Найти Монарха

      Небо с лихвой задолжало осени дождь, и теперь, словно отдавая долги с процентами, щедро и без всякого сожаления одаривало Авенгур запоздалыми ливнями. Плакали небеса, и что-то похожее ощущал Ратмир в душе. Хотя его состояние трудно было выразить словами. Вырвали сердце, забрали душу, растоптали, смяли и выкинули… Все эти набившие оскомину фразы из бардовских песен о несчастной и неразделенной любви были и на сотую долю не в силах описать его чувства.       Он кинул взгляд на свою кровать, на которой, разверзнув холщовое чрево, валялась его наплечная походная сумка, и вновь осмотрелся по сторонам. В аскетично обставленной комнате, пожалуй, не осталось ничего ценного или нужного, что он хотел бы забрать с собой. Портрет Ланеи, написанный искусной рукой придворного живописца, лежал на столе вниз лицом. Смотреть на ее изображение, думать о ней, вспоминать ее — казалось слишком болезненным, иссушающим душу и, пожалуй, уже неправильным. Она больше не его. Все закончилось так, как и должно было. Юная княжна и безродный нортлент — редкостный мезальянс, насмешка судьбы — долго такая связь не могла длиться, и закончилась она так, как… Как, впрочем, решили совсем другие люди.       Его черный форменный кафтан сейчас аккуратно висел на спинке стула. При взгляде на него Ратмир невольно вспомнил, как стремительно ворвался во внутренний двор замка на взмыленной лошади, изо рта которой уже капала розоватая пена. Быстро соскочил с несчастной коняги, не одарив ни взглядом, ни словом ни одного из встретившихся ему людей.       Пока он несся в Авенгур двое суток, едва ли не падая с лошади от усталости, он даже придумать не успел, что скажет Даниелю. И теперь, когда знакомые извилистые коридоры замка увлекали его в свои лабиринты, Ритмир не мог и помыслить, в чем обвинит князя. Какие слова вырвутся из его губ? Какие претензии предъявит? Скажет ли о том, что Ланея такая же сумасшедшая, как одна из тех, кого не далее чем месяц назад сжигали живьем на главной площади? Посмеет ли открыть тайну ее безумства и того, что все это время именно он гасил в ней его искры, не давая им разгореться? Да и вообще, вправе ли он хоть что-то говорить Даниелю и как-то проявлять свое недовольство?       Слишком часто он задавался вопросом, насколько хорошо для него самого то, что он вынужден быть верным, честным, благородным, преданным и послушным. Кодекс нортлентских воинов с детства вдалбливался в незрелые умы мальчишек, и во взрослом возрасте они все как один были изуродованы идеальными представлениями о чести и достоинстве. Дорогие наемники и превосходные исполнители, они никогда не ослушивались, не проявляли недовольство решениями своих правителей, но в жизни зачастую становились несчастными людьми. Нет хуже чувства, чем когда внутренние убеждения, привитые с младых ногтей, противоречат личному, желанному, простому и понятному.       И пока Ратмир что есть мочи несся в покои Даниеля, расталкивая встречающихся на пути слуг, его уверенность в своих будущих словах и действиях, и без того плохо продуманных и слабо аргументированных, таяла, как льдинка на летнем солнце.       Возле кабинета князя он с удивлением обнаружил стоявших в карауле незнакомых ему стражников, а не своих земляков. Но тогда не придал этому значения и не нашел времени задаваться излишними вопросами. Лишь скрежет скрещенных почти перед лицом алебард дал понять, что что-то не так. Он быстрым, выверенным движением вытащил из ножен меч и приготовился атаковать. Ему было все равно, что эти юнцы лишатся своих жизней только потому, что встали у него на пути. Он должен взглянуть в глаза Даниелю и, если повезет, услышать от него хоть что-то. Может, объяснения, оправдание, сожаление или извинение. Хотя, что это уже изменит?       Дверь резко отворилась изнутри, и он встретился взглядом с князем. Потухшие серые глаза с почти черными синяками под ними смотрели устало и равнодушно.       — Пропустить, — кинул Даниель стражникам и вновь углубился в нутро своего рабочего кабинета.       Алебарды будто бы нехотя разошлись и пропустили Ратмира. Проходя мимо неизвестных ему людей, он словно кожей почувствовал их страх. Он не знал их, но они-то наверняка прекрасно его знали, и их опасения за свои жизни не казались напрасными.       