До встречи в день моей смерти

— Теперь всё будет немного по-другому, да? — М? Лукас одарил Мина взглядом, в котором ещё не успела рассеяться грусть: он с самого утра пропадал в мыслях и время от времени будто проваливался в невидимую трещину, внезапно прорезавшую сердце. Мин не решался спросить. Обычно Лукас пребывал в таком настроении только в преддверии больших потрясений, а к большим потрясениям Мин пока готов не был. «Разобраться бы с маленькими», — думал он, тревожно постукивая пальцами по колену. Хотя Вардис, конечно, не тянул на маленькое потрясение. Может, на фоне убийства леди Лавинии, к которому явно имела какое-то отношение сама императрица, Вардис слегка мерк — но уж точно не для Мина. Для Мина он навсегда останется огромным пятном… Нет, клеймом, которое оскверняет всю его жизнь. Мин прокашлялся, перевёл взгляд за окно кареты. Для того он и задал Лукасу вопрос: отвлечься от мрачных размышлений о рабских страницах своей истории. О метке, которая последние несколько недель ежесекундно жгла кожу, напоминая об иллюзорности свободы. — Фэй и Лаэрт. Они же теперь вроде как вместе. Мне интересно, как это скажется на поместье. — Ой, — ухмыльнулся Лукас. — Давай признаем, эти двое уже давно вели себя как женатая парочка. — «Женатая»? Думаешь, не за горами свадьба? — испугался Мин. Не то чтобы он боялся свадеб, но от одного этого слова ощущал на плечах груз организационных забот. Не говоря уже о всяких щекотливых моментах: например, приглашать ли императора или как быть с традициями, которые требовали присутствия семьи невесты. Лукас фыркнул. — Ага, конечно. И детишек полный дом. Я уверен, теперь наш чёртов трудоголик наконец бросит сидеть в кабинете до глубокой ночи, сложит обязанности королевского детектива и с головой окунётся в спокойную семейную жизнь. Мин, не выдержав, тоже фыркнул. Да скорее материк развалится, чем Лаэрт откажется от переработок и опасных дел! Лукас опустил глаза, сцепил руки в замок, начал в задумчивости рассматривать пальцы. На указательном в редких лучах солнца поблёскивало кольцо — неизменный атрибут каждого Гранатового герцога. — Знаешь, я за него рад. Я ведь с первой нашей встречи, с того самого момента, как этот упрямый эриданец вырвал меня из лап смерти, думал: «Чёрт побери! Парень заслуживает лучшего». А он всё бежал от него, от этого лучшего, и строил жизнь вокруг худшего. — Как и все мы. Лукас хохотнул, но как-то безрадостно. Сегодня его привычное веселье напоминало солнце, которое из-за сезона дождей большую часть времени скрывалось за плотной вуалью туч. — Как и все мы. Мин прищурился. Уши невольно прижались к голове: страх вступил в спор с совестью. «Да спроси же ты!» — шипела совесть. «Не хочу!» — выл страх. Пару минут они грызлись, как разъярённые лисы, но в конце концов Мин вздохнул и выпрямил спину. — И что же из худшего беспокоит тебя сегодня? От уголков глаз Лукаса разбежались мелкие морщинки, он усмехнулся и отвернул голову к окну. — А, ерунда. Думаю про грядущее десятилетие со дня образования империи. — То есть это твоё праздничное выражение лица? Лукас тихо рассмеялся. — Вроде того. Карета направлялась по извилистой дороге к деревушке далеко на юго-западе от Этернума, и в глазах Лукаса отражались поля, поросшие мелкими сиреневыми цветами. Мин наблюдал, как веселье в его чертах медленно тает, а взгляд наполняется тяжестью. Лукас кривил душой. Он думал не о будущем — он вспоминал прошлое. События десятилетней давности, которые теперь называли Алой Коронацией. Когда Мин только попал в поместье, он был уверен: Лукас не умеет грустить. Его сердце не знает ни тревог, ни сомнений, любому испытанию он смеётся в лицо, а к любой опасности бросается с пылающим взором. Он хохотал громче всех, он дружил искренне и ярко, и его никогда не волновало, что подумают о нём другие. Мин восхищался им. Он восхищался и сейчас — но уже совсем по-другому. И, возможно, гораздо больше, чем раньше. Потому что теперь он знал, что кроется за фасадом молодого герцога в сияющих доспехах. Десять лет назад Лукас убил своего отца. Лукас рассказал об этом невзначай — так, будто сообщал о закрытии любимой булочной. Мин тогда ещё не знал, что это его привычный способ впускать других во тьму своего сердца. Лукас принимал небрежный вид, закуривал сигарету, которую обычно одалживал у Лаэрта, щурился в пустоту и говорил о страшных вещах так непринуждённо, словно они случались не с ним. Словно их переживал какой-то другой, незнакомый Лукас. Или же они и вовсе были занимательной историей, которую он вычитал в утренней газете. Вот так он, глядя на закат и постукивая пальцем по сигарете, легко сообщил: «Мой папаша был предателем империи. Он устроил Алую Коронацию, и я его за это убил. В общем, всё просто». Но Мин знал: не просто. Если бы всё было просто, Лукас не напился бы в позапрошлую годовщину империи до такой степени, что разгромил кабинет. Не сжёг бы отцовскую коллекцию картин. И не распинался бы с жёсткой ухмылкой и пустыми глазами о том, как это просто — убить того, кто дал тебе жизнь. Лукас оторвался от созерцания полей, одним беглым взглядом считал мысли Мина. — Не грузись. Всё нормально. Я уже много раз говорил и всегда буду это повторять: мой папаша был ублюдком, и я не жалею о том, что сделал. Мин покачал головой. Снова этот нарочито расслабленный тон. Будто Лукас полагал, что, если хотя бы один раз позволит себе слабость, уже не соберётся никогда. — Как скажешь. В чём же тогда дело? Большой палец Лукаса несколько раз провернул кольцо. Он не отрываясь смотрел, как на гранях крошечного драгоценного камня, похожего на зёрнышко граната, играют блики усталого солнца. — Не надо беречь меня, Лукас, — добавил Мин. — Даже если это касается Вардиса. Или любой другой трудной темы. Я, может, и не кидаю рыцарей через тренировочное поле, но всё ещё не слабак. Тем более когда речь идёт о состоянии моего друга. С губ Лукаса слетел мягкий смешок. — Прекрати, а то я сейчас расплачусь. — Он поднял абсолютно ясные, без единого намёка на слёзы глаза, но прятать чувства за улыбкой не стал, позволил себе напряжённо поджать уголки губ и сдвинуть брови. — Спасибо, Мин. Правда. Если честно, мне просто немного не по себе. Не из-за Вардиса — уж этого засранца мы отыщем и натянем глаза на… — Он кашлянул. — В общем, накажем по всей строгости. Мин выгнул брови. Иногда он поражался, как с таким лексиконом Лукас всё ещё удерживает титул. Лукас начал потирать друг о друга ладони, изредка переплетая пальцы. Таким нервным Мин видел его всего несколько раз: когда Лаэрт чуть не умер после выстрела в плечо, когда Грейс заинтересовался Генри Митчелл и когда пару дней назад погруженная в беспамятство Фэй застряла на границе жизни и смерти. Мин тихо выдохнул. Если уж даже Лукас не чувствует под ногами почвы… наверное, у мира и правда не всё в порядке. — Я боюсь, что нас за углом поджидает на редкость паршивое будущее. Брови Мина изогнулись. Он хорошо понимал, о чём толкует Лукас: с того самого момента, как до смерти перепуганный Лаэрт вернулся из Алькаида с окровавленным телом Фэй на руках, у всех в головах вертелись одинаковые мысли. Никто не думал: «А если это случится снова?» Все задавались вопросом, когда. Не переставая потирать ладони, Лукас закинул ногу на ногу. Вид у него был такой, словно в спину ему вжималось не мягкое сиденье, а остриё клинка. — Жутко даже думать, сколько раз за последнее время вы все успели подвергнуться опасности. А тучи между тем только и делают, что сгущаются. Убийца леди Лавинии разгуливает на свободе, императрица занята чёрт пойми чем, а ещё есть «Багровый рассвет», о котором мы вообще ничего не знаем. И это напрягает меня больше всего. Я не могу избавиться от ощущения, что уже слышал это название раньше, и я боюсь… — Лукас замолк, со вздохом закрыл глаза, пытаясь совладать с надломившимся голосом. — Как бы ничего не проглядеть. И преодолеть этот марш-бросок, никого не потеряв. Он потёр лоб, поморщился: тревоги паразитом разъедали его изнутри. Мин долго размышлял над ответом, и Лукас, неверно истолковав его молчание, повёл плечами, спешно отвернулся к окну. — А, забудь. Всем сейчас страшно — что ж я, особенный какой? Справимся как-нибудь. — Лукас, — прервал Мин. — Хватит уже делать вид, что всё нормально. Я с тобой согласен. Я тоже только и делаю, что кручу в голове кучу вопросов и не нахожу ни одного ответа. И мне тоже страшно. За вас, особенно за Фэй с Лаэртом — эта парочка вечно в самой гуще событий. Да и Вардиса я боюсь. Руки Лукаса сжались в кулаки, он до такой степени впился взглядом в пустоту, что глаза налились кровью. — Мы найдём его. — Не в этом дело, — покачал головой Мин. — Даже если найдём, страх никуда не денется: у нас помимо Вардиса ещё целый список врагов. Но ты дело говоришь — страшно сейчас всем. Знаешь, что это значит? Лукас вскинул брови. Подбирая слова, Мин перевёл взгляд за окно. Сиреневые цветы напоминали крошечных фей, которые объяли поля тысячей нежных крыльев и теперь кланялись вслед карете, словно молились за её сохранность Небесному Ансамблю. Карета двигалась неспешно, с трудом пробираясь по изъеденному колеёй тракту, и потому можно было подолгу рассматривать, как между цветами перелетают бабочки, а далеко на горизонте шелестит потревоженный ветром лес. Мин невольно улыбнулся. Пять лет назад он сложил свои страхи в мысленный сундук — и сделал вид, что забыл об их существовании. С тех пор жизнь протекала под девизом: «Все вокруг смелые и сильные, так что притворись таким же и не вздумай никого обременять!» Мин старался изо всех сил. Всё-таки до рабства у Вардиса он провёл счастливое детство в Вайренских лесах, а после освобождения — попал в лучшее место, о каком только можно было мечтать. Это худо-бедно помогло сгрести осколки своего прежнего «я» и собрать из них нечто новое. Мин научился быть ворчливым и неуступчивым секретарём, сражаться с башенкой из кофейных кружек и невозможным рабочим режимом Лаэрта, ставить на место наглых клиентов и без запинки говорить с императором. Да только всякий раз, оказываясь за пределами поместья, он оборачивался и взглядом выискивал знакомый силуэт. Его бравада была маской, которая держалась лишь на желании Мина не причинять никому неудобств. Чтобы разбить её, хватило одного удара тяжёлым ботинком: одно появление Вардиса вернуло Мина назад, в то время, когда по чужому приказу он мог ползать в грязи или есть дрянь, от упоминания которой даже у Кло темнели глаза. Мин презирал его, этого перепуганного мальчишку, который наивно угодил в расставленные Вардисом сети и ни разу не попытался дать ему отпор. Не защитил ни себя, ни других. А потом Фэй за руку провела его во мрак чердака и сказала: «Я тоже боюсь». И Мин подумал: чёрт возьми! Всё это время он оставался лисёнком из Вайренских лесов, который ничего не знал о мире людей. Он думал, смелость — это когда вообще не умеешь бояться. А оказалось, смелость — это когда тебе очень и очень страшно, но ты находишь силы идти вперёд, потому что это единственный способ вырваться из клетки. Мин ехал по незнакомой местности в поисках своего пленителя, которого не остановил даже нож в ноге, и всё внутри изнывало от ужаса. Но в то же время он впервые за пять лет чувствовал, что нащупал под ногами опору. Когда Мин объяснил это Лаэрту, обеспокоенному его внезапным порывом помочь в поисках Вардиса, тот засмеялся и сказал: «Тут не поспоришь. Бояться вместе всегда легче, чем в одиночку». Мин пересел к Лукасу и толкнул его плечом. Вернее, попытался — с тем же успехом можно было толкать гору. — Ты не один, Лукас. И теперь, когда тебе больше не нужно служить для сестры крылом и укрывать её от отца… — От этих слов Лукас нахмурился, как если бы его резко атаковала мигрень. — Ты можешь спокойно рассказывать всем о своих страхах. — Ну, положим, не всем… — Да, пожалуй, твои политические противники такого не оценят. — О, поверь мне, ещё как оценят. А потом обернут против меня так, что мало не покажется. Мин со смешком откинулся на сиденье. — Какое счастье, что Лаэрт ненавидит лезть в политику. — Это уж точно, — Лукас вздохнул. — Я знаю. Знаю, что не один, что вы всегда меня поддержите… — Тогда держись за эту мысль. Может, от страха она не спасёт и будущее не изменит. Но по крайней мере у тебя всегда будут люди, с которыми можно поныть на жизнь или придумать с десяток способов натянуть глаза Вардиса куда захотим. Лукас расхохотался — впервые за день по-настоящему, в полный голос — и взъерошил Мину волосы. — Спасибо, душа моя. Я постараюсь об этом помнить. Когда в следующий раз приеду в поместье… — он хитро прищурился, и Мин, уже прекрасно понимая, что он собирается сказать, обречённо закрыл лицо ладонью. — Мы выпьем по чашечке чая, и я с радостью выслушаю, куда и как ты собираешься натягивать глаза этого ублюдка.               По просьбе Лукаса Ансель остановил карету в паре миль от деревни Вестхольм, у почтовой станции. Таким образом он собирался сохранить инкогнито — хотя сохранять инкогнито, когда ты красноволосый шкаф под два метра, а у тебя в напарниках числится единственный вайрен, покинувший Вайренские леса, затея заведомо безнадёжная. Оставалось уповать лишь на то, что деревенские не разбирались ни в политике, ни в географии. Скорее всего, у них не было даже толковой школы, а самым образованным считался тот, кто умел без ошибок написать слово «корова». К тому же Вестхольм расположился на просторах Атрийской долины, в отдалении от городов. Кипевшие в столице страсти доходили сюда с опозданием, вместе со странствующими торговцами или редкими письмами, и воспринимались скорее как байки для вечеров у очага. Здесь никому не было дела ни до убийства леди Лавинии, ни до сбежавшего Вардиса, ни до Гранатового герцога. Впрочем, внимание местных заботило Лукаса мало. Он переживал лишь о том, как бы не спугнуть Вардиса. Ради этого он даже попросил Грейс покрыть его волосы каким-то порошком из её многочисленных банок с косметикой: так они потускнели и меньше бросались в глаза. Все оделись попроще и потемнее, а Мину пришлось накинуть просторный плащ, чтобы спрятать хвост. Так они хотя бы с натяжкой могли сойти за Авантюристов, которых завела сюда дорога приключений. Лукас первым спрыгнул на землю, потянулся, разминая затёкшие конечности — они провели в дороге полтора дня, почти не делая остановок. Мин с кряхтением выбрался на свежий воздух, с трудом разогнул спину, которую последние пару часов будто били палками. Ансель спрыгнул с ко́зел и, потерев шею, достал из кармана блокнот. — Ты там что, стихи писать собрался? — упёр руки в бока Лукас. — Да я просто… — Ансель до того растерялся, что его пальцы чуть не запутались в длинных завязках блокнота. — Не-не, один ты тут не останешься. — Мы на почтовой станции, ваша светлость. Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь станет нападать здесь, тем более при свете дня. — Да кто их знает, — заупрямился Лукас. — В то, что мятежные эриданцы устроят резню посреди столицы, тоже никто не верил. А потом — здравствуйте, пожалуйста, Алая Коронация. Так что давай, не спорь, — он похлопал Анселя по плечу. — Тем более что твои навыки могут нам пригодиться. Ансель со вздохом спрятал блокнот обратно. — Как скажете, ваша светлость. Сунув руки в карманы, Лукас задумчивым взглядом обежал дорожную развилку. Направо, к Вестхольму, убегала просёлочная тропа, каменистая и неухоженная, но хотя бы широкая, на ней без труда могли разъехаться две крупные повозки. Налево по холму взбиралась тропка поменьше, а за пределами дорог простирались поля сухой травы. Порывистый ветер пытался пригнуть её к земле, но мог лишь бессильно шелестеть — лишённые влаги, плотные стебли отказывались склонять головы, и поля напоминали кладбище ржавых клинков. — Прикажете подготовить лошадей? — окликнул Ансель. Лукас отмахнулся. Как и всегда, чем дальше он отъезжал от Этернума, тем проще становились его манеры. Иногда Мину казалось, что больше всего на свете Лукас мечтал всё бросить и пуститься в странствие по материку. Недаром он принялся за поиски Вардиса с энтузиазмом, какого отродясь не проявлял в управлении герцогством, даже во времена семейного упадка после Алой Коронации. «В твоей душе умирает Авантюрист», — сказал ему однажды Лаэрт. «Я убил его в тот день, когда принял папашино наследство», — пожал плечами Лукас. Разумеется, обязанностей он не бросал и во время визитов в столицу не только помогал Мину, но и занимался своими делами, а ради поездки в Вестхольм и вовсе проработал три ночи подряд. На памяти Мина, Лукас ни разу не жаловался на свой долг — но и следовал ему без особого рвения. Пожалуй, единственной причиной проявлять хоть какое-то старание и терпеть жизнь, которая его тяготила, Лукас считал Грейс. — Пусть отдыхают, возьмём местных. Всё деньги парням будут. Да и мы поменьше внимания привлечём. Лукас скрылся в здании почтовой станции, и Мин с Анселем услышали, как он позвал смотрителя. Тот, похоже, крепко спал: гости здесь бывали редко, и свою работу смотритель делал спустя рукава. В ожидании Мин кашлянул, посмотрел на Анселя, который чистил от пыли колёса. По опыту Мина, люди, которые вернулись с войны между Танией и Эриданом, делились на два типа: у первых всё вечно валилось из рук, вторые же мучительно переносили бездействие и старались каждую секунду занимать себя хоть какой-нибудь мелочью. Ансель, как и Лаэрт, относился ко второму. Мин сунул руки в карманы и оттопырил большие пальцы. — Так… что там у тебя за полезные навыки? Они с Анселем общались мало, в основном обсуждали работу или обменивались вежливыми репликами в ожидании Лукаса. К тому же Ансель был в два раза старше, отличался нелюдимостью и замкнутостью. Большую часть времени он проводил, уткнувшись с карандашом в свой блокнот, на вопросы отвечал невпопад, а глаза отрывал от бумаги с неохотой, словно делал миру одолжение. Мин знал Анселя все пять лет, которые провёл в поместье — и в то же время не знал о нём ничего. Но сейчас, пока приходилось мотаться по всему Этернуму и даже за его пределы, Мин с Анселем немного сблизились. По крайней мере, Ансель хотя бы начал здороваться и иногда даже поддерживал неловкие попытки Мина завязать беседу. — Я был разведчиком, — сказал он. Его голос звучал сухо и ровно, а щётка в руке двигалась так быстро, словно Ансель оттачивал удары на тренировочном манекене. — А… — растерянно отозвался Мин. Он не привык свободно говорить о войне, ведь до появления в поместье Фэй Лаэрт избегал любых вопросов и уж тем более никогда не рассказывал ничего сам. Поэтому на ум не приходило ни достойного ответа, ни безопасного вопроса. К счастью, ситуацию спас Лукас. Он наконец дозвался до станционного смотрителя — тугого на одно ухо старика, который показался в дверях и, шаркая, отправился к стойлам со станционными лошадьми. Ансель сразу бросил щётку и зашагал следом, а Мин в задумчивости посмотрел ему в спину. Он слышал, до войны Ансель был совсем другим человеком. Его сослуживцы поговаривали, что когда-то он любил смеяться и даже петь, хотя не знал ни единой ноты, а его репертуар состоял в основном из неприличных трактирных песен. Но девять лет сражений не прошли бесследно, и чем меньше товарищей оставалось рядом с Анселем, тем тише и реже звучал его некогда звонкий голос. Мин вздохнул. Вайрены уже много веков безвылазно сидели в своих лесах, и он не знал, каким был мир до войны, но понимал: тогда, двадцать восемь лет назад, что-то в нём сломалось и до сих пор не могло починиться. Возможно, оно не починится уже никогда. — Пожалуйста, пожалуйста, господа Авантюристы, милости просим! — приговаривал меж тем старик-смотритель. — Все лошадки у нас хорошие, простые, но выносливые — выбирайте, какие по нраву! Ансель присмотрел себе гнедую лошадь, а Лукас взял крупного серого коня, который смог бы выдержать вес двоих всадников. Подсадив Мина, он взлетел в седло сам и подхватил поводья, но перед тем, как тронуться в сторону Вестхольма, одарил станционного смотрителя строгим взглядом, каким обычно следил за тренировками своих рыцарей. — За карету отвечаешь головой. Если присмотришь за ней как следует, по возвращении щедро вознаградим. Смотритель бодро закивал. Лукас усмехнулся, и они с Анселем повели лошадей дальше на запад. В Вестхольм Мин предложил приехать из отчаяния. Едва приступив к поискам, они первым делом навестили тюрьму. Оказалось, в ту ночь, когда исчез Вардис, кто-то якобы случайно оставил открытыми разом несколько дверей. Допустить такое могли только за крупную взятку, а с учётом того, что тревогу никто не поднял, возможно, даже не одну. Вот только вычислить убийцу не вышло: если кто из работников и принимал деньги, он ни за что бы в этом не сознался, а положение Лукаса не позволяло ему вести грубые расспросы. Пришлось убраться восвояси и прочёсывать улицы Этернума, а ещё проверять все места, с которыми Вардис хотя бы в теории мог быть связан. Впрочем, прошлое Вардиса оставалось загадкой — Мин знал лишь, что когда-то он был рыцарем. Однажды, уже после войны, император послал в руины Эридана отряд, который должен был отыскать и перевезти в Танию уцелевшие Печати Повиновения. Туда вошли и Вардис с сэром Жеромом. Вскоре после возвращения из этого похода Вардис бесследно исчез. Сэр Жером полагал, что именно тогда он прикарманил одну из Печатей Повиновения, которая и стала основой его рабовладельческого бизнеса. Размышляя об этом, Мин вспомнил о других. Когда Вардиса поймали, в живых оставалось чуть больше десятка меченых. Некоторые сумели оправиться, нашли работу и жильё в столице, тем более что Лаэрт ради этого нещадно злоупотреблял своими связями. С этими людьми Мин и Лукас встретились ещё в первые дни поисков, но безрезультатно: хотя из уличных объявлений они знали, что Вардис сбежал, никто ничего не видел. Остальные… Что ж, в основном целью Вардиса становились люди неблагополучные. У них не было ни семьи, ни гроша, ни сил взять ускользающую судьбу в свои руки. Кто-то спился, кто-то сам угодил за решётку, кто-то закончил жизненный путь в уличных драках или поножовщине в местах вроде «Лютого рога». Но ещё была Мэгги. Она всегда была добра к Мину, пыталась защищать его от побоев Вардиса, хотя обычно жестоко за это расплачивалась. Когда Мин только угодил в рабство, Мэгги через стенку нашёптывала ему, как они сбегут и станут Авантюристами. Когда Мэгги сломалась, Мин пел ей песни своей родины — то единственное, что мог ей подарить. К тому моменту, как Лаэрт выкупил Мина, глаза Мэгги лишились огня. Она с одинаковым равнодушием принимала и комплименты, и оскорбления, она беспрекословно подчинялась любым приказам, а ела и пила, казалось, по привычке, забыв, как испытывать удовольствие. После поимки Вардиса Лаэрт не меньше недели пытался найти к ней подход. Он видел, что Мэгги хуже других