По наследству

Кисть руки плавно скользнула над документом, и ручка черными чернилами оставила след в виде подписи, что решило судьбу двух молодых бизнесменов. Мужчина средних лет, сидящий напротив них, расплылся в улыбке, когда увидел, с каким страхом оба смотрели на него. — Эй, не стоит так нервничать. Мне очень понравился ваш проект, я буду рад с вами сотрудничать. — Простите, — в один голос произнесли молодые люди, украдкой взглянув друг на друга и улыбнувшись. Кажется, они очень сильно понравились мужчине. Молодые перспективные парни, не имеющие никаких других целей, кроме одной — выбиться в люди и начать заниматься любимым делом вместе, как напарники. Они не были достаточно образованы, но это не помешало задаться целью, идти к ней долго и упорно. На протяжении восьми лет горбатились, чтобы наконец иметь возможность сесть за один стол с таким влиятельным человеком и подписать договор. После небольшого совместного ужина, который прошел за переговорами о месторасположении будущего бизнеса и прочих важных вещах, молодые люди вышли на улицу, переполненные впечатлениями, которые принес с собой такой долгожданный день. — Чонгук… Что ты делаешь? — с легкой улыбкой спросил парень, наблюдая за другом, который прямо в дорогом костюме опустился на колени и стал руками ловить с неба капли весеннего дождя. — Я так устал за сегодня… Думаю, пару-тройку лет жизни оставил в стенах этой компании. — Вставай, — посмеялся парень, протягивая руку и помогая подняться. — Единственный костюм же… — Скоро у нас этих костюмов будет завались просто… Чонгук поднялся, отряхивая коленки, и сразу же ощутил холодный весенний воздух, от которого по оголенной коже пробежались мурашки. Он поежился, скрещивая руки на груди, шмыгнул носом и зашагал в сторону автобусной остановки. Парень, что все это время находился рядом, не сводил с него глаз. — Что? Что ты так на меня смотришь? — подал голос Чонгук, не выдержав прожигающего взгляда. — Ты знал, что в этом костюме очень похож на фарфоровую куклу? Чонгук отступил на шаг, сморщившись: — О, избавь меня от своих странных фантазий, бога ради… Впрочем, тебе виднее, куклы — твоя специальность, а не моя. — Ты правда похож, — парень придвинулся ближе и дотронулся до шрама на щеке Чонгука. — Вот если бы еще шрама не было… — Изыди, Ким Югем, — пробурчал он в ответ, уворачиваясь от прикосновения. Под ногами чавкала каша из грязного снега и луж, но парни этого даже не замечали — столько в голове у обоих было мыслей и планов на будущее: совместные встречи с инвесторами, строительство небольшой фабрики по производству фарфоровых кукол и… и, кажется, кое у кого не все мысли были радужными… — Не жалеешь, что взял меня под свое крыло? Что разрешаешь жить в своем доме? — подал голос Югем, когда они добрались, наконец, до пустынной остановки. — Начинается… — Чонгук накрыл рукой лицо. — Если тебя так интересуют ответы на эти вопросы, убирайся. — Понял. Молчу. Чонгук очень сильно любил Югема, считая того своим младшим братом. Проведя чуть ли не большую часть своей жизни бок о бок в детском доме, они научились читать мысли друг друга и помогать в случае необходимости. И конечно же, когда Чонгук, достигнув совершеннолетия, покинул стены приюта и узнал, что дом погибших родителей все еще принадлежит ему, не забрать с собой бедного парня по имени Ким Югем он не мог. А там и мечты одни на двоих пошли, и цели, инициатором которых был, конечно же, сам Югем. Чонгук его увлечение куклами поддерживал и даже хотел переделать родительский дендрарий под мастерскую для своего братика-рукодельника, но не успел.

***

Свидетелем кровавого преступления стала двенадцатилетняя девочка из дома под номером десять вниз по улице. Был вечер, уже почти стемнело, и она торопилась домой: собирала в лесу ягоды по просьбе своей матери, и малость припозднилась. Услышав странный шум, она испугалась и спряталась за одной из елей на обочине дороги, чуть позже выглянув и остолбенев от ужаса. Прямо около калитки того старого и внушительного поместья, которое так пленяло ее своим видом, кто-то с размаху ударил кого-то по голове. В свете фонаря мало что можно было разглядеть: лишь черные силуэты, по очертаниям напоминающие двух взрослых мужчин. Единственное, что ясно увидела девочка — это как один из темных силуэтов упал на землю, а у второго на пальце сжатой в кулак руки блеснуло кольцо.