Когда двери за ним захлопнулись, Ратмир окинул взглядом знакомое до каждого книжного шкафа и подсвечника помещение и поразился тому, как за столь недолгий срок тут все изменилось. Нет, все так же лежало на своих местах, только вот в затхлом воздухе чувствовался гнет чего-то неуловимого: смеси отчаяния и безысходности, опустошения и серой безнадеги. Темные шторы плотно задернуты, несмотря на раннее утро. Даниель не любил сумрак, и, сколько его знал Ратмир, в княжеском кабинете, расположенном на солнечной стороне, окна почти в любую погоду были распахнуты настежь, царил свет и неизменный сквозняк частенько раскидывал кипы бумаг, которые, беззлобно ругаясь, вечно собирал вице-канцлер. Теперь же казалось, что они с Даниелем встретились в фамильном склепе, да и сам хозяин комнаты мало чем напоминал цветущего молодого человека, скорее наоборот. Столь разительные перемены во внешности князя так удивили Ратмира, что гневные слова сами собой вылетели из головы, а меч плавно скользнул в ножны. И вот он снова внешне невозмутимый и спокойный стоит перед князем — ледяная статуя, не иначе. Но внутри все так же кипит и лава, того и гляди, выплеснется. И с чего начать — непонятно.       — Я отозвал присягу у твоих людей, — раздался едва слышный голос князя, — и у тебя тоже. Хотел сказать тебе это лично.       Ратмир вздрогнул, как от пощечины, но продолжал молча смотреть на спину Даниеля, который до сих пор не повернулся к нему, разглядывая что-то на столе. Который оказался на удивление девственно-чистым. Наконец князь соизволил повернуться к Ратмиру, и на изможденном лице промелькнуло подобие сожаления.       — Я понял вас, Ваша светлость. Иначе и быть не могло, — резко ответил Ратмир и медленно, не отрывая взгляда от лица Даниеля, принялся снимать с пояса меч — знак былой должности. Превосходный клинок из закаленной стали князь пожаловал ему в присутствии всего двора, когда назначал командиром дворцовой стражи.       — Я должен был так поступить. Ланея — княжна. Мы не вправе распоряжаться своими судьбами. Мы должны служить своему государству, пусть даже ценой личного счастья, — голос Даниеля дрогнул и немного помедлив он едва слышно добавил: — Кииара умерла, подарив мне дочь…       Обвинительные слова, которые уже готовились сорваться с языка, застыли в горле. Столько всего хотелось сказать: и про Амирлана, и про потерянный разум Ланеи по его вине, и в кои-то веки даже хотелось вспомнить и про себя, про свой дар Шагроаса, подаренный любимой женщине в надежде быть с ней столько, сколько отведено Богами, но Ратмир не издал ни звука. Лишь молча кинул меч на стол и, сжимая кулаки, развернулся в сторону двери.       — Я отправил Воислава с ней. Он не даст ее в обиду. Но и ты не смей искать встречи с ней! Я знаю, ты не станешь лезть в ее новую жизнь и напоминать о себе. Ваша связь — это лишь иллюзия отношений. Ты ей не ровня, — в этот раз голос Даниеля прозвучал тверже и увереннее.       — Разумеется, — кинул через плечо Ратмир и вышел вон.       Вся накопившаяся за время дикой скачки усталость вмиг навалилась на него, и он думал только о том, как бы добраться до своей комнаты, упасть в кровать и забыться сном, чтобы завтра отравиться куда глаза глядят. Вон из этого проклятого замка и княжества вообще. Только сейчас он обратил внимание, что разноцветные полотна и гобелены на стенах замка завешены черными тряпками, а слуг почти не видно и не слышно и те немногие встреченные, одеты в траурные одежды. Наверное это неправильно, но ему совсем не думалось о потере Даниеля. А возможно это плата богам за его недальновидность и бездумное распорядительство чужими жизнями.       Утро встретило Ратмира неприветливо и плаксиво. Тело подводило, и каждое движение отзывалось резкой болью в мышцах. Но сильнее всего напрягало царящие внутри уныние и безнадега. Вчерашние потоки лавы застыли и превратились в глыбы базальта, черным камнем заполнившие душу Ратмира. Сам себе он казался не человеком, а ходячей статуей. Холодной и безжизненной, коих в избытке в снежных садах Нортленда. Может и правда поехать на родину, встать где-нибудь на виду в легкой одежде и ждать, пока ледяные ветра и морозы отнимут его никчемную жизнь и, наконец, вернут ее Шагроасу. Он ведь ему задолжал за своеволие.       