возвращается к нормальной жизни, и не бросал попыток привести её в поместье, но Мэгги не хотела. Она вообще ничего больше не хотела и напоминала сорванный с ветки лепесток, смиренно блуждающий с потоками ветра в ожидании увядания. В последний раз Мин видел её на столичном вокзале. «Ты уверена?» — спросил тогда Лаэрт. Мэгги кивнула. Лаэрт коснулся её плеча — осторожно, самыми кончиками пальцев, зная, как болезненно бывшие рабы Вардиса воспринимают прикосновения. «Куда тебе взять билет?» Мэгги промолчала, и Лаэрт со вздохом повернулся к окошку кассы. Он смотрел на схему железнодорожных путей так долго, что навлёк на себя гнев целой очереди, но не двигался до тех пор, пока не принял решение. «Надеюсь, ей будет там хорошо», — сказал он, пока Мэгги показывала билет проводнику. «Куда вы её отправили?» — поинтересовался Мин. В ту пору он побаивался Лаэрта, тем более что совсем недавно чуть его не убил, поэтому немного заискивал. Лаэрт поскрёб край повязки. «В небольшой городок, где живёт моя знакомая. Она как раз искала работницу в местную библиотеку». Раздался гудок. Мин взглядом отыскал Мэгги среди десятков других пассажиров: она села, сложила на коленях руки и уставилась перед собой, словно кукла, которую отправили на полку до следующей игры. Но перед тем, как поезд увёз её в неизвестность, Мэгги всё же повернула голову и встретилась с Мином глазами. «Спасибо», — беззвучно шевельнулись её губы. Через пару месяцев Мин получил письмо. В том городе, куда отправил её Лаэрт, Мэгги не прижилась: по её словам, она провела там несколько недель, но «только всё портила» — и решила «избавить этих добрых людей от своего тягостного присутствия». Прочитав эти строки, Мин закрыл лицо руками и долгое время просидел неподвижно. Мэгги сделала то, о чём он неоднократно думал сам. Возможно, он не повторил её судьбу и не сбежал из поместья лишь потому, что Лаэрт и его друзья умели держать по-особенному крепко. Так или иначе, Мэгги покинула город и отправилась дальше, на запад, пока в конце концов не обосновалась в тихой деревушке Вестхольм в Атрийской долине. И это было последнее из известных Мину мест, которое могло привести их к Вардису. А может, он приехал сюда лишь потому, что с момента стычки у «Лютого рога» много думал о товарищах по несчастью. И особенно о Мэгги. — Смотрите, — окликнул Лукас. На горизонте уже показались очертания Вестхольма, под пасмурным небом какие-то понурые и словно простуженные. Но Лукаса привлекло не это, а огромное раскидистое дерево с белой листвой, такой же сухой, как трава, и по форме похожей на кинжалы. Оно росло на скалистом обрыве и отбрасывало такую густую тень, что мир под его кроной казался выцветшим. — Ничего себе. Одинокое дерево в чистом поле, да ещё и в таком засушливом месте, — подивился Мин. — Это келидорн, — объяснил Лукас. Он не производил впечатления человека, увлечённого ботаникой, так что и Мин, и Ансель уставились на него с недоумением. Губы Лукаса растянулись в ехидной улыбке. — Ну, я же всё-таки образованный человек. Даром что ли мои наставники всё детство вбивали в меня знания? Мин опустил глаза. Он знал, что в случае с Лукасом слово «вбивали» не было фигурой речи: воспитание Гранатового герцога больше напоминало выживание. — Ладно, на самом деле я ни одно растение толком не помню, — спешно добавил Лукас. — На мой взгляд, они все одинаковые — растут, красиво, ну и ладно. Келидорн мне запомнился своей легендой. — Почему из твоих уст это звучит так зловеще? — покачал головой Мин. — Ну, история и впрямь довольно жуткая. Вообще-то келидорн родом из Шедарского халифата. Там, говорят, их целые леса, хотя сам я, сколько там ни бывал, ни разу их не видел. В Атрийскую долину келидорн привёз какой-то то ли купец, то ли странник — случилось это столетия три назад, так что теперь никто точно не скажет. Так или иначе, дерево проросло и стало местной достопримечательностью. — Пока не страшно, — заметил Ансель. — Ты слушай дальше. Лукас, который прежде слегка натянул поводья, чтобы получше рассмотреть келидорн, снова дал коню волю, и мощные копыта резво застучали по каменистой земле. Казалось, будто рассказ Лукаса сопровождают ритуальные барабаны. — В ту пору здесь жил народ с довольно… примитивными верованиями. Атрийская долина всегда была отрезана от цивилизации, и пока в крупных городах набирал обороты прогресс, людям здесь приходилось бороться за выживание. Вот они и поклонялись кому не лень, верили в духов природы, проводили всякие шаманские обряды, чтобы защитить дом или сохранить урожай. В Небесный Ансамбль они тоже верили, но своеобразно. Скажем, первым делом они вырезали умершим глаза. Мин содрогнулся. — Простите, ваша светлость, не понял связи, — признался Ансель. — Они были убеждены, что вороны Минкара, которые являются людям после смерти, выклёвывают душам глаза. И что из-за этого души не могут обрести покой. — Но это же полная чушь! — потрясённо воскликнул Мин. — Наоборот, вороны Минкара являются умирающим, чтобы проводить их души на другую сторону, и ничего никому не выклёвывают! — Это мы сейчас знаем, а триста лет назад и не в такую ерунду верили, — пожал плечами Лукас. — И это возвращает нас к истории келидорна. В общем, ко всем прочим бедам эти фанатики практиковали жертвоприношения. О милости они просили Нетара и не придумали ничего лучше, чем радовать его божественное сердце охотой. В конце каждого лета отбиралась юная девушка, обязательно со светлыми волосами, чем светлее, тем лучше. Ей рассекали обе ладони ритуальным кинжалом, а потом заставляли бежать и всей деревней загоняли к келидорну. Мин обернулся через плечо. Келидорн остался позади, но всё ещё возвышался над дорогой зловещим великаном, который давно уже врос в скалу и терпеливо ждал, когда его пробудит запах крови. — Почему к келидорну? — спросил Ансель. Он тоже взглянул на дерево, и в его глазах отразился тот же страх, что овладел Мином. — Это дерево жадно до крови. — Лукас опустил голову, наблюдая за тем, как ветер перебирает гриву коня. — Говорят, келидорнские леса в Шедарском халифате полны костей: когда рядом оказывается жертва с открытой раной, ветви оживают, впиваются в неё и медленно вытягивают кровь. В такие моменты белая листва келидорна становится алой. В те времена жители Атрийской долины считали, что это знак, будто Нетар принял их жертву и обеспечит ещё один урожайный год. Мин вздохнул. — Ну и жуть! Почему ты всегда запоминаешь всякую жуть? И самое главное, почему всегда стремишься посвятить в неё окружающих? Лукас ничего не ответил. Лошади, которые успели изрядно заскучать в стойлах, резво донесли всадников до Вестхольма. Деревня оказалась больше, чем представлял Мин, здесь была даже центральная площадь, на которой люди обычно собирались по праздникам, и крошечный базар. Именно туда, спешившись, направились Мин, Лукас и Ансель. После рассказов о келидорне Мин изо всех сил старался не приравнивать местных к племенам прошлого и не думать о том, что Мэгги нарочно загнала себя в место со зловещей историей. Убеждение, что они заслуживают самого худшего, Вардис выжег в сердцах своих пленников вместе с рабской меткой. — Мэгги? — переспросила женщина, которая громко призывала всех вокруг купить защитные талисманы — глиняные таблички с именами богов. — Нет, такую не знаем. А теперь хватит донимать меня глупостями. Не все тут, знаете ли, Авантюристы да бродяги, некоторым работать надо! Она попыталась уйти, но Мин преградил ей дорогу. — Мне очень нравятся ваши талисманы. Лукас поскрёб подбородок. Он успел перехватить многозначительный взгляд Мина и сразу уловил