есть я, ко мне нет претензий на этот счет. И, как я также, и не будет. Прямо сейчас, когда я пишу это, меня постигает неловкая мысль о том, что за мной кто-то следит. Сглатывая слюну, начинаю надеяться, что это не всевышний, который наблюдал за мной все это время, и который пришел сейчас, чтобы забрать мою и без того прогнившую и пропахшую серой душу, и припомнить мне все мои грешки… Все обошлось, и было не хуже, чем в прошлый раз, когда в моем кабинете случайно погас свет от этой дурацкой старой свечки. Трудно было предположить, чем все это закончится, если бы не появился вдруг Господин и не впустил в комнату малую толику света, которой оказалось достаточно для того, чтобы прогнать это чертово чудище… до сих пор содрогаюсь от одной мысли о том, чтобы убрать этот подсвечник со стола. Та колонна в Монастыре, которую я проверял еще полгода назад, обвалилась окончательно. Знал ведь, что нужно было предпринять какие-то меры. Но что мы могли поделать, ведь если бы мы приняли эти самые меры, рухнуло бы пол здания! Кроме того — какой-то самодовольный гад упер одну из дорогостоящих икон (никто и не заметил, что она на самом деле была портретом, нарисованным известным художником, работа которого обычно оценивается не менее чем в десятки тысяч золотом). Вот такие вот дела творятся в нашем городе. Остается только вздыхать и пожимать плечами. Меня все-таки упросили подкинуть пару монет на пожертвование, что в конечном счете привело меня в крайнюю степень недовольства. Никогда не любил отдавать собственные деньги. Это как если от тебя оторвут большой кусок, и ты будешь всю оставшуюся жизнь ходить без него. Я не верю, что как-то можно жить без денег. Это бред. Без них можно существовать, но уж точно не жить. И как вы мне прикажете расставаться с золотыми монетами, если я точно знаю, что этот инок тотчас же нахлещется красным вином на эти деньги? Правильно. Никак. Это немыслимо. Я даже верить не хочу, что это ничтожество поведет себя как-нибудь по-другому. Вам меня никак не переубедить, вот хоть вы меня убейте… Хотя нет. Умирать мне пока нет смысла. После умопомрачительных затрат пошел проверять ситуацию в Лечебнице. Громкое название: «Санитариум»! А на деле — что? Вообще без понятия: пара кабинетов, несколько больничных коек, обрушившаяся башня, суматошные сестры и куча-куча тараканов. Мерзость. Гадость. Просто отвратительно. Все как обычно, ничего не лучше и не хуже. В завтрашнем отчете, пожалуй, так и напишу. Господин, правда, говорил, что на днях или раньше планирует сам сделать обход, но что-то мне подсказывает, что это произойдет совсем не скоро. Ну там, хрен знает, год или два спустя… Мои предсказания обычно сбываются… Мало-помалу начинаю понимать, почему Господин такой угрюмый. Может быть, ему просто наскучило расхлебывать кашу, которую заварил его батя? Нет, я, конечно, догадываюсь, что он ощущает. Но в его собственной шкуре мне побыть не удается. В конце концов, я — это я, а он — это он; мы двое — вещи совершенно несовместимые. Я совершенно точно знаю лишь, что он все еще во мне нуждается. Удивительно еще, как он еще меня терпит… Стенли как всегда не в особенно ярком расположении духа. Никак не хочет отдавать деньги за аренду помещения… как я его понимаю… Бедолага. Целый день в кузнице. А все ради чего? Ради того, чтобы используя силу… как его там… Ессака? Чертов кретинизм на имена и образы… В общем, используя физические законы, он создает оружие для наших солдат. А зачем же нашим солдатам оружие? Для того, чтобы пойти куда-нибудь за пару миль от города, напороться на кучку головорезов, сектантов или тому подобной гнуси, и в конце концов благополучно сдохнуть… <зачеркнуто, не разобрать> Я за сегодня также успел заскочить к Инструктору. Началась подготовка новопривывших самоубийц к длительным и изнурительным странствиям, как он сказал. Мне всегда было интересно, а отчего это Господин всегда так трепетно относится к обучению? Какой толк в этом, если часы, потраченные на взмахи деревянными мечами, пропадают бесследно? Я же прекрасно знаю, каков будет итог всего этого. Итога не будет. Этой борьбе нет конца. Мы не сможем одержать победу над тем, что одолеть невозможно. Неужели, кроме меня этого никто не понимает? Можно же просто взять и принять все как есть. Господину трудно это понять, но если он бросит свое дело и уедет, будет намного легче… Как знать… наверное, мне все-таки стоит дождаться момента, когда время для разговора с ним на этот счет будет истинно верным. Догадки оправдаются, если то, что он ответит на мое высказывание, будет согласием на отречение от должности. Так я посмертно узнаю, с кем я имел дело всю мою проклятую жизнь. Безнадежен он или нет, я выясню не в скором времени… Пока остается только ждать…

***

…Будь проклят этот чертов Ужас!

Ха! Думали, я сейчас стихотворение напишу на нервной почве? Не дождетесь, сволочи! Моё сердце прогнило для этого слишком сильно! Как я узнал, что вы за мной наблюдаете?! Это было очевидно с самого начала, вы, безмозглые! Вы даже понять не в силах, что творится в моей почерневшей от вашего гнета душе! Ничтожные! Ведь она была лучшей!.. смерть как всегда забирает бриллианты жизни, эталоны мироздания! Скорбно, да?! Нет! Ведь вы не в силах понять, что чувствует существо из плоти и крови, оттого, что вам это все не ведомо! Казалось бы, чего уж тут проще, просто забыть о ней, как и о всех предыдущих мертвецах, но нет! Сознание отказывается вытолкнуть из себя этот образ! И это бесит! Как можно размышлять о прекрасном, когда вокруг лишь мрак?!.. Ненавижу!.. <клякса> Ненавижу их всех!.. Чтоб они все сгорели в Аду! Они умрут в муках! Они будут страдать! Они познают истинное безумие на собственной шкуре!!! Кто там у нас на очереди в поход?.. Моккер, Ле’Конт, Фредерик и Ная? <клякса>

ОНИ ПОЙДУТ НА КОРМ ПЛОТИ!..

<клякса, часть страницы вырвана>