До встречи в день моей смерти

Этот фрагмент можно слушать под музыку: Ari Posner, Amin Bhatia — Forbidden to Fraternize. Ставьте на повтор

Возможно, проблема Лириса заключалась в том, что у него была слишком хорошая память. Будучи врачом, благословлённым самой Виндемиатрикс, он часто имел дело с необычными пациентами. Некоторые из них страдали провалами в памяти: одни, как Лаэрт, были участниками войны, другие пережили более локальные, но не менее разрушительные события. Разум пытался оградить их — и, словно ножницами, вырезал из полотна жизни неугодные сердцу отрывки. Лирис завидовал им. Знал, что не должен, но всё равно завидовал. Он бы тоже хотел просто… забыть. Просто притвориться, что не было ни Седвика Ингерна, ни Пыли, ни всего того, во что наставник втянул его под предлогом учёбы и помощи. Лучше всего память сохранила лица: расколовшие кожу чёрные прожилки, глаза, похожие на мутное стекло, сухие губы, сжатые от перенапряжения и боли. Новость о том, что наставник проводил эксперименты на людях, испытывал на них ту самую Пыль, что стала причиной бесчисленных трагедий во время Алой Коронации, пригвоздила Лириса к земле. Осознание, что он долгое время, сам того не зная, способствовал этому, обрушила его в бездну. С тех пор прошло уже десять лет, а Лирис до сих пор летел, сжимаясь в ожидании неизбежного падения. Царапая ладони, он смотрел, как движется по земле тень Седвика Ингерна, и уговаривал себя поднять глаза. Будь проклята эта память. Будь проклят тот день, когда Лаэрт, проводивший расследование по делу Алой Коронации, поймал Седвика Ингерна с поличным — и Лирис увидел, как улыбчивая маска наставника даёт трещину, а за ней проступают холод, равнодушие и непоколебимая уверенность в собственной правоте. — Прошу, ваше величество… Ариэль… Она придёт? …И будь проклято это беспомощное безумие, в которое погрузился Седвик Ингерн после Алой Коронации. У многих оно вызывало жалость — а Лирису напоминало лишь о том, насколько чёрствым стало его сердце. Он вздохнул — и наконец оторвал взгляд от земли. Седвик Ингерн был родом из Звёздной долины Канатар — и старел, как все канатарцы, изысканно, почти незаметно. «По-эльфийски», — сказала бы Фэй. Эльфы, как понял Лирис, были одной из её любимых рас в какой-то книге и действительно во многом напоминали канатарцев: такие же утончённые, с лицами, будто сплетёнными из лунного света, и строгой манерой держаться. Только эльфы не были от рождения благословлены Виндемиатрикс. Они не умели слышать шёпот звёзд или говорить с ночью, и оттого у них не было таких прекрасных ветвистых рогов — неизменного атрибута каждого канатарца, их личного моста между божественным и земным. Когда-то рога Седвика Ингерна украшали серебряные бусины и осколки драгоценных камней. В погожие ночи лунный свет касался их, словно ласковая богиня, и в такие моменты казалось, что его голову венчает хрустальная корона. Годы тюрьмы ослабили это ослепительное сияние, рога Седвика Ингерна истёрлись и потускнели, но Лирис не мог избавиться от ощущения, что всё это — лишь злые чары, которые наставник способен стряхнуть одним мановением руки. Он всегда был могущественным. Слабый от природы дар с лихвой компенсировался прилежанием и острым умом, и Лирис до сих пор помнил, как в своё время наставник мог одним касанием исцелять даже самые глубокие раны. Впрочем, не все. Вернуть Лаэрту глаз у него так и не получилось. Седвик Ингерн казался всесильным — это была ложь. Он казался другом и безопасной гаванью — это тоже была ложь. Теперь же он казался сломленным, уставшим человеком, которого почти не трогали заботы смертного мира… Но Лирис больше ему не верил. — Ариэль не придёт. И я не думаю, что когда-нибудь это изменится. — Не изменится… — голова Седвика Ингерна в рассеянной задумчивости склонилась набок, длинные тёмные волосы потекли по плечам, вдруг напомнив Лирису, как растекалась по стенкам пробирок Пыль. — Я… — Он поджал приоткрытые губы, и глаза, прежде затянутые пеленой иллюзий, вдруг обрели ясность. — Я понял тебя, Лирис. Лирис невольно вздрогнул. Помутнения всегда настигали наставника неожиданно — и столь же резко проходили, из-за чего Лирису постоянно казалось, что ему в любой момент могут всадить в спину нож. — Нет нужды переживать. Я уже неоднократно говорил: даже не будь мы под присмотром, я бы никогда не поднял на тебя руку. — Седвик Ингерн сел прямо на землю, скрестил ноги и, поморщившись, потёр точку между бровей. Лирис читал медицинские отчёты, которые ему присылали из тюрьмы, и знал, что наставника вот уже десять лет мучают головные боли. — Для чего ты пришёл? Уж вряд ли наносишь учителю визит вежливости. Лирис взглянул на него сверху вниз. Наставник говорил спокойно, так, словно готовился к очередному уроку, и руки Лириса невольно сжались в кулаки. «Ты не заслуживаешь визитов вежливости. Ты заслуживаешь только одного: сгнить в яме, где до тебя не доберутся, где все забудут о твоём существовании». — Я хочу задать несколько вопросов. Наставник, не открывая глаз, улыбнулся. — Полагаю, они касаются Пыли? «Так это правда. Я знал, что суда недостаточно. Надо было отрезать тебе язык». — Кому ты о ней рассказал? «И рога. Как бы всем было спокойнее, если бы ты потерял свои чёртовы рога». — Никому. — Избавь меня от своей лжи, — Лирис поморщился. — Я не лгу. — У тебя нет доказательств. — Равно как и у тебя нет доказательств того, что мои слова лживы, — Седвик Ингерн открыл глаза, обежал Лириса взглядом, оценивающим и цепким. — Мне казалось, я научил тебя мыслить критически. «Молчи. Не надо. Не смей начинать этот разговор». — Ты не думал, что твои уроки несколько потеряли в цене после того, как ты меня предал? Ветер всколыхнул кроны деревьев, кольцом растущих в центре внутреннего двора, и по лицу Седвика Ингерна скользнул солнечный луч. Он чуть усмехнулся, вскинул голову к небу. — Я не присягал тебе на верность, Лирис. Всю жизнь я служил только одной цели: сорвать вуаль с тех тайн, что отделяют людской род от благополучия. Я никогда не скрывал того, что готов заплатить ради этого любую цену. Не моя беда, что ты решил возвести меня на пьедестал героя, которым я никогда не нанимался быть. Лирис потерял дар речи. Горло будто сдавила невидимая рука, и он невольно коснулся пуговицы у ворота рубашки. — Если ты считаешь себя причастным к