В дверь постучали, и без разрешения в комнату вошел вице-канцлер. Выходит, он ринулся вслед за ним и так же наскоро вернулся в Авенгур. Меньше всего Ратмиру требовалось чужое сочувствие или никчемные слова поддержки и сожаления, но прогнать старика он не решился. Воислав в Фисбенде с Ланеей, его друзей и соратников во дворце не осталось, и единственным человеком, с которым его связывали хорошие отношения, был седой волчара.       Старик оглядел пристальным взглядом комнату, перевел взгляд на Ратмира и, наконец, подал голос.       — Куда направишься?       Хотел бы Ратмир и сам это знать. Но, очевидно, выбор у него не столь велик, и, кроме как вернуться в Нортленд, ничего не оставалось.       — Обратно, на север. Наверное. Больше мне некуда идти, — обреченно выдохнул он и порывисто стянул завязки походной сумки.       На стол, приятно звякнув, лег увесистый мешочек с золотом.       — Твое жалование, — коротко произнес старик. По его тону Ратмир понял, что он хочет поговорить о чем-то другом. И скорее всего о том, о чем ему самому не очень хотелось вести беседы. Но вопреки своему состоянию он все же позволил вице-канцлеру вовлечь себя в диалог.       — Говори, что хотел, и я выдвигаюсь.       Старик еще недолго задумчиво смотрел на него, поднял со стола потрет Ланеи и поставил его так, что она глядела прямо на Ратмира, застенчиво улыбаясь.       — Мне очень жаль, мой друг, что все так обернулось. Я не знал ничего об этом. Все эти странные и, на мой взгляд, недальновидные политические шаги — это только лишь решение Даниеля. Он обманул и сокрыл от меня свои планы так же, как и от тебя.       — А что бы ты сделал, если бы знал о его решении?       — Я бы сказал тебе. И это точно. Ланея мне так же дорога, как и тебе. Я помню ее еще крошкой, она всегда была слишком ласковой и нежной девочкой. Не для таких, как Амирлан и Онрих, кому плевать на ее хрупкость, на ее внутренний мир, и для кого она только инструмент для влияния на трон Авенгура. Когда я увидел ее первый раз после возвращения Даниеля и, как выяснилось, чудесного воскрешения, то сразу заподозрил, что с ней что-то не так. Иногда ее взгляд становился слишком отрешенным, словно она не понимала, где и кто она. И только рядом с тобой она становилась собой прежней. Она безумна, я правильно понял? И все это время ты стоял на страже ее разума? — вице-канцлер пытливо взглянул на Ратмира и достал из кармана своего неизменного серого камзола агатовые четки. Когда в его руках появлялось эта незамысловатая безделица, это означало только одно — что старик озадачен и взволнован.       Ратмир снова осторожно опустил портрет Ланеи вниз и уставился в окно.       — Когда я спас ее — вдохнул в ее уста свой дар — она не сразу пришла в себя. Стало лишь понятно, что жить она будет, только не понятно, когда очнется. И когда она проснулась, я узнал про существование совсем другой девушки в ее теле — Алисии. Она очень воинственная и самостоятельная, терпеливая и выносливая — я бы сказал, что по духу она близка к северянкам. Это не стало для меня удивлением, как ни странно. Иначе объяснить тот факт, что Ланея так долго терпела издевательства колдуна и не отдала богам душу, невозможно. Подозреваю, что иногда, во время особенно сильных побоев, место Ланеи занимала Алисия и тем самым спасала их обеих.       — И как ты справился с ней? Ведь с тобой всегда была Ланея? — казалось, канцлер был ошарашен, хотя удивить его было сложно.       — Я не знаю, как так получилось в итоге, но подозреваю, что это отголоски дара Шагроаса, переданного Ланее. Я чувствовал ее и смог освободить, чтобы она оттолкнула более сильную Алисию и заставила уйти в тень. Я молился Шагроасу и часто пальцами выводил на ее теле старинные руны, позволяющие Ланее существовать на свету длительное время и не давать выйти той, второй девушке. Сама же Ланея внезапно оказалась очень привязана ко мне, и для меня это стало огромным счастьем. Хоть я не мог позволить себе проявлять чувства когда хочу и где захочу, а вот ей зачастую это требовалось — взять меня за руку, обнять или поцеловать. Как она сама часто говорила, иногда ей казалось, что она тонет в смоле и ее утягивают вниз чужие руки, хватая за платье и за ноги. И только мое прикосновение вновь возвращало ей ощущение реальности и понимания того, что она на месте, со мной и ей ничего не угрожает.       — Ох… Что же наделал Даниель! — всплеснул руками вице-канцлер, отчего четки жалобно щелкнули в его пальцах.       — Ее брат не знал. И, наверное, не должен был знать. Как так? Сестра князя — безумна. В княжеском доме сумасшедшая принцесса — и ее до сих пор не сожгли. Представляешь, какая волна негодования черни могла подняться?       — Наверное, ты прав. И что дальше? Кто там у Онриха?       — Если он будет обходиться с ней по-доброму и с теплотой, то, сдается мне, — Ланея. Если начнет грубить или даже бить — думаю, в первый же такой случай выйдет Алисия. И тогда неизвестно, как сложится их совместная жизнь. Алисию я знаю слишком плохо, и она ненавидит меня.       Старик сочувственно покачал головой:       — Онрих хитрый и жестокий человек, хотя Даниель и считает его другом. А уж после того соглашения о военной интервенции, который он подсунул нашему юному князю, картинка и вовсе сложилась. Думаю, судьба Ланеи — стать заложницей этого соглашения и гарантировать послушание Даниеля. Что же наделал этот мальчишка!       Ратмир первый раз видел вице-канцлера в таком отчаянном состоянии. И самое отвратительное в этой ситуации — что они оба уже никак не могли повлиять на нее. Даже если прямо сейчас сорваться в Фисбенд и попытаться увидеть Ланею, увезти ее вряд ли получится. Наверняка она окружена толпой охраны. Но даже если удастся украсть ее, все это грозит для Авенгура дипломатическим скандалом, и страна наверняка погрузится в пучину военных действий, которые никому не нужны.       — Я больше не хочу говорить об этом. Бессилие злит меня, а я всегда ненавидел и опасался его, еще с тех пор, когда подпирал двери покоев Амирлана и ничем не мог помочь Ланее. Теперь я ничего не подпираю, но чувства те же самые. Хоть с моста в реку кидайся от безысходности — умру наверняка, — невесело ухмыльнулся Ратмир. Такие мысли и правда его посещали все чаще. Жить и знать, что твоя любимая женщина в руках чужого человека и несчастлива, а сам ты ничтожный, неприкаянный, бесправный вояка, без кола и двора, не можешь и не смеешь ничего сделать — нет ничего хуже этого.       — Не надо было тебе возвращать ее брату тогда. Закончил бы служить и увез с собой. А Даниель уж как-нибудь бы справился с этим и не загнал себя в эту яму с компостом, в которую вместе с собой и сестрой погрузил и свою страну, — подытожил вице-канцлер, а Ратмир удивленно уставился на него. За такую крамолу можно было и головы лишиться. Но старика это не смутило. Наверное, и правда слишком переживал и сочувствовал Ланее, раз даже он, в своем положении, предложил такое.       — Не надо было… — тихо повторил Ратмир и снова подумал о своем бесполезном, никому не нужном благородстве и принципах, которые принесли только вред. И ему самому, и его любимой женщине.       Он снова зачем-то бросил взгляд на стол, на котором плашмя лежал портрет Ланеи, накинул на плечи плащ, подхватил сумку и кошель с деньгами и протянул руку вице-канцлеру. Сухая теплая рука крепко сжала его ладонь, старик приобнял его и похлопал по плечу.       — Прощай, Ратмир.       — И ты прощай.       Не оглядываясь, он вышел из комнаты и отправился в конюшни.       Дождь не прекратился, но уже не безнадежно лил, а моросил, слегка успокоившись. Ратмир оседлал гнедого жеребца, который раньше принадлежал Воиславу, но почему-то остался здесь, и вывел коня наружу. Слуг вокруг не было, все словно избегали его или поддались всеобщему унынию, царящему в замке после смерти Кииары, и старались лишний раз не мельтешить. Только мальчишка-конюший в сапогах не по размеру провожал его заинтересованным взглядом.       