До встречи в день моей смерти

Лаэрт не сдержал обещание. После выстрела в подвале Руби прождала его почти час, но он так и не пришёл. Она, впрочем, знала, что этим всё закончится — как знала и то, где его теперь искать. Лаэрт сидел в беседке. В темноте за стеной дождя угадывались очертания эриданского дерева, и Лаэрт, не отрывая от него взгляда, пытался закурить. Зажигалка не слушалась. Щелчок, другой, третий — искры дрожали над металлом, но никак не могли превратиться в пламя, а Лаэрт даже не замечал этого, всё крутил и крутил колёсико, словно надеялся таким образом отмотать время. Вернуться на пять лет назад. Убить Вардиса ещё тогда. Спасти Мина. Спасти Мэгги. Руби замедлила было шаг, но вспомнила про Иана, про то, как смолчала, боясь показаться навязчивой, хотя должна была до победного доставать его вопросами. «Больше никогда», — стиснула она кулаки и, взлетев по ступенькам, обняла Лаэрта за плечи. Он вздрогнул, но вырываться не стал, лишь прекратил наконец мучить зажигалку и через пару секунд колебаний уткнулся Руби в рукав. Она, зажмурившись, вслушивалась в мотив его души. Скрипка умолкла. Осталось лишь пианино, тихое и печальное, словно кто-то медленно, в глубокой задумчивости, нажимал на клавиши в тёмной комнате. Наверное, именно так звучало опустошение. Казалось, Лаэрт выгорел изнутри, а Руби подоспела только на пепелище. Чем дольше она держала его, тем сильнее становилась дрожь в его напряжённом теле, тем более рвано и судорожно звучало дыхание. Руби зарылась носом в его плечо, попыталась передать всё то тепло, в котором хотела бы спрятать его от боли и волнений, и Лаэрт крепко сжал её запястье. Руби не сразу осознала, что он пытается не заплакать. Она не знала, сколько времени они провели в этих странных, но трепетных объятьях. В конце концов она села рядом с Лаэртом, вгляделась ему в лицо, а он опустил голову и снова начал крутить колёсико зажигалки. Щелчок. Другой. Третий. Искры прожигали ночь — и тут же растворялись в её чернильном воздухе. — Он был сволочью, Лаэрт. Он это заслужил. Снова щелчок. Новая искра. Даже в её свете глаз Лаэрта оставался тёмным, отчего напоминал бездонную впадину в центре океана. — Я знаю. — Но всё равно терзаешься чувством вины. Лаэрт не ответил. Руби хотела придвинуться, но он покачал головой, нервно потёр лоб. Руби заметила у него на ладони глубокую царапину — до спуска в подвал её не было. Вардис был связан по рукам и ногам, а если бы и высвободился, явно не ограничился бы одним порезом. Значит, его нанёс себе сам Лаэрт. Руби сдвинула брови. — Что-то пошло не так? — Всё, — голос Лаэрта надломился и превратился в едва различимый шёпот, он поморщился, смущённый внезапной слабостью, и замолчал. Руби положила ладонь на лавку, коснулась его кончиком мизинца, так, чтобы не лезть в душу. — Расскажешь? Лаэрт вздохнул. — Я не хочу настаивать. Но и смотреть, как ты сидишь здесь один и грызёшь самого себя, не могу. Дерьмо лучше переживать вместе, Лаэрт. Для этого люди и нужны друг другу. Он безрадостно усмехнулся. — Переживать дерьмо? Руби усмехнулась в ответ, толкнула его плечом. — Быть рядом. Ну, знаешь, и в счастье, и в горести, и в кринже, и в тильте. — Иногда я думаю, что твой словарный запас довёл бы имперского архивариуса до обморока, — тихо засмеялся он. — Меня так он точно сводит с ума. Руби чуть за волосы не схватилась: увлёкшись попытками утешить Лаэрта, она совсем забыла о необходимости вписываться в сеттинг. К счастью, Лаэрт говорил без подозрений и укора. Наоборот, с мягкостью, словно непривычные выражения Руби были для него усладой. Словно он и правда сходил от них с ума — в самом лучшем смысле. А главное, он снова улыбался. Ради такого было не жалко довести до обморока хоть всех архивариусов империи. Лаэрт тоже опустил руку на лавку, и они сцепились мизинцами. — Спасибо. Ты права. Мне следовало сразу найти тебя, но я… Мне… — …Забрался в голову Вардис? — Вроде того. — Черты лица Лаэрта внезапно заострила усталость, он обхватил ладонь Руби и поднёс её к губам. — Я не терзаюсь чувством вины, Фэй. Ты верно говоришь, он был сволочью, настолько, что не заслуживал даже сидеть под замком. И теперь я наконец-то могу быть уверен, что всё по-настоящему закончилось, что он больше не вернётся, что Мин в безопасности… Здесь не о чем жалеть. — Тогда о чём ты жалеешь? О Мэгги? Лаэрт прикрыл глаза, прижался к руке Руби щекой. — О Мэгги. О том, что отпустил её. Что не убил Вардиса ещё тогда, пять лет назад. И что… Не знаю. Наверное, оказался не таким, каким я себя представлял. — Что ты имеешь в виду? Лаэрт одним движением захлопнул крышку бесполезной зажигалки. А затем, то поглаживая Руби руку, то отводя взгляд, рассказал, чем обернулся его последний разговор с Вардисом.

* * *

Лаэрт знал: умелый солдат найдёт орудие убийства даже со связанными руками. В конце войны, когда он сам был в плену, в тюрьме рассказывали историю про одного эриданского парня. Парень был на десять лет старше Лаэрта, отправил на тот свет немало врагов, подорвал с десяток важных железнодорожных узлов, а в последнюю битву собственноручно прикончил одного из танийских командиров. Командир, говорили, был хорошим, умелым. Ходил у императора в любимчиках — вот парень и поплатился за его смерть головой. Но до казни он не дожил, схлопотал клинок в потасовке, которую устроил во время допроса. Четверых с собой на тот свет забрал: одного приложил о стену, остальных заколол ножками стула, к которому был привязан. Лаэрт допускал, что историю приукрасили, но она всё равно врезалась ему в память и до сих пор сидела там, как заноза, как вечное напоминание о том, какими бестиями на самом деле были те, кто дожил до конца войны. Кто-то бы назвал Лаэрта параноиком — пускай. Паранойя спасала ему жизнь куда чаще беспечности. Поэтому он привязал Вардиса к тяжёлой трубе, вырвать которую не получилось бы и у Лукаса, и вдобавок попросил Лириса: — Напои его… чем-нибудь. Лирис принёс колбу из закромов лазарета. Уточнять, что в ней, Лаэрт не стал. Ему было бы плевать, даже если бы Лирис дал Вардису медленный яд — главное, ублюдок отрубился, а его мышцы ослабели, стали похожи на разваренные макароны, которые вечно забывала на плите Джо. Всё то время, пока Лаэрт слушал рассказ Лукаса и Анселя в гостиной, Вардис провёл в отключке, а значит, осмотреться и составить план побега не успел. Теперь Лаэрт терпеливо наблюдал, как он понемногу приходит в себя. Один его глаз заплыл — благодарить за это следовало Лукаса. По пути из Вестхольма Вардис не умолкал, то дразнил своих пленителей, то срывался на оскорбления, а пару раз и вовсе начал насмехаться над Мэгги. Избить его до смерти Лукасу не позволил Ансель. Но даже так синяки распускались на лице Вардиса пышным цветом, а на месте переднего зуба темнела дыра. Зрелище было довольно жалким, но не вызывало у Лаэрта ни грамма сочувствия. — Ха… — Вардис сфокусировал взгляд, растянул в ухмылке разбитые губы. — Доброй вам ночи, господин Алердайн. И что за дрянь вы мне такую дали, а? Он плюнул в сторону Лаэрта и тут же уронил голову обратно на грудь, его здоровый глаз закатился и не сразу смог вернуться в привычное положение. Лаэрт мог только подивиться, откуда Лирис взял такое сильнодействующее средство. Верно говорят, из врачей получаются лучшие убийцы. — Ну, не делай такой обиженный вид. К дряни тебе не привыкать. Скажем… — Лаэрт достал из