***

Безжизненная пустыня, в которой он не хотел остаться один — так думал Чонгук о жизни после смерти своих родителей. Он их толком-то и не помнил, лишь обрывки туманных воспоминаний приходили к нему во снах: теплые руки матери, ее размытое лицо, на котором чётко выделялись лишь губы, накрашенные ярко-красной помадой, хриплый смех отца откуда-то издалека и, кажется, был еще кто-то. Возможно, это был старший брат, чей заливистый смех он слышал во снах тоже. Впрочем, это было уже неважно. Сны не заменяли Чонгуку реальности, в которой он, мальчик-сирота, оказался в детском доме. Заполняя свое одиночество окружающими детьми, он сам был для всех словно надежный старший брат и вселял младшим уверенность, что все будет хорошо, дарил чувство защищенности и тепла. Но страх, преследующий его, мешал спокойно дышать, вновь и вновь всплывая в голове картинками, как все друзья, которыми он обзавелся в холодных стенах приюта, уходят, бросают его одного. Он стал бросать их первым, теряя доверие, но приобретая сомнительный авторитет: чаще лез в драки, неизменно выходя в них победителем, воровал у учителей деньги на собственные нужды и, если попадался, обвинял в этом других ребят, которые из-за страха перед ним не могли ничего отрицать. Никому и в голову не приходило тогда, что этот парень неплохо играет на скрипке и помнит некоторые правила этикета. Чонгуку нравилось быть одному, но не быть одиноким: получать внимание, которого отчаянно жаждал, и не ждать предательства, потому что некому было предавать. Все было так, как он хотел, пока в один прекрасный день не услышал смех старшего брата в коридоре приюта. Он и жар, и холод успел испытать, пока бежал к его обладателю, но моментально остыл, когда увидел, что это смеялся какой-то мальчишка младше него самого. В этот момент Чонгук понял, что не может быть один. Не может быть один, пока где-то в стенах этого дома мальчишка смеялся смехом брата. Он подпустил его к себе, пригрел, а потом забрал в свой собственный дом, чтобы восстановить «семью» хотя бы частично. Чонгук не мог понять, что сделал не так, где допустил ошибку. Он делал все для Югема: забрал его к себе, обихаживал, помогал стать более уверенным и даже хотел научить играть на скрипке. Все желания и надежды, вместе с его головой, были разбиты тяжелым ударом. Сквозь мрак в глазах и гул в ушах он ничего не мог понять, лишь слабо чувствовал, как собственные ноги волочатся следом, а руки болтаются, как у безвольной куклы. Что там Югем говорил про схожесть с фарфоровой куклой? — Ты же не думал, что сможешь поступить так со мной? Что я это допущу? Я опередил тебя, — доносились до него обрывки фраз Югема откуда-то сверху. «Как? Как поступить, Югем? Объясни же…» — вертелось среди тумана в голове Чонгука. Ему хотелось объяснений, хотелось открыть глаза и обнаружить, что это был лишь глупый сон, но ноги так и продолжали волочиться следом, а веки были слишком тяжелыми, и никак не хотели подниматься. Тело погрузилось в ледяную воду, деваться было некуда. Глухая тишина и предательский холод стали для него вечными спутниками, когда последний кислород ушел из легких. Со временем всеобъемлющая темнота потихоньку начала светлеть, а до ушей стал доноситься шум жизни. Чувств не было никаких, лишь неприятная боль в районе солнечного сплетения, которая была то ли физической, то ли моральной. Разобрать было сложно на самом деле, да и незачем. Единственное, о чем мог думать Чонгук — почему Югем сделал это. Он ведь просто не хотел быть один и боролся с одиночеством так, как привык, так, как умел. Возможно, Югем просто впитал от него все самое плохое и потому оказался способен на предательство. Во всяком случае, гадать было поздно. Нужно было думать об этом раньше. Безжизненная пустыня осталась позади, явив вместо себя глубокий и страшный океан, из которого точно не выбраться. Поначалу Чонгуку было странно наблюдать за родным домом со стороны. Чон не знал, как так получилось, просто в один момент он будто стал глазами и ушами стен. Все вокруг выглядело так же, только Югем изменился: стал старше, выше, — и привел в дом женщину, в которой Чонгук узнал девчушку из их приюта. Они сидели вдвоем у камина на первом этаже и о чем-то разговаривали с годовалым ребенком, что стучал погремушками на коврике рядом. Чонгук не видел своего лица, но точно знал, что на нем расплылась улыбка. Интересно, знали ли эти двое, что сделал их любимый отец и муж? Тяжесть, навалившаяся на невидимые плечи Чонгука в этот момент, становилась все тяжелее и тяжелее с каждым днем. Он плавал по дому за его хозяином, чтобы спросить, узнать, за что он так с ним, тянулся невидимыми руками к чужому спящему телу и наблюдал, как замедляется дыхание. Со временем Чонгук стал видеть собственные руки и цвет кожи, который пугал, а тяжесть с плеч так и не спадала. И где-то внутри клокотала ненависть и злость, являя собой темную и угнетающую ауру, губительную для живых. Из-за этого окружающим было трудно жить в этом доме. Спустя неделю Югем с семьей уехал, оставив невидимого друга в одиночестве. Чонгук больше всего не любил именно одиночество, потому забился в тоске в угол какой-то комнаты. Сидел и вздрагивал от каждого непонятного шороха, которых в старом доме было множество. Помочь было некому, и страх увеличивался и рос, как и пугающая атмосфера дома. Югем вернулся постаревшим, без жены и ребенка, и Чонгук наблюдал со стороны, следовал по пятам, он просто хотел поговорить лицом к лицу, задать мучающие его вопросы. Причинять вред Югему не было никакого смысла, но ненависть и яростное желание отомстить за то, что тот оставил его в одиночестве снова, окутывали с ног до головы и действовали самостоятельно. Когда Югем свалился без чувств на чердаке, разбросав кучу бумаг, Чонгук хотел помочь, но не смог физически. Глаза друга, младшего братишки, что умудрился предать, тогда обратились на Чона, будто их обладатель видел и понимал, кто сейчас перед ним чуть ли не на коленях. Чонгук впервые увидел в тех глазах свое отражение: кожа бледная, как фарфор, иссиня-черные губы и гладкая щека, на которой когда-то был шрам. Он выглядел словно фарфоровая кукла, вышедшая из-под рук Ким Югема. Из-под рук того, чье сердце остановилось в тот момент. Чонгук снова остался один. Этот сгусток отрицательной энергии был тенью Чонгука, был самим Чонгуком. Он оберегал то единственное, что по праву принадлежало ему: дом, доставшийся от погибших родителей. Никто не имел права переступать порог. Любой, кто оказывался внутри, подвергался необъяснимому давлению, сильному и болезненному влиянию извне, заставлявшему со временем если не сходить с ума, то увядать в самом расцвете сил. Он прогонял всех: бабулю, что следила за домом в отсутствие там жильцов, и мужчину, в котором Чонгук мог видеть продолжение Югема. Только, в отличие от бабули, сын Югема оказался не слишком умным, оставшись жить в поместье вместе со своей семьей. Чонгук не мог иначе. Этот дом должен принадлежать только ему, никому больше. Он стоял в проеме огромной спальни, наблюдая за последними вдохами лежащего на кровати мужчины. Тот крепко-крепко держал руку сидящего рядом сына, словно боялся потерять единственную связь с этим миром. Его рот открывался безмолвно, чтобы после жалких попыток заговорить вновь оказаться закрытым. Чонгук бы тоже хотел так: умирать, лежа в теплой постели, и чтобы за руку держал собственный сын. Он усмехнулся, сверкая своими антрацитами, когда взгляд мужчины уставился на него. В его испуганных глазах он видел свое отражение: не фарфоровая кукла с гладкой кожей, а темное посеревшее существо, едва смахивающее на человека. Ему было глубоко плевать, как он выглядит, потому что он упивался страхом в чужих глазах и мольбой о жизни, которую так и не смогли выговорить трясущиеся губы. Из эйфории Чонгука вывел чей-то плач почти на пределе дыхания. Мальчишка, что сидел возле мужчины, давился слезами и умолял того вернуться обратно. В ту ночь Чонгук впервые вернулся в комнату, что при жизни принадлежала ему. Вернулся не для того, чтобы вспомнить, а для того, чтобы посмотреть на страдания мальчика, что должен быть следующим после своей матери. Вот только застал он его не спящим в кровати, с высохшими дорожками слез на измученном лице, а в углу комнаты, вздрагивающим от каждого скрипа и шороха. Вздрагивающим так же, как когда-то делал это Чонгук, оставшись один на один со своими ненавистью, страхами и шумом листвы за окном. Ему никто не мог помочь: он был призраком, существом, которое не поддается объяснению и пугает людей. «Возможно, теперь я не так одинок», — думал Чонгук, опускаясь на корточки рядом с мальчиком, который, почувствовав ужас, вжался лицом в свои коленки. На следующую ночь, вопреки своей логике и здравому смыслу, Чон впервые проник в сон человека не для того, чтобы напугать, а чтобы составить компанию. Вот только и подумать не мог, что своими воспоминаниями он не просто делился, а отдавал без остатка…

