Найти Монарха

      После слегка затянувшегося утреннего приема просителей Даниель немного устал и на обед решил не идти, приказав, чтобы еду подали в кабинет. Кииара не слишком настаивала на совместных трапезах и довольно спокойно переживала отсутствие некоторых подобающих княжескому двору церемоний. В ее положении это и неудивительно. Вторая беременность тяготила ее в отличие от первой, но знахари убедили их, что в этот раз с ребенком будет все в порядке. Хоть бы так.       Он разбирал документы и ел одновременно. Привычка, приобретенная за то время, пока он скрывался, никак не хотела покидать. Прошения, жалобы, докладные, письма от других князей — все это он бегло просматривал, интересное на его взгляд передавал вице-канцлеру. Тот без лишних вопросов выделял что-то красными чернилами и складывал под увесистое пресс-папье.       В дверь постучали, и вошел Ратмир.       — Ваша милость, к… празднику почти все готово, — он заметно замялся, но ни одной эмоции не проскользнуло по его лицу.       Да… Праздник Семитор… Вот уже несколько веков в Авенгуре ежегодно приносили жертвы Троим — почитаемым в княжестве богам — Ауму, Элбтону и Селееко. Действо, происходящее на главной площади, собирало чуть ли не весь город и требовало обязательного присутствия правящего дома. Несмотря на то, что Авенгур был княжеством с очень развитой культурой и экономикой, отменить этот кровожадный то ли праздник, то ли казнь не удавалось ни одному из правителей. Жрецы культа Троих всеми силами противились и утверждали, что только благодаря ежегодным жертвоприношениям Авенгур процветает. И если хотя бы раз нарушить эту традицию, то наступит крах всей их цивилизации. Даниель считал этот закостенелый варварский обычай пережитком прошлого, но в открытую конфронтацию с культистами все же не вступал. Других забот пока хватало. Религиозный фанатизм был той обратной стороной медали, которая сопутствовала развитому светскому обществу их княжества.       — Ратмир, тебя разве не коробит это? — после недолгих размышлений обратился к нему Даниель. Ему всегда было любопытно, как оставшиеся в Авенгуре нортленты относятся к кровожадному празднику. Он никогда не разговаривал об этом с Ратмиром. Знал лишь, что в Нортленде почитают только одного бога — Шагроаса. Бога разума. Или бога безумия.       — Вы на самом деле хотите это знать или Вами движет праздное любопытство? — спокойно ответил ему Ратмир, сверля пронзительным взглядом.       — На самом деле. Это правда, что вы почитаете сумасшедших? Что те, кому дарован разум, поклялись защищать тех, у кого его нет? — Даниель в свое время много узнал о нортлентском пакте, даже больше, чем требовалось, чтобы уничтожить Амирлана. А вот мирной жизнью северян все как-то было недосуг интересоваться. И теперь он решил немного отвлечься от работы и восполнить этот пробел.       — Это правда, — коротко ответил Ратмир, покосился на вице-канцлера, который тоже отложил в сторону документы и с интересом уставился на него, и продолжил. — Для нас человек, потерявший рассудок, не является изгоем, отбросом и расходным материалом, как у вас в Авенгуре. Наоборот — это благословение. Наш бог забирает разум некоторых людей, а взамен дает нам то, чего нет ни у кого в мире. Мы же обязуемся оберегать сумасшедших. Мы называем их боговольными. Зачастую их безумие граничит с гениальностью. Они совершают самые невозможные открытия, даруют новые знания нортлентской цивилизации и служат проводниками между нами — простыми людьми — и Шагроасом.       — Как любопытно. И неужели у тебя ничего не екает, когда ты попадаешь на Семитор? Ты ведь четыре года живешь в Авенгуре — и уже четыре раза ты видел, как на костре в честь Троих сжигают слабоумных. Как ваш Шагроас допускает такое, почему вы не бросаетесь их спасать? — Даниель сыпал провокационными вопросами и внимательно наблюдал за реакцией Ратмира. Почему-то именно сейчас отчаянно хотелось пробить его броню невозмутимости.       — Всех не спасешь. Мы не вольны менять уклад жизни в других княжествах. В Нортленде мы делаем так, как нам велит наша вера. Что творите вы — остается лишь на вашей совести. И на совести ваших божеств. Может, они даже безумнее, чем наш безумный бог, раз требуют души и тела несчастных умалишенных, — отрезал Ратмир, не отводя глаз от лица Даниеля. Редко кому удавалось выдержать взгляд любого другого нортлента, а уж Ратмира и подавно. Казалось, он умеет проникать внутрь сознания и копаться там, выуживая наружу самые сокровенные мысли. Наверное, поэтому его многие боялись и недолюбливали при дворе.       — И все же мне непонятно, как человек, выросший в почтении к безумцам, может спокойно смотреть на то, что происходит на Семиторе, — не сдавался Даниель.       — А кто сказал, что я спокойно смотрю на это? — сверкнул глазами Ратмир. — Внутри я негодую. Но я сделал выбор остаться в Авенгуре и принять его устои, после того, как отдал все свои долги Шагроасу. Я двенадцать лет жизни посвятил служению его воле. Теперь я свободный человек. Внутри меня может кипеть лава, но никто никогда не узнает об этом. И может, это и к лучшему.       Даниель смутился. В желании немного отвлечься праздной беседой от бумажной рутины он слегка переусердствовал. И, кажется, впервые в жизни увидел праведный гнев Ратмира. Несмотря ни на что, он ценил его. Очень. И был только рад, когда тот захотел остаться в княжестве и служить Авенгуру. Понятно, что все это только благодаря Ланее, но все же три десятка суровых нортлентов, которые без устали охраняют покой княжеского дома, заставляли чувствовать себя в большей безопасности. Мало кто из правителей других княжеств мог похвастать личной гвардией северян, преданных трону до мозга костей.       Который раз Даниель вновь задумался о том, как нортленты выживают в своих ледяных городах, будучи при этом высокоразвитой нацией с самой сильной армией. Но, очевидно, Шагроас по-настоящему любил свой народ. Раз дал им силу, редкое здоровье и то, чего не было ни у одной другой расы — искру творца.       Ратмир, как всегда, будет возле Даниеля во время Семитора — невозмутимо наблюдать за огромным костром, пожирающим плоть семерых безумцев. И Ланея тоже будет рядом — смотреть, как горят живые люди, и судорожно цепляться за своего сурового нортлента. Надо будет попросить ее, чтобы не делала этого при гостях хотя бы.       Даниель знал, как неодобрительно относится весь двор к тому, что его сестра поддерживает противоестественную связь с чужаком низкого происхождения. Для него самого это было шоком, и первое время он не мог принять их отношения. Но все же, чувствуя себя очень виноватым перед сестрой, дозволял ей до поры до времени делать что ей хочется. А она желала быть с Ратмиром. И хотя разрешения на брак он им не мог дать, все же научился смотреть сквозь пальцы на их любовь. К чести нортлента, он никогда не позволял себе вольностей — инициатором недопустимых нежностей на людях всегда была Ланея. Ее невероятно теплые чувства и почти болезненная привязанность к Ратмиру на протяжении столь долгого времени вызывали недоумение. Она могла при всех взять его за руку или прижаться к груди, а тот всегда отвечал ей взаимностью, хотя старался делать это как можно сдержаннее — и чтобы не обидеть ее, но и чтобы не вызвать слишком уж сильное возмущение окружающих. Она также настояла на том, чтобы комната Ратмира была неподалеку от ее покоев. Не надо быть провидцем, чтобы понимать для чего.       