кармана пустую пробирку, потряс ей, привлекая внимание Вардиса. — Пыль. Где ты её взял? Вардис стукнулся затылком о трубу. — О, купил в лавке под названием «Пошёл ты к чёртовой матери, эриданское отродье». Лаэрт сдвинул брови. После того, как он стал королевским детективом, Джоэль старался не афишировать его происхождение. Болтунам доставалось так, что мало не покажется, и даже те, кто знал правду, не рисковали огрызаться на Лаэрта в лицо. Это позабытое обращение возвращало в дни войны. Словно Лаэрту снова было шестнадцать, и он сжимался от боли на земле, пока один танийский сапог вдавливал его лицом в грязь, а другой железным носком ударял по рёбрам. — Я не дурак, знаю, что ты меня живым не отпустишь, — продолжил Вардис. — Так ради чего стараться и сотрясать воздух? — Ну, знаешь ли. Умереть тоже можно по-разному. А уж «эриданские отродья» прекрасно знают, как превратить смерть в пытку. Хочешь подыхать месяцами? — Как будто ты будешь месяцами держать меня в своём чистеньком поместье. Лаэрт улыбнулся — улыбкой, от которой вот уже десять лет шарахалась танийская знать. — Хм-м… Пожалуй, ты прав. Но ты не забывай: я живу рядом с лесом. Здесь, бывает, и хищники бродят, вот буквально минувшей зимой к поместью волки выходили. Думаю, им понравится моё скромное подношение. Вардис фыркнул. — Засранец. На большее его не хватило, а значит, угрозу он воспринял всерьёз. Лаэрт, впрочем, и не блефовал. Всю дорогу до подвала он метался, не знал, уступить ли жажде мести или послушать ту хрупкую часть души, которая начала крепнуть в нём с появлением Фэй. В конце концов он принял решение: Вардис умрёт быстро только в том случае, если окажется полезен. — Кто помог тебе сбежать из тюрьмы? — Да почём я знаю, — Вардис повёл израненным плечом, даже не заметив боли. — Я торчал в изоляторе, когда кто-то открыл мне двери и увёл с дороги всю охрану. Никто, знаешь ли, красную дорожку мне не стелил и с фанфарами не встречал. — И что потом? Куда ты пошёл, когда вышел на свободу? — Ну, по твоей милости дома у меня не осталось, но были кой-какие связи в столице. Не прежний бизнес, конечно, но на безрыбье и тощей селёдке порадуешься. — И как же звали твою тощую селёдку? — Да больно тебе поможет его имя, — снова сплюнул Вардис. — Теперь уж ничего с него не спросишь, сам же собственными руками в переулке его подстрелил, помнишь? Лаэрт помнил. Когда он появился у «Лютого рога», долговязый сообщник Вардиса как раз занимался тем, что таскал за волосы Фэй. Лаэрт тогда даже не заметил, как палец утопил курок пистолета. Жалко, конечно, что ещё одна потенциальная ниточка оборвалась, но едва ли мистер тощая селёдка был связан с убийцей теснее Вардиса. Он производил впечатление подпевалы, протеже — пять лет назад у Вардиса был таких целый выводок, и далеко не всех удалось отловить и отправить за решётку. — Кто дал тебе Печать Повиновения? — Император, — выпалил Вардис — и тут же расхохотался. — Думаешь, я трус, Алердайн? Заказчика выдам? Это вы, эриданские шавки, готовы за свою шкуру врагу продаться. А у меня чувство собственного достоинства есть. С губ Лаэрта сорвался злой смешок. — Чувство собственного достоинства, говоришь… Это оно подсказало тебе обращать людей в рабов? Или оно служило тебе моральным компасом, когда ты, — на этих словах Лаэрт не выдержал, бросился в Вардиса пробиркой, — превращал Мэгги в чудовище? Вардис небрежно потряс головой, вытряхивая из волос осколки. Всё его лицо будто покрыла тонкая алая паутина. — Ну почему сразу чудовище? Да, образца красоты из неё не получилось, но зато какая оказалась силачка! Лаэрт заставил себя замереть и сделать глубокий вдох. Стоило Вардису увидеть трещины в его броне, как он немедля запустил туда свой яд. Нельзя терять голову. Поквитаться за Мэгги — это не только провести Вардиса через соразмерную боль, но и узнать всё то, что поможет не допустить подобных трагедий в будущем. Лаэрт достал из кармана складной нож. — Ах, пытки, — скучающим тоном произнёс Вардис. — Ну посмотрим, насколько ты в них изощрён. Только предупреждаю, планка у меня высокая. Я когда-нибудь рассказывал тебе, как именно ставил Метки Повиновения? Скажем, твоему ненаглядному Мину… Лаэрт не слушал. Его лицо стало непроницаемым, восприятие притупилось, словно всё происходило понарошку, было просто сценой в книге, которую Лаэрт слишком ярко себе вообразил. Пытаясь справиться с гневом, он прибег к тому же фокусу, что во время войны. Отключился. Отдал поводья дикой, непредсказуемой части своей натуры. — Ты когда-нибудь задумывался, — перебил он, — почему император сделал своим детективом эриданца? Очередная дерзость застряла у Вардиса в горле: Лаэрт, по-прежнему бесстрастный, словно на месте сердца у него вращались шестерёнки, рассёк собственную ладонь. — Ты больной? — не сдержался Вардис. Лаэрт надавил на кожу вокруг царапины, заставляя кровь бежать быстрее. Та крупными каплями застучала по полу. — Допросы, пытки… У императора хватает людей, которые знают толк в таких вещах. Уж во время войны они натренировались сполна. И всё же своей личной ищейкой император назначил именно меня, — Лаэрт медленно приблизился к Вардису, рассечённой рукой взял его за подбородок и вынудил поднять глаза. Вардис смотрел напряжённо, его страх, прежде совсем зыбкий, теперь расползался по грязной рубашке фиолетовыми щупальцами. — Мне не нужно допрашивать тебя, пытать, манипулировать. Неважно, сколько ты будешь шутить, как отчаянно будешь скрывать правду — я всё равно увижу её. Вопрос лишь в том, выдержишь ли ты процесс. Но, — губы Лаэрта дрогнули в улыбке, бездушной и пустой, — как ты понимаешь, мне абсолютно на это плевать. Вардис вжался спиной в трубу. С тех пор, как не стало брата, он обещал себе больше никогда ничего не бояться. Наоборот, быть эпицентром чужого страха, волком, а не вшивой псиной, как эти продажные эриданские демонята. Но Алердайн… Алердайн и сам был волком. Вардис смотрел в его глаз — и не видел там ничего человеческого. — Ты больной, — повторил он, теперь уже с уверенностью. — Жаль, я не пристрелил тебя ещё на войне. Пальцы Лаэрта впились Вардису в лицо. Их кровь соприкоснулась, и чужие эмоции разрушительным потоком хлынули Лаэрту в сознание. Он даже не вздрогнул. Сосредоточив взгляд на расширенных глазах Вардиса, он рвал багровую пелену его гнева, прорывался сквозь чернильные реки ужаса и серое, похожее на болотную грязь отвращение. Погружался всё глубже и глубже, в самые недра чужой души, туда, где под бурлившими на поверхности чувствами прятались тайны… И воспоминания. Впервые с этой особенностью дара Лаэрт столкнулся ещё до войны. Они дурачились с Азраэлем и оба порезались ладонями о железный штырь, который прятался под водой. Азраэль пришёл в восторг, сказал, что теперь они братья по шрамам (почти боевым, ведь они сражались с течением, пока пытались доплыть до противоположного берега). Лаэрт предложил скрепить союз кровью, и они, торжественно поклявшись всегда оставаться друзьями, пожали друг другу руки. К счастью, в тот момент Азраэля переполняла радость. Но даже так Лаэрта чуть не унесло на самое дно: его неокрепшее детское сознание столкнулось с нагрузкой, от которой запросто могло разорваться в клочья. Он захлебнулся бы, если бы не Азраэль. Позабыв обо всём, тот ринулся в объятия реки следом за Лаэртом — а потом не отпускал до тех пор, пока не довёл до самого дома. А уже на