идею. — Да, талисманы славные. — Славные, славные! — женщина тут же подобрела и приосанилась. — Ручная работа. Уникальная, между прочим — каждый талисман один в своём роде. Разве ж найдёшь такое в больших городах, а? Ансель вежливо потупил взгляд. Никто не стал говорить, что в больших городах под этими «уникальными» товарами тонут прилавки абсолютно каждого магазина. — Поразительно, — закивал Лукас. — Вы себе присматриваете? — взяла его под руку женщина. «Лихо», — оценил Мин. С такими талантами к агрессивным продажам ей надо было ехать в столицу. А лучше сразу в Шедарский халифат. Даже вечно невозмутимый Лукас слегка опешил от такого напора. — Э-э… Сестре, — ляпнул он первое, что пришло в голову. — Чудесно! — просияла женщина, будто сама состояла с Грейс в родстве. — Вас в семье двое? — Лукас даже рта раскрыть не успел, как женщина сунула ему в руки табличку с чёрно-белой лентой. — Брат и сестра, два наследника одной крови, два столпа, на которых держится будущее рода! Вам отлично подойдёт благословение Салас, богини равновесия и гармонии. Глаз Лукаса едва уловимо дёрнулся, но табличку он возвращать не стал, наоборот, крепче стиснул её в руке. — Спасибо. Мы возьмём. На взгляд Мина, ценник был просто конский, но герцог привык не считать денег, да и торговаться было рискованно. Пользуясь тем, что женщина теперь считала их едва ли не лучшими друзьями, Мин попробовал снова: — И всё же, вы уверены, что не знаете Мэгги? Невысокая такая, с каштановыми волосами, ей сейчас должно быть около двадцати пяти. Она приехала в Вестхольм пять лет назад. — А, — сразу припомнила женщина. — Вы про Отшельницу Мэг. Ну да, живёт у нас такая — во-он в том доме, видите? Все трое проследили за её рукой, и Ансель сдвинул брови. — Он же заброшен. — Она же Отшельница Мэг, — развела руками женщина. — Она всегда была со странностями. Приехала почти без гроша в кармане, мы ей и работу предлагали, и крышу над головой целую, а она говорит, мол, ничего не надо, я вам мешать не хочу. Вот так с тех пор и живёт. По ночам ходит, людям с хозяйством по-тихому помогает. Все знают, что это она, уж даже платить ей пытались, а без толку! Не берёт. Мин со вздохом приложил ладонь ко лбу, и Ансель, заметив мелькнувшую в его глазах боль, поспешил уточнить: — Как же она выживает? — Так мы ей за помощь продукты носим. Иногда готовим чего, а иногда просто фруктов-овощей даём или молочка свежего. Ест она немного, как мышка, так что шибко убытка нет, а нам всё спокойнее. Девчонка-то юная совсем, жалко. Мин заставил себя улыбнуться и поблагодарить. Попрощавшись с женщиной, они вернулись к лошадям и направились к заброшенному дому, который стоял вдали от остальных: вероятно, в деревне уже когда-то был свой отшельник, и теперь Мэгги заняла его место. А ведь давным-давно, в самом начале заточения у Вардиса, она была такой разговорчивой… Даже несмотря на страх. А может, именно из-за страха: болтовня служила для неё щитом, позволяла прикинуться, что всё нормально. Стеснительный Мин, который только выбрался из Вайренских лесов и сразу угодил Вардису в капкан, даже завидовал. Мэгги, казалось, могла найти общий язык хоть с каменной стеной. С богатым арсеналом сказок и открытым сердцем она бы быстро стала всеобщей любимицей. А теперь Мин ступал по заброшенному саду, высохшие лепестки под его ногами превращались в пыль, а в голове не было ни единой мысли, как следует начать разговор. Как вообще можно начать разговор с человеком, с которым тебя связывает лишь совместная боль. — Мы рядом, — тихо сказал Лукас. Ансель не стал ничего говорить, только посмотрел на Мина с непривычной мягкостью, и Мин с благодарностью кивнул им обоим. Они остановились у дверей, и Мин робко постучал. Лукас прикрыл плащом оружие. Ансель сунул в зубы трубку, но вместо того, чтобы закурить, принялся нервно её покусывать. Мин прислушивался, но из дома доносилось только слабое поскрипывание: кажется, это шатались прохудившиеся ставни. — Может, она ушла? — предположил Лукас. — Продавщица сказала, она выходит только по ночам. Это… — Мин поморщился. — Что-то вроде привычки. Ты стараешься не мешать, не путаться под ногами, сделаться как можно более незаметным, словно тебя вообще не существует. Для Мэгги это основа выживания. При свете дня больше шансов навлечь на себя чей-нибудь гнев, и я думаю, Мэгги ужасно этого боится. Он приглядывался к темнеющим окнам, а потому не заметил, какими глазами на него посмотрели Лукас и Ансель. Оба осознавали, что Мин говорит не только о Мэгги — пять лет назад он и сам жил в таких реалиях. — Мэгги! — Мин сложил ладони рупором. — Это я, Мин Каллахан! Я знаю, ты меня не ждала, но нам надо срочно поговорить! Скрип ставней. Тишина. — Мне это не нравится, — сказал Лукас. — Давайте зайдём. Здесь дверь даже выбивать не надо, достаточно толкнуть разок посильнее. — А если мы спугнем её? — возразил Ансель. Лукас стиснул зубы. Он злился, но не на Анселя, а на обстоятельства, которые загнали юную девушку в глухую деревню, где она добровольно продолжала себя изводить. — Если я правильно понимаю, этот ублюдок Вардис вымуштровал своих пленников даже хлеще, чем армия — танийских солдат. А значит, Мэгги по первому же стуку должна была прибежать и открыть, лишь бы не заставлять нас испытывать неудобства. Так, Мин? Мин вздохнул. Он тоже злился — от горького осознания, что Лукас прав. — Я согласен. Давайте зайдём. Ансель с силой прикусил кончик трубки, но спорить не стал и лишь упёрся плечом в дверь рядом с Лукасом. — Готов? — спросил тот. — Раз, два… На «три» они одновременно толкнули дверь — та поддалась легко и сразу же впустила гостей в небольшое одноэтажное помещение, которое уже лет десять медленно рушилось под напором сухих ветров без надежды на ремонт. Тусклый солнечный свет натыкался на трещины в окнах и рассыпался по полу умирающими бликами, цветы в горшках увяли, а их иссохшие останки не интересовали даже мух. Прихожая и коридор, соединявший тесную спальню с крохотной кухней, утопали в ящиках: в них Мэгги хранила продукты, которые приносили жители Вестхольма. Продавщица не соврала. Большая часть еды лежала нетронутой и скопилась уже в таких количествах, что её хватило бы на небольшой сиротский приют в Этернуме. Мин переступил порог следом за своими спутниками и первым делом принюхался — будучи вайреном, он мог сразу уловить присутствие Вардиса. Но в ноздри резко ударил запах цитрусов, и Мин, не удержавшись, грянул: — Апчхи! Лукас с Анселем, подпрыгнув, схватились за клинки. Мин выдал пулеметную очередь в семь чихов, потёр покрасневший нос, который до сих пор невыносимо щипало, и поднял виноватые глаза, тоже покрасневшие и припухшие. — Простите. — Тебя будто простуженная пчела покусала, — содрогнулся Лукас. — В чём дело? — Здесь ужасно пахнет апельсинами, — пожаловался Мин. — Вайрены не переносят цитрусовые запахи, я даже от лимонов у Лириса в чае на стенку лезу, а тут прямо… — Он неопределённо повёл рукой и снова чихнул, на сей раз скромно, всего два раза. — С учётом запасов Мэгги — неудивительно, — Ансель указал на ящики, которые ломились от яблок и персиков. Лукас проследил за его рукой. — Да нет, это как раз-таки очень странно. К удивлению Мина и Анселя, он вдруг обнажил меч и медленно двинулся вперёд по коридору. Его взгляд настороженно скользил от кухни к спальне. — Подумайте сами. Откуда в Вестхольме взяться большому количеству апельсинов? Климат здесь слишком засушливый, а на рынке торгуют только тем, что вырастили сами. К тому же… — он подцепил клинком крышку одного из ящиков: внутри оказались запасы крупы. — Я что-то не