***

Комната была его, призрак помнил это, но кто он и почему оказывался здесь у окна каждый день в дорогом мокром костюме — не понимал. Отовсюду слышался тихий ветер и слабый стук веток в оконное стекло. Он обернулся, осматривая темноту стен и дорожку лунного света на полу, перевел взгляд выше — хотел вновь увидеть своего постоянного вечно спящего «приятеля». Найдя его на кровати, призрак, не раздумывая, примостился на свободной половине, игнорируя свою мокрую одежду. Ему хотелось успокоить мальчика, за беспокойным сном которого он наблюдал так долго, почти каждую ночь. Потянувшись рукой, чтобы коснуться его волос, он никак не ожидал, что тот не спит. Резкий вопль оглушил, заставив съежиться и закрыть уши. Включился свет, из-за которого призрак потерял ориентацию в пространстве и закрыл глаза. Чьи-то взволнованные голоса доносились до него сквозь прикрытые ладонями уши, а после комната вновь погрузилась во мрак. Он открыл глаза. На кровать, с самого ее краю, примостилось маленькое тело в безразмерной пижаме. Даже с такого расстояния можно было увидеть, как сильно тряслись плечи мальчика то ли от страха, то ли от холода. У призрака ком застрял в горле, и он поспешил заговорить: — Привет…