войне Лаэрт осознал, что соприкосновение его крови с чужой обостряет восприятие в десятки раз. Он уже не просто видел эмоции, он нырял в чужой разум, становился с ним одним целым, мог препарировать его по своему усмотрению. Правда, это было всё равно что резать самого себя. Вот и сейчас мир перед глазами Лаэрта стал алым, все объекты в нём задрожали, словно готовые взорваться, а свет тусклой лампочки под потолком начал казаться запредельно резким. Лаэрт испытывал острое желание сбежать во мглу леса и спрятаться под ворохом листьев — но не позволял себе даже зажмуриться. — Давай-ка попробуем ещё раз. Кто дал тебе Пыль? Вардис чувствовал, как ему в душу запускают скальпель, но мог лишь беспомощно дёргаться. — Чтоб тебя гончие Фомальгаута сожрали! Я тебе кишки выпущу твоим же клинком, слышишь? Я доберусь до тебя, до твоей «мисс Фэй», до всех твоих… Он не договорил: Лаэрт впился в эту вспышку ярости коршуном. Глаза Вардиса закатились, а Лаэрта вышвырнуло из родного тела и столь же грубо закинуло в чужое. В нос ударил запах крепкого табака. Такой обожали в Шедарском халифате, но на севере курили редко — больно уж терпкий. Вокруг, за сигаретным маревом, гудели голоса. Кто-то хохотал, кто-то спорил, кто-то заходился кашлем. По столам стучали кружки, по мискам — ложки. Где-то за тонкими дверьми в подсобку лупили тряпкой нерасторопного работника. «Лютый рог», — осознал Лаэрт. Сам он там не бывал, но эта тесная, пропитанная духом дешёвого алкоголя забегаловка идеально соотносилась с рассказами Мина и Фэй. Лаэрт сидел за столиком у замызганного окна. Его руки, крупные и грубые, сжимали нож. Нож то взмывал вверх, то вонзался в стол: Лаэрт вёл ленивую охоту на муху, которая испуганно металась между кружкой пива и стаканом виски. Стакан обхватывали изящные женские пальцы. Смуглый оттенок кожи выдавал в их хозяйке южанку. — Ты, леди, мне голову не морочь, — голос, который сорвался с губ Лаэрта, принадлежал Вардису. — Спасибо, конечно, что освободила, всё такое, но я уж лучше в тюрьму вернусь, чем впишусь в твою самоубийственную миссию. До Лаэрта донёсся смешок. Голос у «леди» был грубый, чувствовалось, что её характер годами затачивали непростые испытания. Уж кем-кем, а изнеженной леди из танийской знати она не была. — А если я дам тебе гарантии? — Против Алердайна-то? Против него не гарантии, против него пушка осадная нужна. Или хотя бы мгновенный яд. Ты ведь часто в халифате бываешь, вот и привези — а там поговорим. Смуглые пальцы легонько постучали по стакану. — У меня есть кое-что получше. Насколько мне известно, во время Алой Коронации ты уже… скажем так, вышел из состава танийской армии, но всё ещё оставался в столице и видел восстание, верно? — Допустим. К чему ведёшь? Пальцы исчезли — а через пару мгновений появились снова. Перед Вардисом легла закупоренная пробирка с тёмной жидкостью, в которой мерцали фиолетовые частицы. Вардис расхохотался, покачал головой. — Это твоя гарантия? Убийственное пойло, от которого даже хвалёный сэр Жером на тот свет отправился? Нет, спасибо, что-то не хочу пока в могилу. — Ты, наверное, неправильно меня понял, — неизвестная по-прежнему говорила непринуждённо, со смешинкой, словно Вардис был для неё забавным котёнком, но всё внутри Лаэрта затягивалось узлом. Он ощущал угрозу, коброй затаившуюся в её тоне. — Мы не благотворительная организация, у нас за всё принято платить. Так что либо ты сделаешь, что от тебя хотят, и оправдаешь нашу инвестицию, либо… — Она обвела края стакана пальцем. — Я просто сама натравлю на тебя Алердайна. Один ты вряд ли от него сбежишь, но хоть целям нашим послужишь. Вардис наконец поднял взгляд. Перед ним, вальяжно развалившись на стуле, словно на императорском троне, сидела морячка с рыжими кудрями. Крупная родинка над губой придавала образу кокетства, но янтарные глаза, чуть щурясь, смотрели с вызовом, испытующе. Она будто ждала, когда Вардис переступит невидимую черту — чтобы в тот же миг пронзить его горло кинжалом, который наверняка прятался в складках её широкой рубашки. — Ха. Ясно, — Вардис заставил себя ухмыльнуться, но Лаэрт чувствовал, что ему тоже стало жутковато. — Либо по-вашему, либо никак. — Ничего личного, — развела руками морячка. — Дело тонкое, сам понимаешь, мы не можем рисковать. Поэтому я и даю тебе это, — она постучала ногтем по пробирке и, откинувшись на спинку стула, принялась катать виски по краям стакана. — Десять лет назад у этого «убийственного пойла» было множество недостатков. Эриданцы хотели устроить мятеж в день провозглашения империи, сроки поджимали, так что у Седвика Ингерна не было времени… и кое-каких ресурсов довести свою разработку до ума. — А вы, стало быть, довели. Морячка улыбнулась, хотя её глаза оставались холодными и цепкими. — Именно. Это совершенно новая Пыль, вместо короткой вспышки сил она становится частью твоей природы, сливается с самой твоей кровью. Разумеется, её принятие тоже связано с определёнными рисками, но я уверена, уж ты-то с ними справишься. А взамен получишь могущество, сравнимое с благословением Небесного Ансамбля. — Она подалась вперёд, и браслеты на её запястьях зазвенели, чарующе, почти гипнотически. — Не так уж и плохо, да? Всего-то нужно выполнить одно маленькое задание. Вардис прищурился. Он не верил морячке, но пробирка на столе искушала, манила обещанием силы, с которой он легко отвоевал бы обратно свою империю. Нет. Построил бы нечто более грандиозное. Возможно, заклеймил бы Печатью Повиновения самого Алердайна… и в конце концов поставил бы на колени даже императора. Эта сволочь, развязавшая войну ради дуры-императрицы, не меньше эриданцев заслуживала унижений и смерти. Эта сволочь посмертно награждала его брата орденом за храбрость, когда обязана была, чёрт возьми, искать способ отмотать назад время и изменить своё идиотское решение. — Хорошо. Я приму эту твою новую Пыль и сделаю, как ты просишь. Но Алердайн мой. Голос морячки стал неожиданно строгим, почти ледяным. — Исключено. У «Багрового рассвета» на него свои планы. — На этих словах Лаэрт едва не вылетел обратно в своё тело, в голове зашумело так сильно, что он не сразу расслышал продолжение. — …твоё желание, но тебе придётся довольствоваться остальными. Вардис пожевал губы. Досадно, конечно, но что уж поделать? Девка из «Багрового рассвета» не предлагала сделку — она выдвигала ультиматум. Ну и ладно. Пускай думает, что загнала его в угол. Сейчас он потерпит, сыграет партию-другую по чужим правилам, воспользуется каждой предложенной картой… А потом, накопив достаточно козырей, избавится разом и от Алердайна, и от «Багрового рассвета». — По рукам. Морячка взглянула на него сквозь стакан. Её лицо было абсолютно непроницаемым, и Вардис не догадывался, о чём она думает, но Лаэрт заметил в её глазах искру — схожую он замечал в зеркале, когда распутывал очередное преступление. Женщина прекрасно знала, что планирует Вардис. Более того, она незаметно подливала масла в огонь его амбиций, чтобы Вардис гарантированно принял Пыль и сделал всё так, как того желал «Багровый рассвет». Единственным, кого обхитрил Вардис, был он сам. — Найди укромное место, — она поставила стакан на стол. — Прими Пыль. Будь готов, что адаптация к ней будет болезненной и займёт несколько часов. Когда оклемаешься, тебя найдёт наш человек, он передаст тебе Печать Повиновения. Вардис скрестил руки на груди. — Дадите