моим деяниям, ты заблуждаешься, — безжалостно продолжил Седвик Ингерн. Его спокойный, лишённый страстей голос растекался по сердцу отравой. — Отдай свою вину мне, прости себя и живи счастливо. Мне досадно видеть, как ты топишь своё благоразумие и свой потенциал в прошлом, которое больше не имеет значения. — Но оно имеет — прямо здесь, в настоящем. — Пальцы Лириса начали выкручивать пуговицу, сердце больно ударилось о рёбра. — Я повторю вопрос. Кому ты рассказал о Пыли? — Что ж, повторю ответ. Никому. — Тогда откуда ты знаешь, что я пришёл поговорить о Пыли? — Это очевидно. У каждого своё проклятие, свои преследующие его призраки. Наши с тобой — Пыль. С трудом сдерживая порыв броситься к наставнику и выбить ответы силой, Лирис бросил взгляд на смотрителя, который топтался неподалёку: тот старательно делал вид, что увлечён абсолютно белой стеной, но время от времени скользил глазами к Седвику Ингерну. Скрываясь за обликом наивного юнца, он чутко улавливал каждое слово. Хорошо, если просто запоминал для протокола. Плохо, если планировал передать всё «Багровому рассвету». Лирис опустился на корточки. Их с Седвиком Ингерном лица оказались на одном уровне, и Лирис заговорил тише. — Я никогда не читал твои записи — и после суда позаботился, чтобы они никому не достались. Только ты знаешь, как создать Пыль. Так объясни мне, почему спустя десять лет она появилась снова? В глазах Седвика Ингерна вспыхнул огонёк тревоги. — Кто-то воссоздал Пыль? — Это ты мне скажи, — Лирис всматривался в знакомые черты, но решительно не мог их прочесть. Может, настороженность наставника была искренней. А может, он снова устроил театр одного актёра. Говорить с ним было всё равно что идти по тросу над бездной: никогда не знаешь, в какой момент порыв морозного ветра разочарования столкнёт тебя во тьму. — Как я могу сказать о том, о чём не имею ни малейшего понятия? — в голосе Седвика Ингерна мелькнуло раздражение, он поморщился от нового приступа головной боли. — Лирис, я никогда не… Его глаза вдруг остекленели, каждая чёрточка исказилась, и Лирис невольно вскинул брови: он и подумать не мог, как может изменить человека одно только выражение лица. Сдержанное спокойствие наставника разлетелось вдребезги, он задрожал, обхватил себя руками и принялся лихорадочно осматриваться, словно к нему со всех сторон подступали невидимые тени. Смотритель сразу же потянулся к пистолету на поясе, но Лирис жестом показал, что держит всё под контролем. Его сердце всё ещё билось в прежнем ритме — несмотря на то, что Седвик Ингерн впервые в жизни, пожалуй, стал по-настоящему похож на обезумевшего старика. — Ваше величество, Пыль… Она… Это… Седвик Ингерн схватил с земли ветку и, будто одержимый демоном художник, принялся чертить что-то на песке. Лирис терпеливо следил за его действиями. Он мог бы обратиться к дару Виндемиатрикс, облегчить состояние наставника, привести в чувство — но не пошевелил бы ради этого и пальцем. Во время приступов извечная бдительность Седвика Ингерна испарялась, словно его подменяли, и это была отличная возможность выведать правду. Рисунки на песке начали обретать формы. Наставник изобразил нечто вроде спирального лабиринта, с длинным центральным коридором и множеством ответвлений. — Я долгое время не мог понять, что это за сила. Её могущество, её воздействие на человеческий разум, вне зависимости от происхождения и наличия дара… — Седвик Ингерн подскочил к Лирису, дёрнул его за рукав, увлекая к краю лабиринта, и принялся судорожно тыкать веткой в нарисованные комнаты. — Взгляните, ваше величество. Мы, наш мир, наша… реальность — это всего лишь комната, одна из тысячи комнат в гигантском коридоре мироздания. Лирис выдернул рукав из его стиснутых пальцев. Милость Нетара, зачем он пытается отыскать зерно истины в словах безумца? — А она… Эта сила, что лежит в основе Пыли… Всё равно что тени, отброшенные предметами в комнате. В каждой комнате свои предметы, но тень — это тень, какой бы формы она ни была. Вы понимаете, ваше величество? Лирис не прикрикнул на него лишь потому, что за ними пристально наблюдал смотритель. — Я хочу понять, кому и что ты рассказал про Пыль. Пожалуйста, — это слово далось нелегко, но Лирис подумал, что может немного подыграть, изобразить благодушного правителя, которого так жаждал увидеть в нём сумасшедший наставник. — Твой… король будет вовек благодарен тебе за эту информацию. — Ваше величество, — глаза Седвика Ингерна наполнились неподдельным сожалением. — Я бы хотел помочь вам, но… Его лицо снова исказилось: морщины разгладились, черты заострились, а взгляд стал надменным и презрительным. Швырнув ветку под ноги Лирису, он сказал — так, словно пытался каждым словом отхлестать нерадивого ученика: — Ты опять не слушаешь меня. Не понимаешь, что важно. Ясно. Переключился на личность того Седвика Ингерна, который считал Лириса слугой. Эту ипостась Лирис ненавидел больше всего, но она хотя бы умела разговаривать внятно. — Простите, господин. Прошу, объясните мне ещё раз. Седвик Ингерн сложил руки на груди, прошёлся взад-вперёд вдоль нарисованного лабиринта. Его взгляд был прикован к самому центру, к началу спирали, где его обезумевшая личность изобразила крупную точку — словно омут, из которого вытекали реки бесчисленных коридоров. — Пыль трансцендентна, глупец. Она выходит за пределы нашего мира, и в этом лежит ключевой принцип её работы. В этом её главная сила — и главная опасность. «Я сейчас сам сойду с ума», — чуть не застонал Лирис. — Вы говорите так, будто за пределами нашего мира что-то есть. Но всем известно, что Нетар сотворил его, упорядочив участок первозданного хаоса. За границами Алькиона ничего нет. Уголки губ Седвика Ингерна презрительно поджались. — Будь так добр поведать, кто такие эти загадочные «все», которым открыты древние тайны мироустройства. — Разочарованный узостью мышления недалёкого слуги, он хмыкнул. — Иллюзии об абсолютной осведомлённости — удел обывателей. Мои исследования подтверждают только одно: мы ничего не знаем о мире людей. Теперь уже и в висках Лириса начала пульсировать боль. Терпение лопнуло. Шагнув вперёд, он с силой впечатал ногу в центр лабиринта. — Ты мне больше не учитель, так что оставь свои чёртовы лекции при себе. Пыль. Что с ней? Что ты пытаешься сказать? Образ Седвика Ингерна поменялся в