В дверь постучали, и в кабинет впорхнула Ланея собственной персоной. Словно маленькое солнце озарило комнату. Легкая, воздушная, в светлом платье, она, как обычно, тепло улыбалась, а увидев Ратмира, еще больше просияла. Тот расправил плечи и почтительно склонил голову. Любовник, не любовник, а свое место он все же знал. Но и ручной собачонкой точно не был — скорее верным сторожевым псом, который за ласку хозяйки готов на все и разорвет горло любому, кто на нее косо посмотрит. Даниель закатил глаза, когда она подошла сначала к нему и, обвив руками шею, поцеловала в щеку, а потом направилась к своему нортленту и нежно обняла за талию. Она всегда была очень ласковой и приветливой со всеми. Но на своего любовника смотрела каждый раз с немым обожанием, которому всякий мог позавидовать. Было что-то очень трогательное и в то же время раздражающее в их отношениях, но Даниель с этим уже смирился.       — Ланея, зачем ты тут? — с напускной суровостью спросил он. Сестра редко когда приходила в его кабинет без особых на то причин.       — Кииара плохо себя чувствует после утреннего приема и попросила узнать, нельзя ли ей пропустить праздник? — она так и продолжала стоять возле Ратмира, а он рассеянно поглаживал ее по спине.       — Милая, тебе не кажется, что до Семитора я еще успею сто раз увидеться с женой и услышать от нее этот вопрос? Не хитри, рассказывай, что на самом деле привело тебя сюда? — Даниель притворно нахмурил брови и поджал губы.       — Честно сказать, я тоже не очень хочу быть там… — она замялась и принялась рассматривать свои ногти. — Крики горящих заживо людей — от всего этого мне не по себе.       — Ланея, ты же знаешь, княжеский дом обязать присутствовать. И ладно Кииара — она чужестранка, и такое зрелище действительно не для нее. Тем более в ее положении. Но раньше тебя это особо не смущало, даже когда ты была совсем юной. Веками так было — это наша традиция, дань Троим, и если еще и ты не появишься, это будет выглядеть как неуважение к подданным. На днях приедет княгиня Эльда со своим сыном. Мне надо, чтобы ты меня поддержала, — Даниель терпеливо, как маленькому ребенку, объяснял ей это, а сам тем временем метнул негодующий взгляд на Ратмира. Но тот стоял неподвижно, как статуя, лишь поддерживая Ланею за талию и невозмутимо глядя перед собой. Как-то странно совпал их сегодняшний разговор про Семитор с отказом сестры появиться на нем.       — Но я, честно, не хочу там быть. Еще и эта нудная старуха со своим отпрыском, который каждый раз норовит начать читать свои унылые стихи. Пожалей меня, братик, — она молитвенно сложила руки и жалобно посмотрела на него.       — К сожалению, вынужден отказать тебе! В этом году тысячелетие со дня основания княжества. Без покровительства Троих, которые помогли изгнать с этих земель безумное племя скиртов и позволили поселиться нам, неизвестно — существовал бы Авенгур. Поэтому мы — правящая династия — должны почтить их в этот день. Ты обязана присутствовать. К тому же, кроме княгини Эльды, будут и другие высокие гости. Кииара не появится, и я не хочу, чтобы все выглядело так, словно мы их не уважаем. Они приедут на празднование ради нас, а нас самих на нем не окажется — чувствуешь, как пахнет скандалом? — Даниель выжидающе уставился на Ланею.       Даже после произошедших с ней ужасов, она продолжала оставаться милой, послушной и сговорчивой, как раньше. Хотя иной раз Даниель замечал, как на ее лицо набегала тень, будто туча закрывала ясное солнце, являя что-то инородное, чуждое ее истинной натуре — непокорное и озлобленное. Но случалось это так редко и длилось столь недолго, что он сразу забывал об этом. Но так было и сейчас.       — Я думаю, его милость прав. Ты не можешь пропустить это… празднование, — подал голос Ратмир, до этого не влезающий в их беседу. — Ты княжна Авенгура и должна почтить своим присутствием Семитор и уважить всех гостей.       