оружие только после того, как станцую под ваш аккорд? Морячка поднялась, пружинисто приблизилась к Вардису и вдруг обхватила пальцами его подбородок. — Печать — всего лишь твоя любимая игрушка, дорогой. Пыль — вот настоящее оружие, — её ногти легонько оцарапали Вардису кожу, она с невозмутимой улыбкой шагнула к дверям в «Лютый рог», но перед тем, как скрыться в облаке сигаретного дыма, подмигнула и сказала: — Не подведи. Помни о том, что в случае неудачи за тобой придёт не «Багровый рассвет», а эриданский демон, которого ты так боишься. Лаэрт разжал пальцы и отступил от Вардиса. Тот, с перепачканным кровью лицом, глядел зверем. Его трясло: казалось, его мысли и чувства были поездом, под которым Лаэрт взорвал рельсы. Теперь они оба страдали от града пылающих обломков. Лаэрт отвернулся, провёл рукавом по лицу. Он не хотел, чтобы Вардис увидел, как у него из носа пошла кровь. — Приятно знать, что ты меня боишься. Вардис устало хмыкнул. — Скалься-скалься, волчонок, да только ты ведь тоже не безгрешен. Если так подумать… Я стал тем, кого ты так ненавидишь, именно благодаря тебе. «Это провокация», — сказал себе Лаэрт, но тело уже развернулось, подступило обратно к Вардису. — Что? — Во имя Нетара, — Вардис скривился. — Я, может, и не феечка Небесного Ансамбля, но хотя бы помню всех своих жертв. А ты? Строишь из себя святого, борца за справедливость… — Он взглянул на Лаэрта с глубоким и искренним отвращением. — Ты хотя бы помнишь, как звали моего брата? Лаэрт нахмурился. — Я не… Вардис захохотал, так громко, что этот хохот, больше похожий на лай одичалой собаки, отразился от железной двери подвала и ударил Лаэрту в спину. — Засранец. Ни черта ты не помнишь. Ни его, ни меня, ни как залез в наш лагерь посреди ночи и отнял его у меня! Лаэрт обмер. Каждая клеточка тела похолодела, а голова, напротив, стала очень горячей. Мысли под напором жара обращались пеплом, Лаэрт силился понять, о чём говорит Вардис, но не мог найти среди воспоминаний ни единой ниточки, которая привела бы его к ответам. Вардис врал. Или, может, обезумел. Лаэрт никогда не встречал его брата. Боги, да до сегодняшнего дня он даже не знал, что у Вардиса был брат. — Думаешь, я лгу? А ты проверь. Воспользуйся своим даром и покопайся у меня в мозгах, как ты умеешь. Хотя, судя по всему, тебе не помешало бы покопаться в своих. Лаэрт стоял над связанным человеком — но его внутренние колокола били тревогу, призывали выхватить клинок и защищаться, отбиваться любой ценой, драться, пускай он не знал, с кем и почему. «Вардис врёт», — повторял он сам себе, но эти два слова быстро утратили смысл, и Лаэрт, сам того не замечая, опять потянулся к чужой крови. Пальцы сомкнулись. Ярость Вардиса вонзилась в голову иглами. Лаэрт пошатнулся. От перенапряжения из его глаза покатилась багряная струйка, но он не заметил: подвал растворился, и вместо него Лаэрт оказался там, куда мысленно возвращался практически каждую ночь. На войне. Ночь тогда выдалась ясной, звёзды сияли так ярко и отчётливо, что по ним впору было составлять карты. Слухи про эриданских демонов, которые залезали в тыл, ходили уже давно, парни из другого отряда недавно рассказывали, как нашли разорённый лагерь и шесть танийцев с перерезанными глотками, так что костров никто не зажигал. Стоянка была секретной, отчего посиделки с младшим братом казались Вардису… трепетными? Он усмехнулся. В отличие от этого мечтателя Ривальда, он терпеть не мог сантименты — и всё же в том, чтобы сидеть вот так, смотреть на звёзды вдали от грохота пушек и распивать одну флягу на двоих, было нечто особенное. Словно они вернулись в деревню, в старый дом, где Вардис без устали занимался ремонтом, надеясь выбить из этих досок воспоминания об отце, а Ривальд корпел над учебниками. Он всегда был умником, его младший брат. Гораздо умнее Вардиса. Грезил об университете. Вардис даже шутливо называл его «профессором». На войне эта кличка быстро закрепилась, но Ривальд обычно только морщился в ответ — она напоминала ему об утраченных возможностях. Иногда Вардис думал, к чему всё это. Во имя чего они тут проливают кровь и ломают клинки вместо того, чтобы мечтать об университетах. Он повернул голову к Ривальду. Тот сидел, покачивая флягой, и в задумчивости слушал, как плещется внутри вода. Дома они делали самогон, но тут с этим было строго, особенно в последние месяцы, когда стычки с эриданцами стали ещё более ожесточёнными и кровопролитными. Командир считал, это потому, что демоны чуют скорый конец. Ривальд как-то сказал, что так сражаются загнанные в угол звери. Отчаянно. Бешено. Потому что им уже нечего терять. — Чего нос повесил? Ривальд дёрнул уголком губ, подставил лицо ветру. С тех пор, как они покинули дом, его волосы сильно отросли. Обычно он забирал их в хвост, но сейчас, во время долгожданного отдыха, позволил светлым прядям вольно стекать по плечам. Ни дать ни взять столичный модник, в Этернуме такие причёски носили многие — в особенности в университетах. Может, Ривальд так и не смог осуществить мечту, но внутренне всё ещё тянулся к беспечной студенческой жизни. — Не то чтобы повесил… Просто вспомнил дом. — А чего его вспоминать? — Вардис забрал флягу, толкнул брата плечом. — Нечего тебе в ностальгию ударяться. Вот вернёшься, поступишь, как хотел… Глаза Ривальда скользнули к горизонту, туда, где состоялась недавняя битва с эриданцами. — Не думаю. Вардис не донёс флягу до рта. — А ты возьми да подумай. Поступишь, конечно. Ты же умный, что сам Окулус! Может, бывшим солдатам ещё поблажки какие-нибудь сделают. Ривальд стиснул в кулаки. — Чтобы сдать экзамены, много ума не надо, обычная подготовка и немного усидчивости. Но я… — Его взгляд наполнился тяжестью, на шее забилась жилка. — Не уверен, что хочу. Мы стольких людей убили, Вардис. — Эриданцы — не люди, — отрезал тот. От заявлений брата стало неуютно. Вардис знал, что он сердобольный мальчишка, Ривальд был таким с детства, но что же теперь, по врагам убиваться? — Ну да. По крайней мере, именно это нам твердят каждый день. Вардис сдвинул брови. У него вдруг резко разболелась голова. — По-твоему, эриданцы заслуживают жалости? — По-моему, мы все заслуживаем, — повёл плечами Ривальд. У Вардиса не нашлось подходящих слов. Бедный брат, похоже, не вынес тягот войны и слегка тронулся умом. Жалеть врага! А что дальше? Впустить его в свой дом? Накормить, по голове погладить, спать уложить? По неясной причине Вардиса охватила ярость. Ривальд ещё слишком юн и ни черта не понимает. Все ведь знают, кровь эриданцев проклята богами, их народ — пятно на теле человечества, оттереть которое по силам только Тании. Иначе и быть не может. — Что же ты тогда не разожжёшь костёр и не позовёшь своих эриданских приятелей отужинать с нами? — в голосе зазвенела сталь, и Ривальд поморщился, словно ощутил её укол меж лопаток. — Я не имел в виду ничего такого. Просто… Ты вообще присматривался к ним вблизи? Не похожи они на демонов. Обычные парни, такие же, как и мы. А эти ребята, которые залезают в наш тыл и крадут провизию? Судя по тому, что видел второй отряд, это вообще кучка детей. Вардис открыл рот, чтобы прервать его, да так и замер: из лагеря в нескольких десятках метров послышались крики и звон клинков. Не сговариваясь, братья подхватились и бросились к товарищам. Вардис на бегу обнажил меч. Он искренне, от всей души надеялся, что это