вижу здесь никаких апельсинов. Ансель порылся по карманам и пожертвовал Мину платок. — К чему вы клоните, ваша светлость? Лукас ответил не сразу. Пока Мин высмаркивался, он проверил все комнаты, убедился, что в доме никого нет, и присел на корточки у растрёпанного ковра в прихожей. — Запах создали искусственно. И сделал это тот, кто знает слабые места вайренов. — Вардис, — прошептал Мин. От осознания, что Вардис был здесь, был в одном доме с Мэгги, шерсть на хвосте вставала дыбом, а в ушах шумело так, словно он барахтался на озёрном дне. Лукас запустил остриё клинка между ворсинками ковра и выцепил пару кристаллов, похожих на слипшуюся соль. — Фу! — поморщился Мин. — Это ещё что? Лукас протянул кристаллы Анселю. Тот потёр их между большим и указательным пальцем, с опаской понюхал — и тут же сдвинул брови. — А вот и наши «апельсины». — Поздравляю, парень, — Лукас одарил Мина ухмылкой, но его глаза, потемневшие от дурных предчувствий, оставались предельно серьёзными. — Вардис официально тебя боится. Мину было не до шуток. — Где Мэгги? Лицо у Лукаса приобрело такое выражение, будто ему в горло вогнали кинжал: он сам задавался этим вопросом и боялся узнать ответ. — Возможно, Вардис куда-то её увёл. — Да, но куда? И почему никто из жителей Вестхольма не обратил на это внимания? — Может быть, Вардис вывел Мэгги ночью. Это же не Этернум. Стоит стемнеть, как деревенские сразу отправляются на боковую. — И что, никто не заметил её отсутствия? Лукас с усталым вздохом потёр переносицу. — Мэгги вела отшельнический образ жизни и старалась не показываться людям на глаза, Мин. Да не выходи она даже неделю, никто бы и не подумал придать этому значение. От отчаяния Мин чуть не вцепился в собственные волосы. — О, Нетар, как давно… Где нам теперь её искать? — Есть одна идея, — подал голос Ансель. Он молчал уже некоторое время, и Мин думал, он поддался мрачным мыслям — или, может, страху, потому что Вардиса не испугался бы только полный идиот. Но на самом деле Ансель присматривался. Его глаза скользили по полу и подмечали мелкие детали: длинный тёмный волос, застрявший между досками, крошечное багровое пятнышко и наконец глубокие потёртости — похожие за много лет оставила дверь конюшни, которая вечно распахивалась слишком сильно и неизбежно задевала стену. Ансель наклонился. — Я думаю, в этом доме… Ухватив край ковра, он оттащил его в сторону и отряхнул руки, перепачканные «апельсиновыми» кристаллами. Все замерли: под ковром оказался железный люк. — …есть подвал, — закончил мысль Ансель. — Прекрасно, — Лукас скрипнул зубами. — Обожаю потайные подвалы. Самое безобидное место в мире — потайной подвал. Он ухватился за ручку на крышке люка, но Мин придержал его за плечо. — Не забывай, Вардис не чувствует боли. Он серьёзный противник, даже для того, кто благословлён Антаресом. Вместо ответа Лукас похлопал его по руке и, распахнув люк, с мечом наперевес спрыгнул в подвал. Мин с Анселем обменялись взглядами: им, лишённым благословения Антареса, пришлось воспользоваться лестницей. Подвал был тесным, мрачным и… абсолютно пустым. Несмотря на это, стоило Лукасу щёлкнуть зажигалкой, все трое замерли и ближе подступили друг к другу, едва ли не соприкоснувшись плечами. Апельсинами здесь пахло сильнее, чем наверху, вот только много ли толку скрывать запах, когда все улики налицо? Всё равно что прятать мертвеца под ковром цветов. Первым не выдержал Ансель. — Что здесь, чёрт побери… Он не смог договорить: голос надломился, и он спешно сделал глубокий вдох. Мин зажал руками рот, а Лукас поморщился и, не опуская клинок, прошёл в глубины подвала. Медленно обвёл взглядом стены, испещрённые глубокими царапинами и забрызганные кровью. Тронул ногой разломанные кандалы. Осмотрел горстку птичьих костей и обрывки одежды — такую же ткань, грубоватую и простую, носили жители деревни. — М… — Мин хотел сказать «Мэгги», но не мог избавиться от ощущения, что это имя разорвёт ему горло. — Ха… Пальцы Лукаса крепко стиснули клинок, глаза превратились в осколки стекла и налились кровью. Казалось, ещё немного, и вулкан, который медленно закипал в нём с начала поисков Вардиса, извергнется, обожжёт всех вокруг, а самого Лукаса обратит пылающим чудовищем, мечтающим утопить мир в карающем огне. Но он всё же был Гранатовым герцогом. Брать себя в руки он научился ещё в раннем детстве. Медленно выпустив воздух из лёгких, Лукас отвернулся от окровавленной стены и взглянул на Мина. — Мэгги здесь нет. Давайте пока… — Его глаза неожиданно расширились. — Назад! Всё произошло слишком быстро — выросший среди вайренов, которые предпочитали оружию садовые инструменты, а драки устраивали лишь по пьяному недоразумению, Мин не привык двигаться на таких скоростях. С потолка упала тень. Нет, не упала — прыгнула, не отхватив Мину голову только потому, что Ансель вовремя его оттолкнул. Этот поступок мог стать для него последним, но Ансель провёл между молотом и наковальней девять лет: защищаться было для него так же естественно, как дышать. Едва отпихнув Мина, он отступил сам. В то же мгновение Лукас швырнул зажигалку, и тень, которую Мин не успел даже толком рассмотреть, обуяли языки пламени. Взвизгнув от боли, она дёрнулась, и удар, метивший Анселю в голову, задел его по касательной, оставив на щеке четыре кровавые борозды. Следы когтей. Не переставая бешено визжать, тень прокатилась по полу, ударилась о дальнюю стену и затихла. Мин прищурился: сквозь огонь он с трудом различил, что очертания у неё вроде бы человеческие, но в то же время какие-то неправильные, будто изломанные. — Быстро наверх, — велел Лукас. — Оно ещё живо. Ансель подтолкнул Мина к лестнице и, стерев добежавшую до шеи кровь, выставил клинок, чтобы прикрыть отступление. Но не успел Мин хотя бы занести над ступенькой ногу, как тень с рыком приподнялась. — Ваша светлость! — вскричал Ансель. Лукас бросился вперед ещё даже до того, как Ансель сделал вдох. Пламя ревело так, что гудел воздух, но Лукас без колебаний нырнул в объятия жара и вогнал лезвие тени в голову. Вот только вместо того, чтобы испустить дух, неведомое чудище взбрыкнуло и когтистой рукой ударило Лукаса в грудь. У Мина в голове будто что-то взорвалось: увидев брызги крови, он напрочь утратил связь с реальностью и кинулся к тени — то ли в надежде остановить, то ли от того, что сердце чуть не треснуло от ужаса. Ансель вовремя перехватил его и оттолкнул к лестнице. Его губы шевелились, но Мин не слышал ни слова, весь его мир сузился до Лукаса, который лежал на полу посреди крови и птичьих костей. Похоже, от жёсткого падения он потерял сознание. Тень продолжала подниматься, и Ансель, бросив попытки достучаться до Мина, с силой пихнул его к люку, а сам метнулся к Лукасу. Он надеялся быстро подхватить его и вывести, заперев тень в подвале, но тут из её раны, вытолкнув клинок, вырвался шквал чёрно-фиолетовой дымки. Ансель от неожиданности присел, и как раз вовремя: клинок едва не перерубил ему шею. Тень окончательно приняла вертикальное положение. Дымка окутала её с головы до ног, и огонь, который прежде жадно пожирал её тело, вдруг замер. По-настоящему замер — языки пламени застыли, будто в подвале остановили ход времени, а потом вдруг начали съёживаться и стекаться на пол. Но дымка не желала отпускать обидчика: расползаясь во все стороны, она душила каждый всполох, каждую искру, она рвала и метала до тех пор, пока пламя не оказалось истреблено полностью. Подвал погрузился во тьму. До Мина, скованного ужасом по рукам и ногам, донёсся протяжный вздох — не то облегчения, не то сожаления, что охота за огнём закончилась