третий раз: его глаза вдруг наполнились теплом и горечью, брови задрожали, а на испорченный рисунок он посмотрел так, словно Лирис растоптал ему сердце. — Сын мой… За тем, что случилось дальше, Лирис наблюдал будто со стороны: его тело бросилось вперёд, рука взметнулась и с силой дала Седвику Ингерну пощёчину. Разум при этом оставался совершенно пуст. Седвик Ингерн ничего не сказал. Не попытался дать сдачи, не упрекнул, даже не вскрикнул от боли. Просто остался стоять с отвёрнутой в сторону головой. На помощь сразу же подоспел смотритель. — Думаю, вам лучше уйти, мистер Мортейн. — Нет, — голос Седвика Ингерна прозвучал хрипло, но он быстро взял себя в руки и, коснувшись покрасневшей щеки, одарил смотрителя спокойной улыбкой. Похоже, снова стал собой. Лирис заметил, что из носа у него идёт кровь, а глаза ввалились, как от тяжёлой болезни. — Простите, это моя вина. Мне следовало… тщательнее подбирать слова. Смотритель по-прежнему глядел с опаской, его пальцы поглаживали пистолет. — Вы знаете, что я за человек, — продолжил Седвик Ингерн. — Я прекрасно осведомлён, как трудно порой бывает меня выносить. Прошу, не сердитесь на моего у… на мистера Мортейна. Его глаза не отрывались от лица смотрителя, и Лирису вдруг показалось, что кончики его рогов слегка вспыхнули. Он поёжился. Вряд ли Седвик Ингерн использовал силы канатарцев: десять лет назад, когда к нему подступило безумие, его дар угас. Именно поэтому никто не стал спиливать ему рога, как поступали с заключёнными канатарцами в древние времена. Наверное, это был просто отблеск солнечного света. — Хорошо, — смотритель с явной неохотой отступил, но перед тем, как уйти, обратил строгое лицо к Лирису. — Пять минут. Потом я попрошу вас уйти. — Конечно, — ладонь Лириса по-прежнему горела после удара, но мысли успели обрести ясность. — Премного благодарен. Седвик Ингерн проводил смотрителя взглядом и, дождавшись, когда тот отойдёт подальше, повернулся к Лирису. — Я не могу ответить на твои вопросы. Всякий раз, когда я пытаюсь объяснить, происходит… это, — он поморщился, стёр кровь, которая тут же набежала снова. — Но из всего, что я успел узнать о Пыли и о той материи, из которой она состоит, я могу заключить следующее: она обладает поразительным свойством самостоятельно заявлять о себе. Лирис сощурился. — Что же, Пыль просто взяла и рассказала о себе «Багровому рассвету»? Как ты это представляешь? — Достаточно легко, — пожал плечами Седвик Ингерн. — Ты поймёшь. Сделай то, чему я тебя учил — проведи исследование. Изучи образцы, разбери их на компоненты. Ты увидишь, что я не лгу. Ты увидишь Пыль моими глазами. — Последнее, чего я хочу — это видеть Пыль твоими глазами, — устало ответил Лирис и, осознав, что не вынесет больше ни минуты этого странного визита, развернулся. — Лирис, — окликнул наставник. Лирис с неохотой остановился. — Что бы ни случилось, в какой бы тупик ни завела тебя жизнь… Ни в коем случае не применяй Пыль. И огради от неё тех, о ком заботишься. Лирис обернулся через плечо и одарил наставника взглядом, в котором крошился лёд. Он смотрел на Седвика Ингерна — но видел вместо него искажённые лица: тех, кто погиб во время экспериментов, и тех, кто перегорел из-за Пыли во время Алой Коронации. Теперь к этому списку добавилась Мэгги. Лирис не видел её превращения, но у него, к сожалению, было богатое воображение. — Спасибо за бесценный совет. Я как-то упустил из виду, насколько опасно изобретение, которое разрушило мою жизнь. С этими словами он ушёл, оставив Седвика Ингерна стоять над растоптанным лабиринтом.

Конец музыкального фрагмента

      

* * *

      

Этот фрагмент можно читать под музыку: Ari Posner, Amin Bhatia — Forgiveness. Ставьте на повтор

Ариэль шла до железнодорожной станции — и вспоминала. Наверное, самым удивительным было то, что она переехала в Этернум совсем недавно, но ощущалось это как целая канатарская жизнь. А канатарцы, как известно, живут долго. Ариэль даже примерно не представляла, сколько лет её отцу. Она вообще ничего не знала о Седвике Ингерне — и со времён Алой Коронации так и не сумела решить, к лучшему или к худшему. Ну да и чёрт с ним, с Седвиком Ингерном. Сезон дождей наконец подошёл к концу, с Вардисом было покончено, впереди маячил праздник десятилетия империи, и Ариэль вовсе не хотелось тратить столь чудесный день на тягостные размышления. Вышагивая по тропе, вдоль которой озорными стайками распустились жёлтые цветы, она подставляла лицо солнцу и крутила в голове моменты, из-за которых когда-то называла поместье домом. Вот тенистый поворот — пройди его, и сразу увидишь кованые ворота. Однажды, когда к Лаэрту приехал Генри Митчелл, ворота сломались, и Мин с Лирисом в спешке чинили их, пока Лаэрт отчаянно отвлекал Митчелла в саду. Мин ругался, недоумевал, почему Лирис не может просто применить магию, а Лирис ругался в ответ и ворчал, что магия Виндемиатрикс не всесильна и что вообще-то он специализируется на лечении людей, а не ворот. Ариэль, то и дело прячась от Митчелла за деревьями, носила мальчикам воду. Всякий раз, когда она появлялась, Лирис бросал ворчать и забирал у неё стакан — так осторожно, словно вода была драгоценной. Его тёплые руки скользили по рукам Ариэль, глаза не отрывались от её глаз, а в уголках губ появлялась неуверенная улыбка. Мин, наблюдая за ними, усмехался. Стоило признать, главный вклад в починку ворот внёс именно он. А Лирис починил что-то другое. Что-то, что надломилось в душе Ариэль после Алой Коронации и долгие годы вынуждало её жить мыслью, что её никогда больше не полюбят. Вот поваленное бревно. Два года назад Лирис нашёл здесь маленькую тропку, которая вела на поросший цветами холм. Обычно они с Ариэль всегда делились друг с другом открытиями, но в тот раз Лирис продержал находку в тайне целых две недели — ровно столько ему потребовалось, чтобы при поддержке Лаэрта соорудить на холме подобие беседки. Она, конечно, больше походила на шалаш и скрипела на ветру так, будто вот-вот развалится, но ни разу не развалилась. А ещё Лирис подвесил к дереву качели. Кто-то бы сказал, что в этом нет ничего особенного, это же просто деревяшка на двух крепких верёвках, но для Ариэль качели были всем. Качели были для неё детством, которое ушло слишком рано. И с которым Лирис помог ей соприкоснуться — пускай и сам не до конца