эриданцы. Что Ривальд увидит этих бесов и поймёт, как сильно заблуждался. Что ж, это и в самом деле были эриданцы. Двое парней: один совсем мелкий, лет четырнадцати, второй постарше, лет двадцати. Того, что помладше, с жутковатыми жёлтыми глазами, товарищи скрутили и уложили на землю. Второй, постарше, стоял на коленях, и командир держал у его горла кинжал. — Как вы нас нашли? Старший растянул разбитые губы в усмешке и прежде, чем кто-либо успел опомниться, сам подался навстречу кинжалу. Кровь брызнула на того мальчишку, что лежал на земле, и его глаза расширились, а дыхание участилось. Всё равно что перепуганный птенец под лапой лисы. — Вот псих! Мелкий, наверное, посговорчивее будет, — сказал Вардис. Ривальд молча сжал рукоять клинка. Отбросив тело взрослого эриданца, командир опустился на корточки, упёр кинжал в скулу мальчишки. — Ну что? Побудешь полезным или за товарищем отправишься? Мальчишка молчал, глотая слёзы. Вардис украдкой взглянул на Ривальда: тот по-прежнему стискивал рукоять клинка и с ожесточением кусал губы. Бедный наивный братец. За столько времени он так и не понял, что эриданцы на редкость хорошо умеют притворяться. Это не ребёнок — это чудище, которому хватит и одного проявления слабости. — Понятно, — вздохнул командир и, схватив мальчишку за волосы, вынудил его поднять голову, приставил кинжал к шее. Что случилось дальше, Вардис не смог осознать ни тогда, ни через много-много лет. Взгляд мальчишки вдруг потух, словно демонический огонь покинул телесную оболочку, а уже через мгновение он вывернулся из хватки командира и как бешеный ворвался в гущу врагов. Дальнейшие события отпечатались в памяти пятнами. Казалось, кто-то снял их на фотоаппарат со вспышкой, а после встроил в голову Вардиса, заставил мозг бесконечно проигрывать одну и ту же плёнку. Кинжал, который мальчишка ухитрился каким-то образом выбить из рук командира. Кровь, потоком хлынувшая на траву. Тело товарища, которого Вардис буквально за день до этого вытащил на себе с поля боя. Ривальд. Его пальцы, крепко обхватившие запястье Вардиса. — Иди, свяжись с соседним лагерем. Быстро! Я прикрою! Вардис всегда считал себя хорошим воином. Он отправил на тот свет немало эриданцев и думал, что давным-давно научился их не бояться. Но в ту ночь… Всё случилось так внезапно. Будто Вардис только-только вскарабкался на вершину башни, а кто-то сбил его выстрелом. Мальчишка не должен был высвободиться. Он не должен был никого убить. Он точно был демоном. Неистовым зверем, который сорвался с поводка и превратил тихое место под звёздами в кровавую баню. Вардис побежал. Реальность он осознал только через несколько метров. «Куда ты бежишь, идиот, просто прикончи его!» Он развернулся. И в этот же самый момент кинжал в руках демона рассёк Ривальду горло. Перед глазами Вардиса заплясали чёрные пятна. Кадры фотоплёнки стали наползать друг на друга, смешиваться, и на него одновременно нахлынули фрагменты всей его жизни: деревенский дом, побои отца, Ривальд, уснувший за учебниками, первая стычка с эриданцами, бездушный камень мемориала на братской могиле, демоны, которых он без устали резал остаток войны, Печать Повиновения в его руках, испуганный лисёнок, в котором иногда Вардис видел того самого эриданца… Девчонка, которую он заставил принять Пыль. Все те, кого он переломал — и кто так и не смог заполнить дыру, оставшуюся внутри после потери брата. Лаэрт отшатнулся, едва справляясь с дыханием. Картины из прошлого Вардиса до сих пор стояли перед глазами, наполняли всё его естество, порождали внутри ненависть, презрение… ощущение того, что он рухнул с огромной высоты в кровавое озеро — и теперь захлёбывался, не зная, как всплыть. Рука нащупала пистолет. Прогремел выстрел. Пробитая пулей голова Вардиса откинулась назад, и на Лаэрта уставились глаза, из которых в одночасье улетучилась жизнь. Лаэрт отбросил пистолет. Его трясло, ноги отказывались держать, и он опустился на пол. А затем, обхватив себя руками, уткнулся головой в колени и просидел так ещё очень, очень долго.

* * *

Руби затрясло вместе с Лаэртом. Он попытался высвободить руку, но она только крепче обхватила его и положила голову на плечо. — Ты не виноват. — Я знаю. — Вардис хотел уязвить тебя, хотел, чтобы ты почувствовал себя мерзко. Это была его последняя линия сопротивления. — Я знаю. — Лаэрт поддёрнул край повязки: во время рассказа он терзал её с такой силой, что чуть не обнажил повреждённый глаз. — Но это не отменяет того, что я совершенно не помню убийства Ривальда. Я вообще ничего о той стычке не помню. Руби погладила тыльную сторону его ладони. — Думаешь, Вардис как-то обманул твой дар? Лаэрт сильнее вжался щекой в Руби. — Его чувства были настоящими. Думаю, тут причина во мне. Это я пытался обмануть свой дар, вот и отключал голову. Один Нетар знает, что я делал в такие моменты. — Ты пытался выжить, Лаэрт. Эридан пытался выжить. Она ощутила в его голосе горькую улыбку. — Я… знаю? — Он вздохнул. — Я просто не ожидал, только и всего. Столько лет прошло, я каждый раз думаю, что вот сейчас-то начну жить без оглядки, сейчас-то наконец… Он замолк и молчал ещё не меньше минуты, а Руби не знала, какими словами может его поддержать. Что вообще говорить человеку, который прошёл через нечто подобное. Когда умер Иан, Руби долгое время не хотела никого слушать — да и сейчас порой испытывала неловкость, когда её пытались приободрить. Руби успела неплохо узнать Лаэрта и понимала, что он такой же. Для них разговоры о пережитом становились бременем, из-за которых разум снова и снова возвращался к болезненным воспоминаниям. — Ты прошёл большой путь, — сказала она наконец, медленно и осторожно. — И столько времени справлялся. Что тебе обычно помогает? Мне вот музыка. Или что-нибудь кому-нибудь сломать, — продолжение «в Devil May Cry» Руби решила оставить за скобками. Лаэрт усмехнулся. — В последний раз я бросался сигаретами в статую Нетара. — О. Ну, если хочешь… Главное, Азраэлю с Делайлой не рассказывать. Лаэрт, сделав над собой усилие, засмеялся. — Не переживай. Обычно я выбираю менее… деструктивные методы. — Это какие? — Работу. — Ну уж нет! Хватит на сегодня работы. Твоими мешками под глазами уже можно людей пугать. Смех Лаэрта стал чуть более искренним. — Ладно, ладно. Но какое-нибудь дело мне не помешает. Будь погода получше, можно было бы прогуляться до железнодорожной станции… Или, может, напроситься с Кло на кладбище… — По-моему, последнее, что тебе сейчас нужно — это кладбище, — без тени улыбки заметила Руби. — У меня есть идея получше. Лаэрт пожал плечами. — Стреляй. Руби покусала губы. Она вспомнила Иана. Снова. Но не ту гнетущую пустоту, которая пожирала сердце долгие недели после его утраты — его самого. Тёплого, будто плед. Светлого, будто лампа в тёмной комнате. Когда не стало родителей, Иан часто занимал Руби маленькими бытовыми делами, и в такие моменты казалось, что не слишком-то она и рушится, их странная и неправильная жизнь. Он клеил в спальне Руби новые обои. Она неоновым маркером рисовала на них звёзды. Выбившись из сил, они лежали на ковре, плечо к плечу, голова к голове, и выдумывали созвездия, которые имели смысл только для них двоих. Смогла бы Руби быстрее отпустить его, если бы нарисовала на обоях своей комнаты новые звёзды? — Как думаешь… Мы сможем сейчас раздобыть ведро краски и несколько малярных кистей?              