так быстро. Тем временем Ансель не оставлял попыток поднять Лукаса. Вот только сделать это оказалось не так-то просто: перебросив его руку через плечо, Ансель начал вставать и тут же со стоном отчаяния отказался от этой затеи. С тем же успехом можно было двигать Гранатовое поместье. Его взгляд забегал по подвалу. Как назло, здесь не было ничего полезного, и за неимением выбора Ансель выступил вперёд, надеясь хотя бы выиграть немного времени. Тень склонила голову набок, так, словно этот поступок её позабавил. Мрак у дальней стены скрадывал её черты, но Мин уловил, как шевельнулись длинные волосы, за грязной паутиной которых пряталось худое лицо. Долю секунды тень задумчиво разглядывала Анселя — а затем ринулась в атаку со скоростью, на какую не был способен ни один обычный человек. Ансель успел поднять клинок, и когти тени звякнули о металл. В следующее мгновение она попыталась атаковать уже с другой стороны, но Ансель отразил и этот удар тоже. Его бдительность раззадорила тень, она заплясала вокруг него, словно обезумевшая балерина, и, пускай Ансель умел сражаться, ему не хватало ни навыков, ни скорости, чтобы заблокировать столько атак. Когти царапнули его по плечу, прошлись по ноге, распороли запястье. Пошатнувшись, Ансель выронил меч. На полу быстро собралась багряная лужица, и Мина, который всё ещё вжимался в стену на лестнице, обожгло страшным осознанием: если ничего не предпринять, Ансель умрёт. А следом и Лукас, и Мин, и, вероятно, весь Вестхольм. Мин обвёл языком губы, которые от страха сделались похожими на наждачку, заставил вспотевшую спину отлипнуть от стены и, не придумав ничего лучше, бросился в тень завалявшимся в кармане танаром. — Не надо… — прохрипел Ансель. Несмотря на боль, он потянулся к тени, но та с лёгкостью отшвырнула его к стене и одним прыжком оказалась на лестнице. Мин ругнулся. «Ладно, гений, ты своего добился — а дальше что?» В панике он отступил на пару шагов, начал рыться по карманам в надежде найти хоть что-нибудь полезное, но у него не осталось даже танаров. Оружия он не взял, да и вряд ли тень впечатлилась бы его ударами: для неё, равнодушной и к огню, и к мечу Лукаса, неумелые атаки Мина показались бы просто раздражающей щекоткой. Мин поднялся ещё на одну ступень, тень — следом. Она не атаковала, и Мин вдруг почувствовал себя мышонком, с которым играет сытая, но жадная до охоты кошка. Схожее ощущение у него возникало рядом с Вардисом, особенно когда он возвращался в хорошем настроении и начинал рассказывать о своих похождениях. Мин ненавидел такие дни. Вардис делился размышлениями, предавался ностальгии по довоенным временам, иногда даже задавал вопросы, как будто всерьёз интересовался чужим мнением… В такие моменты он казался человеком. Но на самом деле это была лишь часть его игры. Он вызывал симпатию, жалость, он дарил ложную надежду, он создавал ощущение, что ты особенный, что ты один смог найти заветный ключик к его сердцу — всё для того, чтобы на следующий день разбить тебя вдребезги. Каждым своим действием Вардис создавал между рабом и хозяином порочную, нездоровую связь, и далеко не у всех получилось её разорвать. Когда Мин впервые заикнулся, что у Вардиса наверняка были причины стать таким чудовищем, Лаэрт посмотрел на него едва ли не со злостью и процедил: «Это не твоя проблема». Быстро пожалев о столь неуместной эмоциональной реакции, он зарылся пальцами в волосы и уже спокойным тоном объяснил: «У Вардиса может быть какая угодно слезливая предыстория. Плевать, утопил ли кто-то его любимого котёнка или пережил ли он сам какое-то насилие — это его проблема, а не твоя и не чья-либо ещё. Мы все тут сплошь поломанные, в каком месте это даёт карт-бланш издеваться над людьми?» Умом Мин это понимал. Сердцу пришлось догонять его ещё год — ровно столько понадобилось, чтобы наконец бросить подбирать Вардису оправдания. Эти воспоминания взметнулись в сердце вихрями, и Мин бросил отступать. Плана у него не было. Только холодная, мрачная решимость. Прежде, думая о Вардисе, он барахтался в волнах страха без надежды выплыть — а сейчас вдруг осознал, как же глубоко этот мерзавец пустил свой яд, насколько же много всего он переломал и извратил. Но и этого ему было мало: теперь он хотел отнять даже то, что Мин с таким усердием строил последние пять лет. Кто дал ему это право? «С меня достаточно».       

Этот фрагмент можно читать под музыку: Hiroyuki Sawano — Good Bye My Friend. Ставьте на повтор

       Со вздохом Мин заставил себя всмотреться в лицо подступившей тени. Теперь они стояли на одной ступеньке, совсем близко к люку, и свет из окон первого этажа ложился на них косыми лучами. Но на самом деле Мину не нужен был свет. Он уже давно — возможно, в тот момент, когда тень впервые атаковала — понял, кто скрывается за завесой этих спутанных тёмных волос. Не понимал он одного: как именно это случилось. Голос сорвался на шёпот: — Мэгги. Она не отзывалась, словно человеческая речь теперь казалась ей набором странных звуков. Просто стояла и неотрывно смотрела, слегка покачиваясь взад-вперёд. Узнавала ли она его? Вряд ли. Её глаза, когда-то давно сиявшие живым огнём даже в темноте заточения, были пусты, как океаны первородного хаоса. Она больше не была человеком. Меч Лукаса насквозь пробил ей голову — но Мэгги не замечала боли, не испытывала абсолютно никаких неудобств. Вместо крови из раны сочилась тёмно-фиолетовая дымка. Такая же клубилась вокруг ожогов, покрывала их тонкой пульсирующей корочкой, стягивала вместе обугленные клочья одежды. Мэгги исцелялась на глазах, но при этом ощущалась живым мертвецом, которого удерживал на ногах лишь чей-то недобрый умысел. Пряди её русых волос почернели от грязи, опутали лицо, и под этим липким покровом Мин с трудом различал бледную, словно выбеленную кожу — её раскалывали трещины, по которым медленно текла всё та же злополучная дымка. Похоже, дымка служила для Мэгги новой плотью и кровью. С губ Мина сорвался протяжный вздох, который не перерос в стон отчаяния лишь потому, что он до боли стиснул руки в кулаки. Возможно, это было эгоистично, но он даже не знал, что сильнее разрывает сердце: судьба Мэгги или тот факт, что в иных обстоятельствах на её месте мог оказаться он сам. Пара решений и несколько близких людей — вот и всё, что удержало его над пропастью, куда тихо и незаметно для целого мира провалилась Мэгги. По щекам, в которые, казалось, вогнали железные стержни, сбежали слёзы. Мин потянулся к Мэгги. Она не шелохнулась, даже не отвела взгляд, и он не решился её коснуться. Тёмно-фиолетовая дымка казалась ядовитой. Чуждой самому мирозданию. — Что… Что он с тобой сделал? Мэгги молчала. Мин всхлипнул, торопливо утёр лицо рукавом. Он никак не мог взять в толк, почему она стоит. Почему не пытается его убить. Она не пожалела ни Лукаса, ни Анселя — но стояла с Мином на одной ступеньке, меньше, чем в десятке сантиметров, и лишь молча истекала этой проклятой дымкой, как ужасающее демоническое создание из забытых легенд. Мин поймал себя на том, что мелко дрожит и ожесточённо трёт плечо — там, где под одеждой пряталась метка Вардиса. Он зажмурился. Отдаваться напрасным надеждам не хотелось: он знал, как больно с ними расставаться. Но не рискнуть не мог. — Ты… узнаёшь меня? — голос не слушался, горло царапала горечь, но Мин заставлял себя выталкивать слово за словом. — Ты когда-то защищала меня. Называла «маленьким лисёнком» и обещала, что мы обязательно… «Вот увидишь, совсем скоро мы сбежим отсюда! Не может такого быть, чтобы нас никто не нашёл. Ну, посидим день-два — ничего. День-два — это совсем