понимал, что это такое — быть беспечным ребёнком, который мечтает взлететь на качелях до небес. А вот платформа. Четыре года назад, перед приездом в поместье, Ариэль так сильно волновалась, что постоянно всё роняла — и на выходе из вагона обрушила чемодан Лирису на ногу. В тот момент мир будто остановился. Ариэль была в шаге от того, чтобы вскочить обратно на поезд и умчать в Этернум, навсегда отказавшись от затеи починить свою идиотскую жизнь. Но Лирис не оттолкнул её, не упрекнул, не стал оскорблять, как это делали другие. Спрятав боль за кривой улыбкой, он поднял чемодан и покатил его к краю платформы. Ариэль шла за ним — и, затаив дыхание, наблюдала, как развеваются на ветру его волосы, похожие на жидкую бирюзу. Она много раз любовалась этими волосами раньше, когда Лирис приходил на уроки к отцу. К счастью, в детстве Ариэль была тихоней и наблюдала за Лирисом тайком. Он никогда её не видел, а чертами она полностью пошла в маму, она не унаследовала даже канатарских рогов, и потому у Лириса не было ни шанса узнать в ней дочь Седвика Ингерна. Здесь, в удалённом от столицы поместье, где её никто не знал, у неё наконец появилась возможность сбросить оковы прошлого. Кажется, внимание Ариэль изумило и смутило Лириса, поскольку он легонько приподнял брови. — Добро пожаловать в поместье, мисс… Ариэль скользнула взглядом к Лаэрту. Она никому не говорила о том, какую фамилию носит на самом деле — никому, кроме него. Лаэрт чуть кивнул. С первого дня Ариэль в поместье они стали сообщниками, которые утаили от Лириса страшный секрет. Когда правда вскрылась, Лирис возненавидел их обоих. Только Лаэрта он со временем простил, а Ариэль — нет. — Харнис. — Очень приятно, мисс Харнис, — Лирис чуть улыбнулся. В то время он улыбался гораздо чаще, чем сейчас. — Надеюсь, вам будет у нас хорошо. Ариэль поднялась на платформу, села на скамейку и стала ждать. Изредка, где-то раз в двадцать минут, мимо проезжали поезда. На станции они не останавливались, следуя прямым маршрутом до Этернума. Это место было затерянным раем, куда редко забредали посторонние, и долгие годы Ариэль и правда было здесь хорошо. Не просто хорошо — замечательно. После всего, что натворил отец, её душа напоминала горстку осколков. В поместье она наконец осознала, что может сложить из них удивительный витраж. Но когда Лирис узнал правду и заклеймил её, как весь остальной мир, «дочерью проклятого Седвика Ингерна»… Этот витраж снова разлетелся вдребезги. Осколки стали мельче. Выйдя замуж за Роуэна, Ариэль сумела худо-бедно собрать их, но не могла избавиться от ощущения, что витраж так и остался неполноценным. Теперь она пыталась понять, чего именно не хватало. Было ли дело в Лирисе — или в ней самой? Ей нужно было отыскать его, этот недостающий фрагмент. Глядя, как старается для неё Роуэн, Ариэль ненавидела себя за сомнения, за неспособность легко отвечать взаимностью, за вечную привычку жить вполоборота на прошлое. Она допустила ошибку. Вышла замуж не для того, чтобы строить новое, а чтобы сбежать из руин старого. Но это не значило, что она хотела прожить остаток жизни в тени этой ошибки. В тени Седвика Ингерна или даже Лириса. Ариэль хотела выйти на свет. Туда же, где так ярко сияли, держась друг за друга, Фэй и Лаэрт. Вдали раздался очередной гудок. За минувшие полтора часа это был первый поезд, который сбросил перед станцией скорость, и Ариэль поняла, что до встречи с Лирисом остались считаные минуты, а она так и не придумала, что собирается ему сказать. Она закрыла глаза, стиснула сумку, на которой носила брошь в виде стеклянных крыльев — последний подарок Лириса. Колёса поезда стучали в унисон с сердцем. Когда-то, в недостижимом «давно», Ариэль точно так же сидела на платформе и ждала Лириса домой: то из Этернума, то из какого-нибудь особняка или отдалённой деревеньки, куда его заносила работа с Лаэртом. Роуэна она не ждала никогда. Обычно это он возвращался домой раньше — и неизменно встречал Ариэль улыбкой. Поезд остановился. Двери открылись. Все, кроме одного пассажира, следовали до Этернума, и поезд быстро побежал дальше. Лирис остался стоять на дальнем конце платформы: сунув одну руку в карман, второй он теребил пуговицы на пиджаке. Его волосы, всегда такие аккуратные, растрепались, взгляд бегал, словно Лириса одолел мысленный шторм, и он отчаянно искал, где бы бросить якорь. Ариэль поднялась и пошла к нему. Он заметил. Стиснул воротник так, что едва его не порвал. Двинулся навстречу… И прошёл мимо.

Конец музыкального фрагмента

Ариэль остановилась. Лирис нет. Обернувшись, она увидела его спину, чуть сгорбленную под невидимым грузом переживаний, о которых он, разумеется, никогда бы никому не рассказал. — Даже не поздороваешься? Лирис замер, но поворачиваться не стал, только ниже наклонил голову — и оставил вопрос без ответа. Ариэль набрала в грудь побольше воздуха. — Что сказал тебе Седвик Ингерн? — Я не знаю. Голос Лириса звучал глухо, как если бы все интонации в нём выжгло магическим светом канатарских рогов. Ариэль сделала пару шагов. Снова остановилась. Их с Лирисом отделяла добрая пара метров, но даже на таком расстоянии она ощущала, как воздух вокруг него трещит от напряжения. — Не знаешь? — Не знаю. Он нёс какую-то чушь. Якобы Пыль способна «рассказывать о себе сама», — с его губ слетел тихий смешок, безрадостный, даже какой-то злой. — Ещё он спрашивал о тебе. Ариэль вздохнула. В Дозорный Дом приходили разные люди, в том числе связанные с тюрьмой, и потому она знала, что Седвик Ингерн спрашивает о ней каждую неделю. Она ни разу его не навещала. После Алой Коронации она решила, что отца у неё больше нет. Едва узнав, что Лирис собирается к Седвику Ингерну, Ариэль подумала: «Я ведь тоже могла бы поехать». Пускай она не понимала, почему, но отец скучал. Или хотя бы делал вид. Так или иначе, Ариэль могла использовать это, чтобы выведать у него информацию о Пыли. О, как бы она хотела смело заглянуть в глаза Седвика Ингерна, поговорить с ним, не теряя самообладания, как с обычным посетителем Дозорного Дома или, может, подозреваемым в очередном деле Лаэрта… Но когда перед отъездом Лириса в тюрьму она нагнала его у дверей в холле, слова вдруг застряли в горле. И в итоге Ариэль сказала просто: «Доброе утро». А Лирис посмотрел на неё так, будто в жизни не слышал издёвки хуже. Ариэль