Этот фрагмент можно читать под музыку: Deep Dreem — Little Light. Ставьте на повтор

Руби прекрасно знала, где искать Мина. Заслышав её предложение, Лаэрт без лишних слов кивнул, взял её за руку, и они вместе вернулись в дом. Джо ответила на стук в дверь трёхэтажной руганью. Непрошеных гостей она вышла встречать с метлой — но, едва заслышав новости, отставила своё грозное оружие в сторонку и стряхнула остатки сна. Про судьбу Вардиса она спрашивать не стала. Зато первым делом осведомилась про самочувствие Мина, и Руби спросила у неё насчёт краски. — Э-э… Кажется, была на третьем этаже. А вам зачем? Всего через пятнадцать минут Руби распахнула дверь чердака. — Эй, Мин! Давай ремонтировать стену! Мин сидел в окружении хлама, бездумно перебирая запчасти сломанной музыкальной шкатулки. Неподалёку, поглядывая на окошко, в которое бились ночные мотыльки, курил сэр Жером. От возгласа Руби он лишь вскинул брови. А вот Мин подпрыгнул и чуть не пролил на себя чай, которым безуспешно пытался залить паршивые чувства. — Ф-Фэй? Что… — начал было он, но тут же замолк: следом за Руби на чердак потянулись и все остальные. Лаэрт с Джо притащили краски. Миссис Блейз явилась с ведром воды и чистыми тряпками. Шёлковый халат она сменила на рабочую одежду — ту, в которой обычно возилась в саду. Стоило признать, даже так она оставалась воплощением элегантности. «Должен же кто-нибудь!» — с усмешкой думала Руби, потому что все остальные напоминали сбежавших из общежития студентов. Особенно Лукас, даром что Гранатовый герцог. Несмотря на усталость, он несколько часов провалялся в постели без сна, и теперь его волосы топорщились во все стороны, словно над поместьем разразилась магнитная буря. В расстёгнутой старой рубашке, которую пожертвовал ему Лаэрт, он прошествовал к стене у окна, окинул фронт работ взглядом военачальника. — Да, ремонт тут точно не помешает. Привет, Жером. Сэр Жером приподнял в знак приветствия свою призрачную сигарету. Лаэрт взглянул на неё страдальчески: из-за сломанной зажигалки он так и не покурил, но к счастью, его утешила Кло, которая принесла целый поднос с кофе. А ещё пирожными, которыми тут же заинтересовалась поднырнувшая Лаэрту под руку Ариэль. — Здорово, Лукас. Смертельно рад тебя видеть. — Рад слышать, что убийственное чувство юмора по-прежнему при тебе, — ухмыльнулся Лукас. — Мин, душа моя, тебе какой цвет нравится? Я помню, что зелёный, но как-то он не очень гармонирует со всей этой кучей барахла. Мин стоял, растерянно хлопая глазами. — Что происходит? Ребята, вы что, с ума посходили? Вы время вообще видели? — Я смотрел на время каждые полчаса, — хмыкнул Лукас, ещё сильнее взъерошил волосы. — Уснуть мне это не помогло. — Мы подумали, раз эта ночь безнадёжно испорчена… — Руби взглянула на Лаэрта, и он слегка ей улыбнулся. Самую малость, потому что мыслями до сих пор блуждал между подвалом и полем битвы. И всё же здесь, в окружении родных людей, он казался спокойным, почти умиротворённым. Словно наконец вспомнил, что война давно осталась позади, а образы в голове — лишь капканы, расставленные прошлым. — Давайте проведём её вместе. — Тебе же эта чёртова стена уже несколько лет покоя не даёт, — Лаэрт с сожалением заглянул в кружку с кофе, которую успел опустошить наполовину. — Давайте превратим её во что-нибудь особенное. Что-нибудь… наше с вами. — Я могу оставить нецензурное послание для потомков? — уточнил Лукас. — Это был мой план! — возмутилась Джо. Кло водрузила поднос на лавку и, с любопытством оглядев составленные у порога банки с краской, хлопнула в ладоши. В полосатой пижаме и с привычно взлохмаченными волосами она казалась богиней уютных снов. — Ой, а я хочу нарисовать призрака в шляпке. Можно? — Вы собрались что-то рисовать — и не позвали единственного человека, который это умеет? На пороге появился Лирис. Руби улыбнулась ему, Лаэрт кивнул. Лирис сдержанно склонил в ответ голову. Когда Руби с Лаэртом заглянули к нему в кабинет, он оцепенело глядел на пробирки с Пылью. Заслышав шаги, он спохватился, быстро утёр рукавом лицо, а потом сказал, что ему нужно работать. Все трое прекрасно понимали, что работой там даже не пахнет, но по молчаливому согласию решили друг другу подыграть. Лишь перед уходом Лаэрт сказал простое: «Мы будем рады тебя видеть». И Лирис всё-таки пришёл. — Анселя-то? — ухмыльнулся Лукас. — Я пытался до него добудиться, но бедолага совсем выбился из сил. — Ну, неудивительно, — Лирис стряхнул с пиджака невидимые пылинки. — После столь… пренебрежительного отношения к здоровью. Тебе бы тоже не помешало отдохнуть, Лукас. — Мне не помешало бы, чтобы ты сбавил градус занудства и подбросил мне сидра. Лирис со вздохом склонился над кучей хлама и, ко всеобщему удивлению, достал оттуда не шприц с лекарством, не сборник медицинских указаний — две бутылки сидра из старой заначки. Заначка, как объяснил Лаэрт, появилась здесь давно, но ребята не так часто поднимались на чердак и постоянно о ней забывали. Лирис передал одну бутылку Лукасу, а вторую оставил себе и, устроившись на лавке, сделал большой глоток. — Неплохо. Это из столицы? — Да щас, — Лукас открыл бутылку об угол шкафа, из-за чего миссис Блейз тягостно вздохнула и, за неимением салфеток, из которых можно было бы складывать оригами, начала разводить краску. — Из погребов Гранатового поместья! Мин, попробуешь? Мин, кажется, всё ещё был шокирован. Его пальцы по-прежнему впивались в сломанную музыкальную шкатулку, растерянный взгляд скользил от одного гостя чердака к другому, а хвост метался так, словно пытался разогнать по углам пыль. Все притихли. Лаэрт встревоженно отставил в сторону кружку и, в пару шагов оказавшись напротив Мина, положил руки ему на плечи. — Прости, что так резко. Если мы тебе помешали и ты хочешь побыть один… Мин опустил взгляд, прижал к себе музыкальную шкатулку. А затем замотал головой — столь яростно, будто боялся, что друзья исчезнут. — Нет. Нет, не хочу. Простите, — его голос надломился, плечи задрожали, и Руби поняла, что он всеми силами пытается сдержать слёзы. Лаэрт тоже это понял. Его взгляд наполнился мягкостью, уголок губ дрогнул в тёплой улыбке. — Я просто очень рад, что вы здесь. Что я здесь. Что мы… есть друг у друга. Он всё же не выдержал, заплакал и, ужасно этим смущённый, попытался отвернуться, но Лаэрт не позволил. Придержал за плечо и привлёк к себе. — Я тоже… рад быть здесь. С вами. Я, наверное, слишком редко это говорю, но вы даже не представляете, как сильно я вас люблю. — Да прям уж редко! — засмеялась Джо. — Лаэрт, ты повторяешь нам это каждую неделю, — улыбнулся Лирис. — И ты не представляешь, как сильно мы любим тебя, — Кло зажмурилась, словно довольная кошка. — И тебя, Мин. И тебя, Джо… — Да поняли мы, поняли! — замахала Джо. — Предупреждаю, я сейчас начну чихать. У меня на все эти сопли аллергия. Руби не стала ничего говорить, только обняла разом и Мина, и Лаэрта. Их с Лаэртом взгляды пересеклись. Он смотрел на неё так, как смотрят на звёзды, нарисованные