Он мягко смотрел на нее, будто гипнотизируя. И промелькнувшая на нежном лице Ланеи пугающая маска тут же исчезла. Иногда Даниелю и самому было не по себе от взгляда Ратмира — слишком проницательного. И это несказанно злило. Но в то же время и радовало. Он предан Ланее безоговорочно. А значит, предан и правящему дому. Не требует никаких поблажек и честно несет свою службу. А то, что делает он это только для того, чтобы быть рядом с его сестрой — ну что же, приходится иногда поступаться кое-какими убеждениями. Все же спокойствие Ланеи было для него дороже любых предрассудков, и поэтому текущее положение вещей пока устраивало его.       — Хорошо. Но только будь рядом со мной весь день, — Ланея вздохнула, погладила Ратмира по руке и, вежливо попрощавшись с вице-канцлером, который снова углубился в изучение документов, вышла вон.       И снова Даниеля взволновало давно забытое чувство. Ощущение, что Ратмир каким-то образом влияет на его сестру, не покидало его с их самой первой встречи. Из-за того что Ланея и раньше не особо отличалась строптивым нравом, это не так бросалось в глаза, но в этот раз тревожные молоточки вновь начали отбивать настойчивую дробь в голове.       Вице-канцлер и Ратмир углубились в обсуждение каких-то вопросов, связанных с Семитором, а Даниель листал бесконечные письма, понимая, что смысл написанного ускользает от него, и сам он невольно возвращается в то время, когда впервые увидел сестру после возвращения. До того момента он думал, что больше не встретит ее.       Десятилетиями Авенгур одолевали междоусобные войны, которым, казалось, не будет конца. Богатый, плодородный, теплый край не давал покоя воинственным соседям и непокорным вассалам, мнящим себя более достойными занимать трон княжества. Тогда появился Амирлан и предложил свою помощь, втерся в доверие, а потом и обманул Даниеля, заняв его место. Но колдуну не повезло. Даниель выжил и вернулся не с пустыми руками, а с важным для северян артефактом, который был им обещан Амирланом, но которого у него быть не могло. Глаз Шагроаса — голубой бриллиант чистейшей воды, пропитанный магией нортлентского божества — вот что посулил им обманщик. Он знал, что испокон веков этот камень хранится у Авенгурских правителей. Только не знал он того, что камень спрятан не в княжеской сокровищнице, а в родовом склепе предков Даниеля и Ланеи — далеко на севере княжества, где уже многие годы лилась кровь и шла братоубийственная война. Лишь по счастливой случайности не прознал колдун об этом и предал Даниеля. Будучи уверенным, что он мертв, захватил трон, женившись на Ланее. Как Амирлан собирался расплачиваться с нортлентами по истечении срока пакта — Даниель не знал. Но это было уже не важно.       После его возвращения, когда Амирлана арестовали, он послал за Ланеей. К нему привели девушку. Она была очень похожа на сестру, но это была не она. Несчастная, запуганная девица была беременна. Она плакала и умоляла пощадить ее, уверяя, что делала только то, что ей велели. Даниель отпустил ее и направился в темницу. Там палачи долго пытали колдуна, но он лишь хрипло смеялся, харкая кровью и в подробностях рассказывал, что и как он делал с его сестрой. И как убил ее. Скоро Амирлана сожгли на площади, а Даниель клял себя за то, что когда-то доверился ему и пообещал руку Ланеи. Он ненавидел себя и долгими ночами оплакивал сестру, которой пообещал, что всегда будет с ней и никому не даст ее в обиду.       Когда страсти улеглись, а Даниель уже немного свыкся с мыслью, что Ланея потеряна для него навсегда, у него попросил аудиенции один из нортлентов. После того, как он отдал им Глаз Шагроаса, их армия осталась в Авегнуре до окончания срока пакта. Даниель был правителем широких взглядов и охотно выслушивал подданных. Но рядовой воин-нортлент впервые попросил соизволения поговорить с ним. Это было странно. Они никогда не нарушали субординации и напрямую не обращались к господину. Влекомый любопытством, Даниель назначил ему время и дожидался в кабинете в назначенный час.       