покачала головой. — Мне стоило поехать с тобой. — Чего ради? — Лирис наконец обернулся, и Ариэль, вздрогнув, отступила: его глаза сверкали такой яростью, что в них было больно смотреть. — Чтобы вы с двух сторон мне лапшу на уши вешали? — Ч-что? Лирис приложил ладонь ко лбу, отвёл взгляд. Долгое время он сдерживался, терпел, заталкивал чувства как можно глубже, старался превратить их в холодные угли. И вот, пожалуйста: всего один визит к Седвику Ингерну, и на углях разгорелся пожар, который теперь выжигал его изнутри. Ариэль видела, как его трясёт, как он с трудом борется с порывом перейти на крик. — Я просто рассматриваю разные варианты. Возможно, Седвик Ингерн всё-таки сделал нам всем одолжение и сказал правду: он никому не рассказывал про Пыль. Но как тогда её рецепт попал в руки «Багрового рассвета»? Не могла же она в самом деле «рассказать о себе сама». — Лирис… — Никто не видел его записи. Никто. Так я думал, пока не узнал, что у Седвика Ингерна есть дочь. А у кого, как не у дочери, был постоянный доступ в отцовскую лабораторию? — Губы Лириса сжались в тонкую нить, он говорил, впиваясь взглядом в рельсы, и казался тяжелобольным, даже дышал так, словно его лёгкие стиснула невидимая рука. Ариэль же едва удерживала себя на ногах. Слова Лириса вдавливали сердце куда-то в недра грудной клетки. — Ты умна. У тебя великолепная память. Если уж кто-то и мог восстановить его записи, так это ты. В ушах зазвенело. Ариэль покачнулась. Ей вдруг захотелось присесть, но скамейка осталась позади, и она сумела лишь доковылять до перил. Несмотря на весеннее солнце, перила были холодными — прямо как тон Лириса. — Такого ты обо мне мнения? — Я не знаю, что думать. — И поэтому ты подумал самое худшее, — голос Ариэль треснул, она крепко стиснула перила, борясь с искушением перемахнуть через них и бежать до тех пор, пока не окажется в прошлом. На цветочном холме, где они с Лирисом сидели в самодельной беседке и читали друг другу отрывки из любимых книг. — Ты подумал, что я могла бы… Это нечестно. Это, чёрт побери, нечестно. Он обхватил себя руками. — Почему, что бы я ни делала, ты видишь во мне дочь Седвика Ингерна? Его пальцы сжались до такой степени, что придавили сквозь одежду кожу. В глазах сверкнули слёзы, и Лирис, разъярённый этим, резко ответил: — А почему ты три года молчала, что ты его дочь? — Ах, вот оно что. — Ариэль не хотела превращать разговор в обмен колкими обвинениями, но её распирало от обиды. Казалось, сквозь грудную клетку прорастает терновник. — Я посмела скрыть от тебя своё происхождение, и ты сразу записал меня в предательницы. А ты никогда не думал, что я молчала именно поэтому? Потому что не хотела… этого, — она указала сначала на себя, потом на Лириса. Рука ходила ходуном, и Ариэль прижала её к себе. — Седвик Ингерн предал не только тебя, Лирис. Он зажмурился и отвернулся. — Но не ты носила ему инструменты, которые он использовал в своих экспериментах. Не ты мешала растворы, которые он потом пускал по венам ни в чём не повинных людей. Не ты приводила к нему этих людей, которых он… Он… — Лирис поджал плечи. Ариэль услышала тихий всхлип. Лирис сразу же зажал рот рукой и некоторое время стоял неподвижно, пытаясь успокоиться. — Я так боялся, что это повторится снова. Когда Лаэрт пригласил меня в поместье, когда я встретил тебя, мне казалось, что я наконец смогу… Он снова прервался, на сей раз надолго. Ариэль, отвернувшись к роще, беззвучно плакала. Ветер приносил ей под ноги лепестки цветов. Когда-то такие же росли на холме с качелями. Когда-то Ариэль кружила среди них, подобрав полы юбки, смеялась в полный голос и думала, что может жить без оглядки. Но Седвик Ингерн всегда стоял за её спиной, хотела она того или нет. По крайней мере, для Лириса. — Я любила тебя. Эта часть всегда была правдой. — Людям, которых любят, не лгут о таких вещах, — покачал головой Лирис. — Я не думаю, что ты любила меня, Ариэль, — он впервые за долгое время назвал её по имени, но это лишь расширило расколовшую их пропасть. — Ты любила ощущение того, что Седвик Ингерн над тобой больше не властен. Но он был властен надо мной. Он всегда был надо мной властен, потому что я не имею права забывать его, не имею права прощать — ни его, ни себя. Я никогда не просил тебя не быть его дочерью. Я просто… Мне кажется, я заслуживал знать. Ариэль до крови прикусила губу, крепко зажмурилась. Слёзы затекали уже под воротник платья. — Как я могла рассказать тебе, зная, чем это обернётся? — Она перешла на шёпот. Слова с трудом прорывались сквозь ком в горле, но Лирис, не поворачивая головы, чутко улавливал каждое слово. Она чувствовала. Она всегда знала, когда он её слушает. — Ты хоть представляешь, во что превратилась моя жизнь после Алой Коронации? Как относились ко мне люди, когда понимали, кто я? — Представляю. Представляю лучше многих. Ты могла бы рассказать. Мы могли бы… пройти через это вместе. Ариэль покачала головой. Она лихорадочно искала ответ, но, как бы она ни переставляла слова местами, они складывались лишь в оправдания, нелепые и смешные. А она не хотела оправдываться. Она хотела объяснить. Она хотела, чтобы они с Лирисом наконец друг друга услышали. — Ты… видела во мне его отражение? Лирис спрашивал так, будто уже знал ответ, и Ариэль, не выдержав, повысила голос: — Боги, да не крутится мир вокруг Седвика Ингерна! Лирис замолк — Ариэль услышала лишь, как он резко выдохнул, как если бы его ударили под рёбра. Она вцепилась в сумку, стала бездумно поглаживать пальцами крылатую брошь, которую когда-то носила у самого сердца как символ внутренней лёгкости и свободы. — Ты говоришь, будто мог меня понять. Так пойми. После Алой Коронации ты почти сразу уехал с Лаэртом, а я ещё долгие годы болталась по столице, надеясь хоть на какую-то милость. Чёрта с два! Я не могла даже номер в гостинице снять, потому что там надо было называть фамилию. Жильё, образование, работа — все захлопывали передо мной двери, и каждый стремился уколоть побольнее, каждый считал делом чести оскорбить дочь Седвика Ингерна, как будто я самолично отравила Пылью всю империю. Лаэрт стал первым, кто не отвернулся от меня, от настоящей меня. Он подарил мне всех вас… — Ариэль хотела добавить «тебя», но в последний момент передумала. — Я боялась потерять дом — только и всего. Они так друг к другу и не