неоновым маркером на новых обоях. Она смотрела на него так, как смотрят на тех, кто готов в любой момент прийти к тебе домой и поклеить их, эти несчастные новые обои. Сзади донёсся аромат яблок с корицей — это подошла Кло. Не успела Джо и слова сказать, как сестра привлекла её к общим объятиям, и Джо, зажатой между друзьями, оставалось только охать и угрожать всем генеральной уборкой. Несмотря на это, она не переставала улыбаться. Руби поставила в граммофон пластинку. Все разобрали кисти, даже Лирис, который после громогласных уговоров Лукаса всё же сбросил пиджак и решил присоединиться к самым бездарным художественным изысканиям в истории Тании. Стену красили как попало. Пока Лирис и миссис Блейз отчаянно пытались сохранять благоразумие, остальные просто выбирали цвета по душе, и те смешивались, образуя странные, местами нелепые узоры. Лаэрт пытался изобразить жителей поместья. Правда, навыки рисования у него были на уровне первоклассника, поэтому Руби получилась кривой, а Джо напоминала разъярённую кошку. Руби втиснулась между Лаэртом и стеной, но попытка исправить ситуацию усугубила положение, и глазная повязка нарисованного Лаэрта съехала, закрыв большую часть лица. Лаэрт за это перехватил Руби за талию и мазнул ей кисточкой по носу. Руби в ответ брызнулась в него краской. — Да начнётся битва! — оживился сэр Жером, который до этого лежал на лавке и наблюдал за всеобщей вознёй вполглаза. Битва не началась: Мин пригрозил, что выгонит всех на улицу. В качестве наказания за плохое поведение Руби с Лаэртом от стены отстранили, и их место тут же заняла Джо. Очень уж она торопилась оставить что-нибудь неприличное. Ариэль посмеивалась и, изображая святую невинность, тайком мешала Лукасу её обогнать. Через пару часов стена покрылась несколькими слоями краски и всевозможными рисунками, от одних из которых хотелось умилиться, а от других — сгореть со стыда. Руби сказала, что это шедевр изобразительного искусства. Лирис сказал, что посторонним это показывать нельзя, иначе заберут в заведение для буйных. Мин сказал, хватит чесать языками, давайте приберём бардак, который мы тут устроили. И выпьем ещё немного сидра из Гранатового поместья. Ну а Лукас сказал, что это несправедливо: заначки собираются годами, а тратятся за одну ночь. Ещё через час все выбились из сил. Лукас подсел к Кло, которая устроилась у стены и, болтая ногами, изучала старые фотографии. — Я только дух переведу, — пообещал он — и уже через полминуты уснул, положив голову Кло на плечо. Лаэрт хотел его растолкать, отправить в кровать, но Кло приложила палец к губам. — Мне совсем нетрудно. А ему сейчас явно не хочется быть одному. Мин высвободил из ослабевших пальцев Лукаса бутылку. — Давай, — протянул руку Лирис. — Ты не останешься? — спросил Лаэрт. Лирис добил остатки своего сидра. Руби никогда не видела его таким: с небрежно завязанными волосами, в рубашке с пятнами краски и с заметными тенями под глазами. Лирис казался разбитым — но ещё в эту ночь он будто позволил себе немного сдвинуть в сторону свою идеальную маску и показать обычного, измотанного проблемами человека. — Надо хоть немного поспать. Завтра утром поеду в тюрьму. — В тюрьму? К… — Ариэль поколебалась. — К наставнику? — М-м, — отозвался Лирис, не глядя на неё. — Спокойной ночи. Взъерошив напоследок волосы зазевавшейся Джо, он ушёл, и Ариэль с сожалением посмотрела ему вслед. — Не забивай голову, — Лаэрт кивнул Ариэль на оставшиеся бутылки с сидром. — Лучше посиди с нами. Последние минут десять он занимался тем, что пытался починить музыкальную шкатулку, которой Мин занимался до прихода ребят. Шкатулка не давалась, но Лаэрт не сдавался. Его руки двигались с удивительной ловкостью, словно у благословлённого Окулусом часовщика, и Руби следила за его работой с любопытством. Её голова лежала у Лаэрта на коленях, и снизу ракурс был ещё интереснее, особенно с учётом того, что время от времени Лаэрт бросал на неё взгляды — и неизменно улыбался. — Слушай, ты зачем в детективы пошёл? Мог бы у мистера Хайтера подрабатывать. Лаэрт рассмеялся. — До Мина мне далеко. — Ага, но при этом я понятия не имею, как тут чего крутить, а ты вон, уже почти всё собрал, — отозвался Мин, устроившись на лавке рядом с миссис Блейз и сэром Жеромом. Миссис Блейз набросила ему на плечи лоскутное покрывало. Улыбка Лаэрта слегка померкла. — Да ерунда. Просто отец кое-что показывал. Хотя я уже многое забыл. Руби приподняла голову: на её памяти это был первый раз, когда Лаэрт заговорил о родителях. Сэр Жером тоже удивился, поскрёб чёрные следы от Пыли на шее. — У тебя есть родители? — Жером, — с укором взглянула на него миссис Блейз. Сэр Жером развёл руками. — Что? Ты видела этого парня? Да он будто сразу родился уставшим взрослым с тягой к сигаретам! — Мы встретились, когда мне было семнадцать, — поднял брови Лаэрт. — Так ты и тогда был уставшим взрослым с тягой к сигаретам. Просто чуть пониже. И не такой лохматый. Мин не сдержал смеха. Лаэрт с ухмылкой пригубил сидр. Бутылку они с Руби делили на двоих, и это было так же приятно, как лежать у него на коленях или просто касаться его, особенно в те моменты, когда его не обременяли тягостные мысли. — Были. — Он покрутил бутылку в руках, поскрёб этикетку. — Отец. Был. Он умер. Давно, ещё до войны. — А мама? — рискнула спросить Руби. Лаэрт передал бутылку ей, и вместе с теплом его пальцев она уловила отголоски мелодии, разом печальной и светлой. Под такую впору предаваться меланхолии, пока в окно заглядывает остывающее осеннее солнце. — А мама живёт далеко. После войны она долгое время думала, что я погиб, вот и осталась в землях бывшего Эридана помогать с восстановлением. Она там теперь важная шишка, половина бывшей эриданской столицы на ней держится. — Глаз Лаэрта прищурился, и, хотя он не улыбался, его голос зазвучал мягче. — Она иногда приезжает, но в основном мы просто обмениваемся письмами. — Она здоровская, — сказала Ариэль. — Я её боюсь, — сказал Мин. — Очень уважаемая дама, — сказала миссис Блейз. — И приятная собеседница. — И печёт вкусное печенье, — добавила Кло. — Хотя в первый раз чуть не упала от блюд Кло в обморок, — ухмыльнулась Джо. — Не от страха — она решила, что мы, молодёжь, питаемся жуками и змеями. Руби хихикнула. Лаэрт вытащил из музыкальной шкатулки цилиндр, кивнул на стопку пластинок. Перед покраской стены Мин предусмотрительно накрыл её тканью, но Руби и так помнила, что обложки у многих пластинок самодельные, с весёлыми рожицами и ободряющими подписями. — Это её подарок. Когда я только… — Лаэрт на мгновение замолк, качнул головой. — В детстве я увлекался музыкой. Мы собирали пластинки в разных магазинах по всему Эридану. Не уверен, что ей нравилось, особенно весь этот склад в моей комнате — но она терпела. И продолжила традицию даже тогда, когда меня забрали. Ариэль подсела к стене и тонкой кистью начала выводить поверх подсохшей краски имена друзей, даже Анселя. — До сих пор поражаюсь, как они пережили