В дверь постучали, и вошел высокий темноволосый мужчина. Его открытое благородное лицо располагало к себе, а острый взгляд голубых глаз казался слишком проницательным для обычного воина. Он был не один. К нему робко жалась невысокая худенькая девушка. Даниель нахмурился и тут же чуть было не задохнулся от неожиданности. Во второй посетительнице он узнал свою сестру.       — Вон! — слишком резко приказал он писарю и страже.       Когда они остались одни, он, на негнущихся ногах, подошел к нортленту с Ланеей и дрожащими пальцами прикоснулся к ее щеке. Она стояла, потупив глаза, и судорожно цеплялась за руку своего спутника.       — Ланея… — в горло моментально опустился жгучий ком, и голос дрогнул.       Он сгреб ее в охапку и зарылся носом в волосы. Его трясло, как в ознобе, даже зубы отбивали нервную дробь. Ланея стояла неподвижно и не шевелилась, не обнимала его в ответ, не всхлипывала, а сам он был в шаге от того, чтобы разрыдаться в голос. Она жива! Даниель отстранился, взял в руки ее лицо и заставил поднять глаза — серые печальные глаза.       — Ланея, ты жива! — слов, подходящих случаю, не находилось, и он покрывал ее щеки, волосы поцелуями, не веря своим глазам.       Она продолжала оставаться безучастной, снова отведя взгляд.       — Что с ней? — спросил Даниель у приведшего ее нортлента.       — Она в шоке. Дайте ей время прийти в себя, — ответил тот и отпустил руку Ланеи.       Он прижал сестру к себе, гладил ее по волосам и не знал, в какой угол ее усадить и как осмыслить ее чудесное воскрешение.       — Проси, чего хочешь! — Даниель снова посмотрел на невозмутимого северянина, который задумчиво изучал их с Ланеей, и ему показалось, что в глазах сурового воина промелькнула грусть.       — Мне ничего не надо. Она с вами — это самое главное. Разрешите идти? — нортлент кинул на Ланею печальный взгляд и склонил голову.       У Даниеля была куча вопросов к этому человеку, но он решил, что задаст их попозже, когда в полной мере осознает произошедшее.       — Да… Думаю, можешь идти. Если понадобится, я пошлю за тобой. Как твое имя? — спросил он, чувствуя, как Ланея зашевелилась, отстранилась от него и обеспокоенно обернулась.       — Меня зовут Ратмир, Ваша милость, — нортлент поклонился и направился к двери.       В этот миг Ланея вырвалась из рук Даниеля и с плачем кинулась за ним.       — Нет! Не уходи, не уходи, Ратмир, не бросай меня! — она так быстро повторяла эти слова, превратив их в одну сплошную скороговорку, что Даниель опешил.       Его сестра обхватила Ратмира за талию и, заглядывая в его лицо, бормотала одно и то же снова и снова. Слезы катились по ее щекам, и Даниель слегка испугался. То, что нортлент каким-то образом спас Ланею, хотя Амирлан утверждал, что убил ее, расписав во всех подробностях последние минуты ее жизни, было и так понятно. Но то, как она повела себя — выходило за рамки понимания и любого здравого смысла.       Ратмир обнял ее и, склонившись, что-то шептал на ухо, от чего она перестала плакать и затихла.       — Что происходит? Почему она такая? — ошарашенно шептал Даниель. Ему казалось, что сестра кинется в его объятия, позабыв обо всем на свете. Но вопреки всему она позабыла о нем и вцепилась в своего нортлента, как утопающий в соломинку.       — Он сломал ее… Во всем. Вы знаете об этом, — спокойно промолвил Ратмир, вытирая пальцем слезы с ее щек.       — Ты же не хочешь сказать, что он на самом деле… — Даниель запнулся и недоверчиво смотрел на них. Ланея продолжала стоять, уткнувшись лицом в широкую грудь нортлента, а сам он обнял ее, успокаивающе поглаживая по спине.       — Да. Он убил ее, — Ратмир крепче прижал Ланею к себе и снова склонился над ней, шепча что-то на ухо. Она послушно закивала, но на Даниеля так и не посмотрела.       — Но как? — вопросов в голове роилось такое множество, что он не знал, с которого начать.       Он видел перед собой любимую сестру, которую не чаял уже и встретить. Но она мало походила на ту светлую и ласковую девочку, какой он ее запомнил, когда отправлялся в битву.       — Искра творца… Я подарил ей вторую жизнь, — спокойно ответил Ратмир, а Даниель онемел от неожиданности.       Великий дар Шагроаса своим детям — девять минут до шанса на вторую жизнь! Нортленты были великими воинами еще и поэтому. Как победить врага, который после смерти снова восстает? Но, наверное, неспроста искра творца была дарована именно им — спокойным, рассудительным, аполитичным северянам. Будучи по сути наемниками, они никогда не убивали невинных и беззащитных, никогда не свергали правителей, но и сам Нортленд никогда не преклонял колени. Суровые сыны севера — воплощение благородства и справедливости — отдавали свою силу только за утерянные доспехи своего бога. Украденные на заре веков артефакты северян вот уже несколько тысячелетий были разбросаны по всему миру, всплывая то там, то тут. Чем и попытался воспользоваться Амирлан, чтобы хитростью захватить власть в Авенгуре.       — Но как? Разве это возможно? И почему? — вопросов много, ответов пока никаких.       — Я не мог поступить иначе. И пошел против воли Шагроаса. За что, наверное, буду проклят. Но это того стоило, — легкая улыбка тронула лицо Ратмира, когда он взглянул в лицо Ланеи. Она подняла на него глаза и тоже робко улыбнулась в ответ.       «Да он же влюблен в нее!», — озарило Даниеля.       Он смотрел на них и не мог уложить в голове услышанное, отчего даже нервно усмехнулся. Что дальше делать, он не знал. Но ясно было одно — Ланея слишком привязана к своему спасителю, и разлучать их сейчас значит ранить ее еще сильнее. В душе боролись несколько чувств — благодарность за спасение сестры, радость от ее чудесного воскрешения и неприятие их очевидной связи с безродным нортлентом. Он решился задать вопрос, ответ на который и так уже знал.       — Вы были близки? — он нахмурился и увидел, как Ланея наконец-то повернулась к нему и с интересом взглянула в его лицо. Потом снова перевела глаза на Ратмира и положила ладонь ему на грудь, туда, где бьется сердце.       — Да, — сухой ответ прозвучал как удар кнутом, но Даниель совладал с собой и отвернулся к столу, делая вид, что ищет на нем что-то.       — Ты можешь помочь ей вернуться к нормальной жизни? — говоря это, он понимал, что сейчас идет против кучи условностей и заведенных правил.       Но в данный момент единственным его желанием было вновь увидеть сестру прежней. Такой, какой он ее помнил, до того, как собственноручно доверил ее судьбу проклятому колдуну. И если для этого Ратмиру потребуется неотлучно находиться при ней, чем бы там они не занимались — так тому и быть. Второй раз подвести Ланею он не мог. И раз ей так дорог этот человек — то пусть делают, что хотят. Со временем раны зарубцуются. А там уж и видно будет.       — Думаю, что да, — слегка задумавшись, ответил Ратмир.       — Тогда будь с ней всегда, когда она этого пожелает и где она этого пожелает, — Даниель сам не верил в то, что произносит это, но на данный момент иного способа разрешить ситуацию он не знал.       Ратмир спас ее. Он ради нее пошел на богопротвиное деяние, пожертвовал своей судьбой. Не мог сейчас Даниель разлучить их, даже в угоду тысячелетним устоям и всеобщему осуждению. Юная княжна и безродный нортлент — редкий мезальянс, насмешка судьбы.       Даниель позвал слуг и распорядился отвести Ланею в отдаленные покои, где ей будет спокойно первое время. Ратмир покорно пошел за ней, кинув на него напоследок благодарный взгляд. А сам он упал в кресло, чувствуя себя обессиленным, и громко рассмеялся в пустоту. Главное, что Ланея жива. Остальное пока не важно.