Скрипучие решетки замковых ворот поднялись перед ним, и он, накинув на голову капюшон, выехал в город. Когда-то он казался ему очень уютным и красивым, а может, так было из-за того, что по его мощенным мостовым рядом с ним гуляла Ланея. Теперь серость и унылость столицы, ставшая осенью слишком явной, голые ветви деревьев и опавшие грязно-бурые листья под ногами навевали тоску и желание поскорее убраться отсюда.       Ратмир кратчайшим путем, через бедняцкие трущобы, направился к главным воротам города. Богачи и знать сидели дома у теплых каминов и нос на улицу не казали, а нищим, казалось, было все равно. Оборванные мальчишки, уродливые шлюхи, калеки-попрошайки в струпьях и адепты культистов Троих в коричневых рясах сновали туда-сюда, словно дождь был для них самой желанной погодой.       — Добрый господин, не желаете ли отдохнуть и расслабиться? — преградила путь его коню молоденькая рыжая проститутка без плаща. Почти девочка, она дрожала от холода, но при этом пыталась зазывно улыбаться, вызывая своей гримаской только жалость.       Ратмир ничего не сказал, но все же достал из кармана пару медяков и дал девчонке. Пока она разглядывала на ладошке монеты, он проехал вперед и пришпорил коня. Чем быстрее покинет столицу — тем лучше для него.       Крепостные стены города остались позади, он выехал на тракт, и дождь вновь припустил сильнее. По иронии судьбы главная дорога страны вела в сторону Фисбенда. Только спустя некоторое время с нее можно повернуть на северный тракт и по нему уже добраться до нортлендских границ. Поля, давно убранные, сейчас напоминали бескрайние коричневые озера. Даже воронье не парило в небесах и не бродило в поисках остатков несобранного урожая. Впереди только пелена ливня, безвестность и попытки справиться с отчаянием.       Когда несколько часов пути остались позади, а впереди показалась придорожная харчевня, с вывеской, надпись на которой гласила «Красный мед», Ратмир решил остановиться в ней и хотя бы просохнуть. Плотный плащ промок почти насквозь, и посиделки у теплого камина с кружкой горячего грога представлялись желаннее, чем попытки уйти от себя. Он отдал поводья коня и серебряную монетку тощему, плюгавому мужичонке, который недоверчиво взглянул на него, наказал ему накормить и вытереть животное и вошел внутрь харчевни.       Внутри было малолюдно, но сухо и тепло. Пахло на удивление вкусно — ржаными лепешками, медовой брагой и мясной похлебкой. У камина, на низенькой лавочке, спиной ко входу, сидел крупный мужчина и протягивал к огню руки.       — Чего изволит добрый господин? — невысокая, сухая, как щепка, женщина с бегающими черными глазами улыбалась беззубым ртом из-за слишком высокого для нее прилавка.       Ратмир брезгливо посмотрел на ее руки и грязные ногти, но все же решил заказать себе перекусить.       — Горячий грог, сыр, хлеб и тушеное мясо, — монета, появившаяся на столе, заставила трактирщицу еще шире ощериться в беззубом оскале и тут же исчезла.       Он сел неподалеку от камина и наблюдал за тем, как языки пламени причудливо плясали на черных дровах. Уйдя мыслями в себя, он почему-то вспомнил последний Семитор: сумасшедшую девушку, которой приказал свернуть шею, чтобы не мучилась, сгорая живьем; человека, в чьем теле жило несколько личин — почти как у Ланеи… Пальцы ослабли, и кружка с грогом выскользнула из рук, но не опрокинулась и даже не разбилась, просто громко ударилась днищем о стол. Этот звук в тишине харчевни прозвучал слишком резко и неприятно, трактирщица испуганно взглянула на него.       Человек, до этого неподвижно застывший у камина, тоже словно пробудился от дремоты и повернулся в сторону Ратмира. На миг сердце перестало биться, а в единственном глазу незнакомца промелькнуло узнавание. Второй прикрывала кожаная повязка. Все лицо человека было испещрено свежими шрамами разной степени глубины, но Ратмир узнал его. Это был Воислав.       Он вскочил из-за стола, отчего несчастная кружка все же опрокинулась и грог расплескался по столешнице, и бросился к другу.       Воислав, словно не веря, встал неподвижно, как столп и не шевелился, когда Ратмир схватил его за плечи и порывисто обнял.       — Ратмир, брат мой! Прости меня, я спас ее, но потерял! — тихо произнес Воислав куда-то в сторону, и показалось, что мир раскололся на тысячи кусков, как упавшая с полки глиняная миска.