войну. — В области поразительного маме нет равных. Ариэль обернулась через плечо и одарила Лаэрта улыбкой, но в её глазах чудился отблеск грусти. Если так подумать, Руби понятия не имела, кто такая Ариэль и почему судьба привела её в поместье. Остаток ночи ребята делились друг с другом историями: о прошлом, о семьях, о доме. Оказалось, что у Мина есть старший брат и три младших сестры, три рыжих папиных копии. Миссис Блейз внезапно поделилась воспоминаниями о своём брате, сэре Блейзе. Слушая, как в детстве он мечтал сбежать из дома, чтобы пасти коров, Руби посмеивалась — и думала, что же случилось. Как этот мальчишка, который с криками отстаивал своё право ходить чумазым и собирать пиявок, превратился в того, кто бьёт служанок по лицу. Сэр Жером припомнил свою маму — миниатюрную женщину, которая и зимой, и летом носила строгое коричневое пальто и берет, где сэр Жером ещё ребёнком оставил на подкладке пятнышко краски. Когда она узнала, что её пятнадцатилетнее чадо пристрастилось к сигаретам, она сложила руки на груди, прокашлялась и сказала: «Кажется, я не подготовилась к тому, что тебе не вечно будет шесть». Слушая их истории, Руби ужасно хотела рассказать про Иана. Про пластинки, которые они собирали вдвоём, прямо как Лаэрт с его мамой. Про то, как Иан лучше всех играл на пианино и хуже всех попадал мячом в ворота. Про то, что он тоже не умел рисовать и наверняка начирикал бы на стене какую-нибудь глупость. Про то, как он всегда проходил тяжёлые бои в играх, высунув от усердия язык, и не успокаивался, пока не решал вставшую перед ним проблему. Все эти воспоминания омывали Руби ласковыми волнами, и она больше всего на свете мечтала разделить их с остальными. Чтобы Иан стал частью этой ночи, этой комнаты, где сегодня собралось так много света, музыки и тепла. Увы, ей оставалось молчать и улыбаться чужим историям. Ближе к утру усталость победила. Когда в чердачное окошко заглянули лучи рассвета, все уже спали. На плечах у Кло сопели Лукас и Джо. Миссис Блейз опустила голову на Мина, а он укрывал её лоскутным покрывалом и дремал сам. Ариэль заснула прямо у стены, на которой сверкали свежей краской каллиграфически выведенные имена. Сэр Жером развеялся, но на память о нём остался запах сигарет — и опустевшая бутылка сидра, которую он попросил выпить за него. Лаэрт тоже забылся сном, впервые за долгое время по-настоящему крепким, несмотря на неудобную позу. Он не шевельнулся, даже когда Руби мягко забрала из его пальцев шкатулку. За разговорами и шутками никто не заметил, когда Лаэрт успел её починить. Руби поставила шкатулку на полку, среди других вещей, которые Мин восстанавливал здесь на протяжении пяти лет. Затем подняла иглу граммофона, сняла пластинку и убрала её в самодельный конверт мамы Лаэрта. Коснувшись пальцами стопки остальных пластинок, остановила взгляд на веренице имён на стене. «Фэй». Пускай это было не её имя, пускай всё это было просто игрой с кучкой персонажей и безумным сюжетом… Руби чувствовала, что спустя несколько месяцев тщетных поисков наконец нашла дом.

Конец музыкального фрагмента

* * *

— Мистер Мортейн? Лирис бросил царапать спрятанную в кармане руку и тут же выпрямил спину. После бессонной ночи выглядел он не лучшим образом, к тому же так и не смог отмыть пятно краски на шее, но о манерах и выдержке забывать нельзя. Манеры и выдержка — два столпа, на которых в последнее время держалась вся его нервная система. Смотритель тюрьмы терпеливо дождался, когда Лирис, натянув на лицо невозмутимую маску, отыщет в карманах удостоверение. Ждать пришлось долго: впервые за невесть сколько лет Лирис проспал и собирался в спешке, надеясь не упустить поезд, так что решительно не помнил, что и куда положил. Можно было, конечно, поехать позже. Или открыть портал. Но Лирис не любил отступать от намеченных планов и уж тем более терпеть не мог прибегать к благословению Виндемиатрикс после алкоголя, которого, будь неладен этот Лукас, вчера оказалось неожиданно много. Удостоверение нашлось во внутреннем кармане. К этому моменту бровь смотрителя добралась уже чуть ли не до середины лба. — Простите, — кашлянул Лирис. — Длинная ночь. — Неудивительно, — улыбнулся ему смотритель. — У врача королевского детектива, наверное, каждая ночь длинная? «Ты себе даже не представляешь», — вздохнул Лирис. — Пожалуйста, следуйте за мной, — позвал смотритель и первым двинулся по коридору, мимо десятков запертых дверей. На каждой висела табличка с именем, но Лирис старался не останавливать на них взгляд. Многих заключённых он знал лично. Многие были причиной их с Лаэртом длинных ночей. Лирис ожидал, что его подведут к камере, но смотритель прошёл мимо таблички «Седвик Ингерн» и остановился у прохода во внутренний двор. Как трогательно. Воссоединение на свежем воздухе. Лирис ещё даже не увидел наставника, а уже испытывал острую потребность застрелиться. — Я могу поговорить с ним наедине? — Увы, по протоколу это невозможно, — покачал головой смотритель. — Но вам, мистер Мортейн, я готов пойти на маленькую уступку. Дистанция метров в двадцать вас устроит? «Хотя бы не над душой, и на том спасибо». — Да, конечно. Благодарю вас. Смотритель открыл дверь, пропустил Лириса первым. Лирис не стал на него оборачиваться: его мысли целиком занимала грядущая встреча. Он и сам не заметил, как приклеился взглядом к тропинке под ногами. Надо заметить, тропинка была вполне ухоженной, да и внутренний двор производил впечатление опрятного места, где вполне можно было восстановить душевное равновесие и приятно провести время в лучах полуденного солнца. Вардис идиот. Сам променял это на холодные объятия смерти. Лирис даже не знал, куда Лаэрт дел тело — не решился спрашивать. Что до Седвика Ингерна… Он никуда не делся бы, даже если бы в тюрьме устроили массовый побег. Завидев на земле знакомую тень, Лирис остановился. Сердце колотилось, голова налилась такой тяжестью, что поднять её до сих пор не получалось. Столько лет уже прошло, а он всё ещё мнётся, всё ещё не может встретить взгляд наставника с достоинством и спокойствием. Лирис спрятал руку в карман, снова царапнул ногтями ладонь. Надо уже подать голос. Для этого он и пришёл. Никто не обязывает говорить по душам, достаточно задать лишь несколько вопросов. Десять минут — и он снова сможет забыть сюда дорогу. — Ваше величество? Лирис поморщился. Этот голос, эти слова… Седвик Ингерн снова путал реальность с тем странным миром, который поселился в его голове после Алой Коронации. Иногда он принимал Лириса за короля, иногда — за своего слугу, иногда и вовсе пытался поклоняться ему, как забытому божеству. Лирис его не жалел. Он считал это заслуженной карой за всё, что совершил наставник… и за самого себя. Но одну вещь Седвик Ингерн помнил предельно чётко, вне зависимости от того, насколько ухудшалось его состояние. Тень на земле шевельнулась, стала ближе, и голос наставника зазвучал едва ли не над самым ухом: — Прошу, скажите, она придёт? Моя дочь? Моя… Моя Ариэль?