не страшно…» «А давай станем Авантюристами? Обойдём весь мир, ввяжемся во все на свете приключения! А потом напишем о них книгу». «Посмотри на меня. Не думай о синяках, понял? Думай лучше о том, что сделаешь первым делом, когда выйдешь отсюда. Я вот, например, ужасно хочу попробовать твой хвалёный вайренский сидр. О, и научиться играть на волынке! Я же правильно запомнила название той нелепой штуковины с кучей дудок, да?» «Не сдавайся, лисёнок. Только, пожалуйста, не сдавайся». Воспоминания поражали подобно разрядам молний. В их мимолётных вспышках Мину казалось, что лицо Мэгги стало прежним: болезненно худым, сплошь в кровоподтёках и ссадинах, но несмотря на это, полным задора и воли к жизни. Он держался за этот образ — и не переставал говорить. Не переставал напоминать о пережитых вместе моментах. Не о боли, не о Вардисе, не о тех, кто не выдержал издевательств, а о том тепле, которое Мин с Мэгги умудрялись хранить друг для друга даже в безумной клетке кошмара. Они угодили в эпицентр урагана, жизнь хлестала их плетями шквальных ветров, а они отчаянно укрывали крохотный огонёк здравого смысла под зонтом, который мастерили из разговоров и песен. Каждый крепко держал зонт со своей стороны, и хотя его спицы были хрупки, казалось, не было такой бури, с которой они не смогли бы совладать. Мин до сих пор помнил день, когда Мэгги перестала держать свою сторону зонта и покорилась буре. В какие дали за прошедшие пять лет унесли её ветра? Мог ли Мин отыскать её, эту потерянную девочку, взять за руку и вложить в ладонь хотя бы часть того огня, который он сохранил за них обоих? Он говорил. Мэгги слушала. А может, ей было всё равно — в тусклых глазах не отражалось ни единой эмоции. Мин стиснул зубы: он старался не думать о том, сколько данных друг другу обещаний они смогли бы исполнить, останови он её в тот день на вокзале. — Ты знала тысячи историй. А я ничего не мог рассказать, потому что в детстве почти не читал книг, но зато помнил много песен. У тебя даже была любимая. Ты помнишь её, Мэгги? Её взгляд переместился: теперь вместо глаз Мина она смотрела на его шею. Брови сдвинулись к переносице. Казалось, смутные образы прошлого всё же вспыхивают у Мэгги в голове — и обжигают, а она не понимает, как от них оградиться. Мин набрал в грудь побольше воздуха. И тут же чуть не захлебнулся собственным плачем. Если бы он мог, он бы прямо сейчас растерзал Вардиса голыми руками. Но Вардиса здесь не было, и Мину оставалось только запеть — в безнадёжном порыве построить из некогда любимой Мэгги мелодии дорогу к руинам её сердца. — Я шёл дорогой вдоль реки — меня позвал рассвет… Вайрены росли в окружении музыки, она была их неотъемлемой частью, словно при рождении кто-то вытачивал из их сердец свирели, и петь они умели неплохо, но прямо сейчас Мин не попал ни в одну ноту — несмотря на то, что часто напевал этот мотив. Он вспоминал его, когда убирал кофейные кружки в кабинете Лаэрта, когда поднимался вечером на чердак и в ожидании сэра Жерома чинил там старые вещи, когда всё сыпалось из рук или душу покусывали беспричинные страхи. Эта песня была его спасением. Маленьким кусочком родины, чем-то вроде памятного камешка, который он всюду носил с собой. Когда-то он поддерживал ей и Мэгги. Когда-то… в каком-то безвозвратно утраченном «давно» они сидели спина к спине, разделённые стеной, но ощущали неразрывную связь. Мин чувствовал душу Мэгги, как свою, и знал, что она думает его мысли. — Я верил в то, что каждый шаг оставит яркий след… А теперь они стояли лицом к лицу и могли в любой момент коснуться друг друга — но Мэгги оставалась недостижима. — Я шёл и пел под шум дождя, под гром и ритм волн… Мэгги протянула руки — так, будто хотела заключить Мина в объятия. Он улыбнулся ей, горькой, изломанной улыбкой, и когда она сомкнула ладони на его шее, слёзы потекли по щекам с утроенной силой. Он знал. Он с самого начала знал, что Мэгги не вернуть, что живые люди не встают после того, как их поджигают и насквозь пронзают мечом, что Мэгги — даже не призрак, это размытый портрет на истерзанном холсте, и починить его невозможно. Но, отрывая её от сердца, он рвал на части самого себя. Вся та боль, которую он запирал внутри, разом высвободилась и ядом потекла по венам. Поэтому он продолжал петь. Вайрены всегда поют, когда им больно. — Я шёл и спрашивал у них, где мне найти свой… Мэгги сильнее сжала руки. Мин захрипел, и песня оборвалась, а неозвученное «дом» так и повисло в воздухе. А потом за спиной Мэгги выросла тень, и клинок, сверкнувший в лучах солнца, одним решительным ударом отсёк ей голову. Дымка хлынула Мину в лицо, он закашлялся и начал заваливаться вперёд, но его вовремя подхватили. Это оказался Лукас. Крепко держась друг за друга, они смотрели, как обезглавленное тело Мэгги сделало шаг и рухнуло с лестницы, где и затихло навсегда. — Прости, — прошептал Лукас. Его лицо побледнело, глаза выделялись на нём двумя омутами, а сжимавшая клинок рука ходила ходуном. — Она больше не была человеком, и я… Мин не стал ничего говорить, только обнял Лукаса и уткнулся носом ему в грудь. Лукас обнял его в ответ. Он редко позволял себе поддаваться эмоциям, но сейчас дрожал и до рези в глазах вглядывался в очерченный люком квадрат света. Словно больше всего на свете боялся, что тьма подвала обернётся чудовищем и утащит его в недра земли. Через пару минут Мин отстранился, провёл рукавом по лицу и постарался успокоить дыхание. — Всё в порядке. Они оба знали, что это ложь — такая же, какой Лукас отгораживался от воспоминаний о своём отце. И оба соглашались на эту негласную игру, потому что знали: в противном случае они просто сойдут с ума. Лукас кивнул, не с первого раза вернул клинок в ножны. В это время у стены со стоном приподнялся Ансель, и Лукас с Мином одновременно бросились к нему. — Что… Ох, — Ансель увидел сначала голову Мэгги, а потом и её тело. Краски сбежали с его лица, он отвернулся и крепко зажмурился, сжав пальцами переносицу. — Боги, Мин… Мне очень жаль. — Да, — прохрипел тот. — Мне тоже. Несколько секунд, которые длились, казалось, не меньше нескольких эпох, все трое сидели молча. Ансель уже открыл глаза, но продолжал тереть переносицу. Мин гладил большим пальцем шею — железная хватка Мэгги оставила следы, которые хотелось чем-нибудь выжечь. Один Лукас смотрел на саму Мэгги. В её потухшие глаза, равнодушные что в жизни, что в смерти. Наконец он сделал глубокий вдох, обвёл взглядом подвал и вдруг рывком поднялся, пнул к дальней стене разломанные кандалы. — Давайте найдём этого ублюдка. Мин поднял на него глаза. Он целиком разделял чувства Лукаса. Возможно, впервые в жизни ему хотелось рвать и метать, хотелось схватить клинок и собственноручно нанести Вардису удар. Нет. Много ударов — по одному на каждую жертву. Охваченный неведомой прежде яростью, он сжал руки в кулаки и озвучил лишь короткое: — Где? — Думаю, я знаю, — подал голос Ансель. Лукас с Мином повернулись к нему. Опустив взгляд, такой же потемневший, как и у остальных, Ансель изучал что-то на своей ладони. — Смешно, — процедил он с такой ненавистью, что она, казалось, вот-вот сгустится и ляжет в его руку мечом. — Из всех на свете мест он выбрал именно это… Честно говоря, больше всего я жалею сейчас о том, что этот мерзавец нужен нам живым. Клянусь, если господин Алердайн вдруг решит снова отдать его доблестным стражам порядка, я собственными руками… Он замолчал и лишь показал спутникам то, что держал на ладони. Это оказался белый лист, формой похожий на кинжал. Лист келидорна — дерева, которому в древности приносили кровавые жертвы.