повернулись. Лирис сверлил взглядом в рельсы. Ариэль, глотая слёзы, наблюдала, как покачиваются на ветру деревья, за которыми лежал путь к поместью. Когда-то они с Лирисом вместе провожали закаты — а теперь даже смотреть в одну сторону казалось обоим невыносимо. — Почему ты не доверяла мне? Ариэль, пересилив себя, отвернулась от рощи, развела руками. — Потому что после всего, что сделал Седвик Ингерн, у нас у обоих проблемы с доверием. Потому что после Алой Коронации все судили меня по делам отца. Ты ведь тоже оттолкнул меня именно поэтому. Это ты видел во мне его отражение. Но что ещё важнее… — Её перебил протяжный гудок: к станции мчался очередной поезд. Лирис даже не шелохнулся, несмотря на то, что поезд пронёсся всего в нескольких шагах от него, толкнув упругим потоком воздуха в грудь. — Ты видишь его отражение в себе. Но ты не Седвик Ингерн, ты не несёшь за его действия ни капли ответственности, тебе было всего девятнадцать, и ты был просто хорошим учеником, который преданно выполнял задания учителя. Прости уже себя. Может, тогда ты вспомнишь, какое у тебя светлое сердце, и найдёшь там силы простить меня. Лирис не ответил. По тому, как подрагивали его плечи, Ариэль понимала, что он плачет. Всё внутри сжималось, но она никогда бы не осмелилась его обнять. Вместо этого она, выпрямив спину, подошла и протянула ему брошь. — Думаю, мне лучше уехать. Лирис взглянул на брошь такими глазами, словно Ариэль держала обломки его сердца. Ей удалось замаскировать всхлип под вдох — такой глубокий, как если бы она собиралась нырнуть на дно океана и отыскать там сокровище в виде их с Лирисом потерянной связи. Увы, переменчивое течение давно увлекло это сокровище за собой, и Ариэль осознала, что устала за ним гоняться. Глядя на Лириса, которого так упрямо тянуло в пучину цепями прошлого, Ариэль вдруг отыскала недостающий фрагмент своего витража. Это было одно-единственное «Я заслуживаю того, чтобы отпустить». Она вложила брошь в ладонь Лириса. — Я готова двигаться дальше. Если однажды ты тоже этого захочешь, просто верни её мне, и я буду счастлива снова обрести такого замечательного друга. Если нет… — Ариэль сморгнула слёзы, с трудом сдержав искушение коснуться напоследок его щеки. — Тогда это моё последнее «прощай». Я устала жить с чувством вины за то, в чём не считаю себя виноватой — и надеюсь, однажды ты тоже прекратишь себя наказывать. Она отстранилась и, задержав на Лирисе ещё один взгляд, двинулась к спуску с платформы. В поместье, где на третьем этаже лежал чемодан, с которым она собиралась вернуться к мужу. К Роуэну, который наверняка ждал её так же, как и всегда — с улыбкой. Подумав об этом, Ариэль не сдержалась и тоже улыбнулась. С Лирисом она вспомнила, как взлетать высоко, к самому солнцу. Но не сгорать в его обжигающих лучах и достигать новых горизонтов её учил именно Роуэн — учил каждый день, незаметно, но с трогательным упорством. Ариэль всё ещё не овладела этим искусством, но мечтала узнать, куда может привести их совместный полёт. Она остановилась у лестницы, обернулась через плечо. — Быть счастливым — это выбор, Лирис, и делать его нам приходится каждый день. Найди в себе силы выбирать свет. Выбирать… себя, а не Седвика Ингерна. С этими словами Ариэль ушла, а Лирис остался оцепенело глядеть перед собой, стискивая брошь в виде распахнутых крыльев. Минут через пятнадцать мимо промчался ещё один поезд. Его гудок с трудом прорвался сквозь шум в ушах, разогнал застывшую перед глазами дымку прошлого, и Лирис наконец вспомнил, что с Алой Коронации прошло десять лет, что он больше не ученик Седвика Ингерна, что все те, кто погиб из-за Пыли, давно уже преданы земле. Он сделал глубокий вдох. Прижал брошь к груди. Руки дрожали, и остановить слёзы никак не получалось. Найди в себе силы выбирать свет. — Я знаю, — почему-то говорить в пустоту было гораздо проще, чем объясняться с Ариэль. — Знаю, что ты права. Но как… Лирис поморщился: ему снова вспомнился разбитый образ Седвика Ингерна и его отчаянное «Сын мой…» Он рванул воротник, с такой силой, что пуговица у горла оторвалась и, улетев за край платформы, застряла между рельсов. Лирис взглянул на неё с растерянностью и ужасом. Медленно выпустил воротник из пальцев. А затем, развернувшись, зашагал в сторону поместья. Впервые за многие годы ему захотелось с кем-нибудь поговорить.       

* * *

       Эта идея пришла Руби утром, когда она проснулась и обнаружила Лаэрта у разрисованной стены. Он сидел в непривычно небрежной позе, скрестив ноги, и водил кончиками пальцев по именам. На имени Грейс его рука дрогнула — Руби прекрасно понимала, почему. Они так и не решили, как выбить из неё ответы. Проблема заключалась в том, что Грейс не была ни Шиллой, ни Вардисом. Никто не хотел её обижать: Руби она нравилась, а Лаэрту и вовсе была хорошей подругой. К тому же непростая жизнь с отцом научила Грейс проницательности и бдительности. Едва почуяв опасность, она обращалась в молчаливую Снежную королеву — именно поэтому даже Лаэрт, мастер обмана и манипуляций, никак не мог определиться с тактикой переговоров. Будь «Реверанс смерти» партией в DnD, убедить Грейс помог бы только критический успех. Короче говоря, тут требовалось действовать хитрее. Ну, или быть Пришедшей с доступом к Юнити. После бессонной ночи рабочий день ожидаемо не сложился. Руби с миссис Блейз сделали вид, что провели занятие по истории — в основном оно состояло из синхронных зевков и ленивого поскрипывания ручкой по бумаге. После урока Руби пришла в кабинет к Лаэрту. К её удивлению, он оставил записку, что приляжет вздремнуть у себя в спальне, и Руби, зевнув уже в тысячный раз за час, решила последовать его примеру. В последний раз она блуждала по Юнити, когда оказалась на пороге жизни и смерти. Во-первых, после покушения жажда приключений несколько утихомирилась. Во-вторых, Лирис настоятельно рекомендовал не перенапрягаться — настолько настоятельно, что интересовался самочувствием Руби каждые два часа и постоянно порывался выписать лекарства, от которых глаза лезли на лоб даже у вечно умиротворённой Кло. Глотать подозрительные микстуры Руби не хотелось, поэтому она, как послушная девочка, ныряла за дверь хороших снов и не забивала голову попаданческими премудростями. Сегодняшним утром Руби впервые проснулась без боли в ране, зато с