До встречи в день моей смерти

Несколько месяцев назад

— Я понимаю причину ваших тревог, леди Грейс. И всё же вам надлежит верить своей императрице. Неужели я хоть раз обманывала вас, проявляла жестокость или несправедливость — лично к вам или к вашему роду? Грейс украдкой стиснула края мантии. Она была рада, что Ренея стоит спиной и не видит, с каким ожесточением она кусает губы. — Простите, если заставила вас усомниться в крепкости моей веры, ваше величество. — Я не держу на вас зла. И всё же вы не станете отрицать, что ваше сердце не на месте. Очевидно, Лавиния допустила ошибку, когда привела вас сюда неподготовленной, — Ренея развернулась на каблуках, так резко, что мантия соскользнула с её плеч на пол, а тёмные волосы взметнулись, словно вороньи крылья. Не глядя на Грейс, она прошла через весь зал и опустилась на стул. Грейс никогда бы не подумала, что на колченогой табуретке можно сидеть столь царственно. Отец, который кривил губы при одном только взгляде на расслабленную спину, остался бы в восторге. — Давайте оставим формальности в стороне и поговорим откровенно, дорогая. Вы считаете мои действия противоправными? Грейс поколебалась. Пускай Ренея сама предложила сменить тон беседы, она всё ещё оставалась императрицей, и выбирать слова следовало с осторожностью. — Мне бы хотелось лучше понять их причины. Ренея, чуть сощурившись, усмехнулась, подпёрла рукой подбородок. Грейс с трудом сдерживала изумление. Прежде она видела императрицу лишь на приёмах во дворце, и там Ренея производила впечатление разбитой женщины, которая тонула в безумии сама и тянула за собой окружающих. Но здесь, в Соборе Небесного Ансамбля, Ренея чувствовала за собой силу. Казалось, с одной стороны её плечо придерживает величественный Нетар, а с другой — мудрая Салас. Она держалась так, будто на свете не было проблемы, которую она не могла бы решить, и не было врага, который бы ей не покорился. — Лавиния поведала вам мою предысторию? — Отчасти. — Тогда вам в общих чертах известно, через что мне пришлось пройти. Не поймите неправильно: у меня нет намерения отомстить, я бы даже не сказала, что меня ведут личные амбиции. Всё, что я хочу — это построить лучший мир, в котором никому не придётся переживать то же, что и мне. Разве не по этой же причине вы столько лет помогали Лавинии? Грейс промолчала. Ренея отвернула голову в сторону, бросила взгляд на свечи, за которыми на стене мерцал божественный циферблат. Её глаза заволокла пелена воспоминаний. — Наш мир зиждется на несправедливости. Люди, ведомые узостью собственного мышления, диктуют, как нам следует жить. Как говорить, что носить, кем быть… — Складка в уголке её рта стала похожа на скол камня. — Кого любить. Но подобный уклад лишь множит трагедии, вы не согласны, дорогая? История леди Лавинии и слуги, к которому вы так привязаны — наглядное тому доказательство. Ренея снова посмотрела на Грейс. В её глазах бесновалось пламя, и Грейс вдруг подумалось, что оно могло бы покарать виновных и согреть тех, кто в этом нуждается. Император никогда не смотрел… так. Словно видел где-то вдали свет маяка на неизведанной суше и нёсся к нему на всех парусах. — Скажите. Согласны ли вы с методами воспитания, принятыми в высшем обществе, когда гувернантки вправе бить детей по рукам за малейшие ошибки — и всё ради того, чтобы воспитать из них достойных преемников рода? Грейс невольно потёрла рукав платья, под которым прятала вереницу тонких шрамов — следы от хлёстких ударов указкой. Лукас всегда сердился, когда в жаркие дни она выбирала платья с длинным рукавом или носила перчатки до локтя, но Грейс выросла с мыслью, что для дочери герцога демонстрировать уродство недопустимо. — Нравится ли вам, что вашего брата отправили на войну ради укрепления позиций рода, а вас рассматривали исключительно с точки зрения полезного ресурса, красивой шахматной фигуры, которую бывший Гранатовый герцог мог вовлекать в какие ему угодно партии? Он ведь всерьёз размышлял над тем, чтобы выдать вас замуж за Генри Митчелла. Мало того, что этот человек годится вам в отцы и к тому же обладает холодным сердцем — вы испытываете к нему одно лишь отвращение. Успей герцог Гидеон осуществить свои замыслы, этот союз разрушил бы вас, не так ли? Пальцы Грейс обхватили запястье. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, грудная клетка вот-вот лопнет, как плод граната в крепко сжатом кулаке. — Простите, ваше величество, я не до конца понимаю, к чему вы ведёте. — Ах, дитя, я не пытаюсь породить в ваших мыслях сумбур. Я лишь обращаю ваше внимание на вещи, которые ужасны по своей природе — но которые давно стали в нашем обществе нормой. Почему же мы соглашаемся с ними? Почему терпим к себе подобное отношение? Почему для того, чтобы получить шанс сойтись с леди Лавинией на законных правах, её возлюбленному пришлось отправиться на войну, а сама леди Лавиния страдает от презрительного отношения чистокровных дворян? Почему вашему брату необходимо жениться ради рода? Да и вы сами… почему не боретесь за свою любовь? В который раз за последние десять минут Грейс прикусила губу. Отводить взгляд, когда на тебя смотрит императрица, было крайне невежливо, но смотреть ей в глаза было ещё страшнее — Грейс не хотелось, чтобы Ренея увидела её стыд и испуг. — Простите мою бесцеремонность, — рассмеялась Ренея. — Моя цель — не уязвить вас, а открыть глаза. Да, я действую за спиной императора, но я не желаю ему зла. Когда Джоэль был молод, он разделял моё стремление построить идеальный мир. Я думала, именно такой станет Тания — прогрессивной, справедливой страной, где границы между разными сословиями будут наконец стёрты. Увы, война испугала Джоэля. Он перестал доверять себе и по доброй воле вернулся в клетку прежних представлений о мире. Ренея в задумчивости опустила голову, и Грейс, пользуясь этим, украдкой отогнула рукав платья. Она пыталась представить, каково это — просто показать всем свои шрамы, не переживая о последствиях. — Я лишь хочу подарить Тании ключи от клетки. Вы всегда производили впечатление умной девушки, леди Грейс. Пускай титул герцога принадлежит вашему брату, вы ни в чём от него не отстаёте — но оба вынуждены скрывать это, чтобы не навредить и без того неуверенной репутации рода. На мой взгляд, свобода окрылит вас обоих. — Благодарю вас за добрые слова, ваше величество. И всё же… — Грейс выпустила рукав и расправила плечи. На губах императрицы играла покровительственная улыбка, она смотрела ясно и с теплотой, какую редко сыщешь во взгляде высокопоставленных особ, и Грейс осознала, что в этих стенах её не станут осуждать за прямоту. Она тоже почувствовала за собой силу. — Не поймите неправильно, я разделяю вашу мечту. Я тоже хотела бы жить в мире, построенном на любви и взаимном уважении. Но в то же время вы просите меня сохранить ваши встречи в соборе втайне ото всех, включая моего брата. Выходит, что первый кирпич, который я со своей стороны заложу в фундамент нового мира, будет ложью. Ренея покачала головой. — Милая, вы выросли под гнётом герцога Гидеона. Вы наверняка превосходно постигли концепцию лжи во благо. Император обладает авторитетом и армией, значительной частью которой, позволю себе напомнить, управляет ваш брат. Джоэль сильнее — а значит, я обязана быть хитрее. Грейс склонила голову набок. Быть хитрее сильного… Да, в детстве она овладела этой тактикой в совершенстве. Она целыми стопками набирала в библиотеке книги по этикету, чтобы скрыть среди них учебники истории или экономики. Прикрываясь необходимостью купить новое платье для званого вечера, она приезжала в столицу на встречи знатных девушек, увлечённых точными и социальными науками. Она всегда знала, в какой момент улыбнуться отцу, а в какой — смиренно потупить глаза, когда притвориться глупой, а когда — глухой. Нравилась ли ей такая жизнь? Нет. Научилась ли она выживать? Да. Понимала ли она, почему Ренея выбирала добиваться желаемого ложью? Несомненно. — Вам не нужен союзник в лице Гранатового герцога, потому что Гранатовый герцог всегда в центре внимания. Но никто не ждёт подвоха от его сестры, главной ценностью которой в обществе считают красоту и кротость. Брови Ренеи сочувственно изогнулись. — Нас обеих недооценивают, дорогая. И в этом наша тайная сила. Пока мы храним молчание, пока кажемся хрупкими и беспомощными, люди вокруг теряют бдительность — а значит, мы можем незаметно делать то, что считаем нужным. — Иными словами, вам нужно моё молчание. — Пока что, — кивнула Ренея. — Но я с интересом буду ждать нашего сотрудничества. Поверьте, у вас будет ещё достаточно шансов проявить свои поразительные способности. Не говоря о том, что в мире, который мы с вами построим плечом к плечу, вас наверняка ждёт большое будущее — будущее, которое вы заслуживаете как Грейс, а не как «дочь