воодушевлением, которого хватило бы на всю Танию. Так что настала пора вернуться на сцену — а заодно проделать в сюжетном тупике проход. Руби сложила ладони рупором и крикнула сияющей белизне коридора: — Эй, игра! Ты же не думаешь, что я простила твою маленькую попытку от меня избавиться? Я требую компенсации в миллион танаров и полезную информацию! Юнити промолчало. Руби с раздражением упёрла руки в бока, сдула упавшую на лицо прядку. Разумеется, она не рассчитывала, что Юнити будет каждый раз отвечать на её запросы, но чёрт возьми! Как же нечестно, что Пришедшим приходится разбираться со всем самостоятельно. Руби сейчас не отказалась бы от прокачанной на максимум выносливости или, скажем, встроенного в голову глоссария. В нормальных детективных играх помогает система, но «Реверанс смерти» — игра ненормальная, и сложность загадок в ней явно выкрутили на максимум. Ни тебе подсказок, ни журнала заданий — только горстка разрозненных улик да ветер в голове. Руби вздохнула и пошла вдоль наглухо закрытых дверей к выходу из версии. Фэй под Вуалью советовала не блуждать по Юнити в одиночку, но ведь и Руби больше не была беспомощной попаданкой. У неё появился дар, она сумела по одной только музыке найти ящик, откуда пропали списки алькаидских слуг — уж дорогу в свой любимый дурдом она как-нибудь отыщет. — Потрудись объяснить, куда ты так рвёшься. Руби отпрыгнула на добрый метр. За поворотом, ведущим в глубины Юнити, поджидал Пришедший в маске. Охотник. Привалившись спиной к стене, он одарил Руби взглядом, от которого ей сразу захотелось развернуться и промаршировать обратно в свою версию. Сообразив, что именно этого Охотник и добивается, Руби выпрямила спину и посмотрела ему в глаза. Похоже, ему стало неуютно: он быстро отвернул голову. — Потрудись объяснить, почему ты говоришь со мной так, будто я прогуливающая пары студентка. Охотник скрестил руки на груди. — Не студентка. Но ходячий магнит для проблем. Ты проваливалась сквозь текстуры, несколько раз оказывалась на грани смерти и вдобавок крайне интересуешь Её. Не лучший багаж, чтобы отправляться с ним в путешествие по Юнити. — Так пойдём со мной, понесём его вместе. Охотник чуть сощурился. — Я неправильно выразилась, — торопливо добавила Руби. Охотник продолжал смотреть так, будто Руби выбила у него из рук стаканчик с долгожданным эспрессо. — Послушай, мы с тобой в одной лодке. Ну, знаешь, той, что бестолково слоняется по коридорам Юнити и никак не может найти выход. Если этот исекай хоть немного работает по законам жанра, единственный способ выбраться — это пройти «Реверанс смерти». А для этого мне надо узнать имя ловеласа. — Прежде всего тебе надо выжить, — голос Охотника оставался бесцветным, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки. Руби понятия не имела, что они значат. Она вообще понятия не имела, как найти подход к этому человеку, неприступному, словно вершина Колвира. Некоторые время они молча смотрели друг на друга. — Ладно, — сказал наконец Охотник. — Но будь готова, что в случае опасности я вытолкну тебя обратно в твою версию. Именно что вытолкну — я не Фэй под Вуалью, у меня свои методы перемещаться по Юнити. Руби слегка ему улыбнулась. Пускай Охотник не отличался дружелюбием и большую часть времени смотрел волком, которому прищемили хвост, блуждать по Юнити в компании другого Пришедшего было гораздо спокойнее, чем в одиночку. Охотник на улыбку не ответил. — Как ты планируешь искать ловеласа? Из его уст слово «ловелас» звучало забавно, но Руби подавила порыв к неистовому хихиканью. Охотник производил впечатление человека, который держал с юмором опасливую дистанцию. — Другие версии принадлежат другим игрокам и Пришедшим, так? — Руби первой двинулась по коридору Юнити. Охотник тенью держался за её плечом. — Мы все продвинулись по сюжету по-разному. И раз уж я застряла… Пора признать, что эта головоломка мне не по зубам, и подсмотреть в чужое прохождение. Судя по голосу, Охотник нахмурился. — Ты думаешь, кто-то из игроков открыл тайну Грейс. Хочешь прийти в чужую версию и поискать информацию там. — Бинго, — щёлкнула пальцами Руби. — Сам подумай: в «Реверанс смерти» поиграли тысячи людей! Лорные гении наверняка уже разобрали каждую деталь. В том числе личность ловеласа. Кто-то должен был вычислить его в своём прохождении — и это значит, что где-то в Юнити можно отыскать о нём информацию. Или ещё лучше: сразу вычислить убийцу леди Лавинии. Да, спойлеры, но чего не сделаешь ради выживания? Охотник качнул головой. — Информация об убийце не фиксируется в Юнити. — Не фиксируется? — Руби обернулась через плечо и обнаружила, что Охотник смотрит на неё неотрывно, с таким выражением, будто увидел призрака, которого вознамерился изгнать. Ей стало неловко, и она спешно сделала вид, что выбирает маршрут. — Что это значит? — То и значит. Архимед считает, это какой-то баг: имя убийцы, ход расследования, любые связанные с ним сведения — в какой бы версии ты ни пыталась получить доступ к этой информации, ты увидишь только кучку пикселей. — Пикселей? Не фиолетовых ли, часом? — М-м. — Ясно, — сказала Руби, хотя не была уверена, как много ей на самом деле ясно. — Это плохо. Фиолетовые пиксели — это фишка Дисторсии. Неужели между ней и убийцей есть какая-то связь? Охотник промолчал. — Ты ведь знаешь, — вскинула брови Руби. — Я не могу сказать. — Из-за клятвы, помню. Почему вы вообще её принесли? — Об этом мы тоже поклялись не рассказывать. Руби устало вздохнула. — Что, даже намекнуть не можешь? Фэй под Вуалью говорила, что я должна дойти до всего сама, но… Зачем? Пока звучит как оправдание в духе Гэндальфа. «Я дед, который всё знает, но никому ничего не расскажет, потому что так велит сюжет!» Охотник тоже вздохнул — не менее устало. — Ты от меня не отстанешь, да? — Агась. Он возвёл глаза к потолку. — Милость Нетара… Я принёс клятву, Фэй. — Руби. — Руби. — Он снова сложил руки на груди, постучал пальцем по локтю. — Скажем так, чем быстрее ты движешься по сюжету, тем сильнее привлекаешь внимание Дисторсии. Скачок к самому финалу обесценит… многое. — Почему? — Всё, хватит. Прекрати заваливать меня вопросами, иначе я вытолкну тебя в твою версию и больше никуда не пущу. Руби тоже сложила руки на груди. — Зануда. — Зануда — это другой Пришедший. А я Охотник. Пожалуйста, не путай, — с этими словами он вдруг ухватил её за запястье. Руби дёрнулась, испугавшись, что он всё же потерял терпение и сейчас вернёт её обратно, но Охотник потянул её на себя, да так резко, что Руби не удержалась. Он подхватил её, и в этом странном положении они стремительно пронеслись разом через несколько версий. Руби очухалась уже в тесной комнатушке с раздвижными дверьми. Голова немного кружилась, и ей пришлось опереться на локоть Охотника. Он не возражал, но смотрел при этом так, будто чужие прикосновения пускали по его жилам яд. Мелодия его души превратилась в напряжённое гудение контрабаса. — Что… — Руби с трудом перевела дух. — Что это было?! — Ты хотела найти информацию — я привёл тебя к информации, — едва убедившись, что она твёрдо стоит на ногах, Охотник отстранился. — А то бродила бы по версиям до скончания веков. — Ты же только что говорил, что быстрое продвижение по сюжету привлекает внимание Дисторсии, — проворчала Руби. Охотник передёрнул плечами. — Так говорил не я, а тот, кто навязал мне клятву. И потом, Всезнающая тоже ей скована. Она не даст тебе узнать больше положенного. — Всезнающая? Это ещё кто? Вместо ответа Охотник кивнул на раздвижные двери. Руби сразу вспомнились космические корабли из «Звёздных войн», только Дарта Вейдера для полноты образа не хватало. — Ты не пойдёшь со мной? Охотник сел на пол. С белыми волосами и в длинном белом плаще он почти сливался с Юнити, а из-за стальной маски и вовсе казался роботом, созданным разработчиками для обслуживания серверов. В этом тусклом образе выделялась лишь рубиновая серьга. Всякий раз, когда Охотник шевелился, она вспыхивала, словно огонёк посреди пепла. — Не пойду. — Почему? — У тебя когда-нибудь заканчиваются вопросы? — Вопросов не задают только скучные люди. Похоже, уголки его губ чуть дёрнулись вверх. — Не сомневался. Не пойду, потому что не хочу. Но, — он постучал пальцем по колену, — я подожду здесь, пока ты не закончишь. И потом провожу в твою версию. Руби тоже улыбнулась. — Спасибо. Охотник, разумеется, не ответил. Руби подошла к дверям, и те послушно разъехались, обнажив проход в круглую комнату с огромным экраном. Сначала Руби решила, что попала в кинотеатр. Или, может, планетарий — однажды они с Ианом наткнулись на странствующий фестиваль, и в одном из шатров там показывали проекцию звёздного неба. «Реверанс смерти» был полон необыкновенных изобретений, и Руби совсем не удивилась бы ни кинотеатрам, ни планетариям. Но на самом деле комната была чем-то вроде базы данных. Руби осознала это, когда заметила под потолком темнокожую женщину в белом нейлоновом костюме. Вероятно, это и была Всезнающая. Причёской женщине служили белые кабели, подключённые к круглым разъёмам на потолке. Изредка по ним пробегали мерцающие полоски. Руби предположила, что это были данные, которые поступали к Всезнающей со всего Юнити. Верхняя часть её лица пряталась под металлической пластиной с экраном. Когда Всезнающая повернула голову в сторону Руби, на экране вспыхнул вопросительный знак, который сменился восклицательным, а затем распался на вереницу неразборчивых символов. — Здравствуйте, — сказала Руби, не зная, как лучше завести разговор с этим чудом эпохи киберпанка. Всезнающая оставила приветствие без ответа. Руби кашлянула. — Мне бы… э-э… Я бы хотела получить информацию о личности ло… Кхм, — она сунула руки в карманы юбки и, покачнувшись на носках взад-вперёд, попыталась взять себя в руки. — О личности возлюбленного леди Лавинии. Экран на стене вспыхнул. >> Введите имя персонажа — Я не знаю имени. Но я знаю, что он познакомился с леди Лавинией в Алькаиде, во время тайных родов императрицы… >> Введите имя персонажа — Он приехал за Лавинией в столицу. И часто навещал её. Он даже сделал для неё тайник, чтобы она могла складывать туда письма, которые он писал ей каждую неделю. >> Введите имя персонажа Руби провела руками по лицу. Всезнающая по-прежнему висела под потолком, неподвижная, словно объект SCP-173 под прицелом чужого взгляда. Очевидно, пока Руби не назовёт конкретное имя, к сюжетным дебрям её не подпустят. «Хорошо. Значит, пойдём, как все нормальные герои — в обход». — Ладно, я передумала. Я бы хотела получить информацию о леди Грейс из Гранатового рода. >> …Загрузка данных… >> Введите ID необходимой версии — Чего? — возмущённо воскликнула Руби. — Какой ещё ID? Поскольку Всезнающая всё ещё таращилась на неё без малейшего намерения помогать, Руби пришлось вернуться к дверям и высунуть голову в соседнюю комнату. Охотник сидел, закрыв глаза, и бездумно поглаживал рукоять клинка у себя на коленях. И когда он только успел его раздобыть? — Эй. — О боги, — не открывая глаз, отозвался Охотник. — Что? — Ты знаешь ID какой-нибудь версии? — Знаю. Своей. Но тебе это вряд ли поможет. — Почему? — Потому что моей версии больше не существует. — Охотник открыл глаза и посмотрел на Руби с таким недовольством, словно был монахом, которого нечаянно пнули во время медитации. — Моя версия находилась довольно близко к твоей. Попробуй «ES-108». Или «107». Если не получится, добавь в конце ещё одну единицу: «107-1». Руби хотела спросить, что такое «ES» и зачем добавлять в конце единицу, но Охотник уже отвернулся, дав понять, что лимит внятных ответов на сегодня исчерпан. Вздохнув, Руби вернулась к Всезнающей. — Э-э… Ну, допустим… ES-108? >> Версии не существует — ES-107-1? >> …Загрузка данных… — Получилось! — крикнула Руби Охотнику. Он остался равнодушен. Руби, не отрывая взгляда от экрана, плюхнулась в крутящееся кресло. На экране тем временем открылось окно, донельзя похожее на интерфейс папки с огромным количеством видеофайлов. На большей части из них висела красная плашка «Доступ запрещён». Руби уныло следила, как подгружаются файлы, до которых Всезнающая не давала ей добраться — и вдруг подпрыгнула. На одном из файлов плашки не было. — Подожди! Воспроизведи вот этот. >> …Загрузка… >> Загрузка данных завершена. Начинаю воспроизведение… Руби подалась вперёд — а в следующий же миг отпрянула и вжалась в спинку кресла. Пальцы невольно вцепились в край стола. На экране появилась Грейс. На её плечи была наброшена белая мантия — та же, в которой Руби совсем недавно проходила ритуал поклонения Алракису в Соборе Небесного Ансамбля. А напротив Грейс, в золотом мареве от множества зажжённых свечей, стояла императрица Ренея.