Гранатового герцога» или «чья-то жена». Грейс подцепила пальцем край рукава и легонько оттянула его на себя. Шрамы складывались в узор, который отец называл «омерзительной паутиной». Ещё в детстве Грейс казалось, что он куда больше похож на цветок — но посмей она озвучить это вслух, Гранатовый герцог заставил бы её всю ночь простоять с книгами по этикету на голове. Ренея по-своему расценила её молчание. — И разумеется, вы обретёте свободу быть женой того, кому принадлежит ваше сердце. Пальцы Грейс дрогнули. Она выпустила рукав, и шрамы снова скрылись под плотной тканью. — Боюсь, это невозможно, ваше величество. — Отчего же? — Я… — Грейс поколебалась, но императрица смотрела с мягкостью, словно мать на повзрослевшую, но всё ещё не самую опытную дочь. — Я говорила с ним о своих чувствах. Он без раздумий ответил отказом. Ренея засмеялась. — Ах, моя дорогая! Мы все скованы правилами и ограничениями, но я бы сказала, что господин Алердайн ещё и подвешен вниз головой. Сердце Грейс пропустило удар, кончики ушей вспыхнули. Она понятия не имела, откуда императрица узнала. Сказала ли ей Лавиния? Вряд ли. Лавиния преданно хранила чужие тайны — для неё выдать чувства подруги к королевскому детективу было равносильно предательству. — Что вы имеете в виду? — Это сложно объяснить. Его связывают… непреодолимые обстоятельства. Не теряйте надежды. Возможно, его чувства к вам взаимны — просто он, будучи марионеткой императора, был вынужден вам отказать. Но вы можете изменить это. Вы можете его спасти. Всё, что ради этого требуется — сохранить встречи нашей маленькой группы в секрете. «Вы можете его спасти». Даже когда Грейс покинула зал у коридора Алракиса, эти слова эхом звенели у неё в ушах. «Спасти». Прежде она даже не догадывалась, насколько Лаэрта обременяет его положение. Нет, конечно, она понимала, что жизнь бывшего эриданца полна тягот и трудностей, но… Она до сих пор помнила его отказ. Он остался в сердце подобно шраму от указки. Это случилось пару лет назад: во время одного из визитов Лаэрта в Гранатовое поместье Грейс под предлогом прогулки пошла с ним до железнодорожной станции. Они долго обсуждали мелочи, как если бы Лаэрт сразу понял, к чему идёт дело, и хватался за любой предлог потоптаться вокруг да около. Грейс не поддалась. В роще, укрытой под сенью многовековых дубов, она наконец рассказала Лаэрту, что влюблена в него уже несколько лет — с тех пор, как после Алой Коронации он оказывал их семье неустанную поддержку. Губы Лаэрта приоткрылись. Пару мгновений его взгляд растерянно метался, словно он искал невидимый рычаг, с помощью которого можно было бы обратить время вспять. Рассеянный солнечный свет струился сквозь листву, причудливо ложился на его лицо, порождая в жёлтом глазу необычайное сияние, и в тот миг Грейс казалось, что он вот-вот улыбнётся и прижмёт её к себе. А потом он сказал: «Прости, Грейс. Я не могу ответить тебе тем же. Мне очень жаль расстраивать тебя, но я просто… не могу». В тот момент сквозь сердце Грейс прошла трещина, не только из-за его слов — из-за выражения его лица. Казалось, Лаэрта в одночасье поразили все болезни мира. Теперь она понимала, почему. Не имело значения, взаимны ли чувства Лаэрта. Грейс привыкла нести груз своей влюблённости в одиночку, она делала это годами и, уже не надеясь, что это пройдёт, смиренно принимала её как неотделимую часть себя. Но мириться с тем, что Лаэрт страдает под гнётом своего положения, она не могла. Планы Ренеи были амбициозны, им было по силам подарить желанную свободу всем — Лаэрту, Лавинии, Лукасу, самой Грейс. Грейс не могла понять одного. Способна ли она всё-таки солгать брату ради высшей цели, ради того, чтобы все наконец стали счастливы без нужды это скрывать? На выходе из собора она чуть не столкнулась нос к носу с Генри Митчеллом. Ну что за напасть! Грейс в последний момент отвернула голову и поглубже надвинула капюшон: она прибыла сюда инкогнито и вовсе не собиралась вступать в обременительные разговоры. К счастью, Генри Митчелл скрылся за дверьми. Но не успела Грейс выдохнуть с облегчением, как нога соскользнула с обледеневшей ступеньки, и она с коротким возгласом повалилась с лестницы. Она даже не успела понять, как это произошло. Секунду назад она провожала взглядом Генри Митчелла — и вот она уже со всей силы влетела кому-то в грудь. Они оба повалились на мостовую, незнакомец снизу, Грейс — сверху. Капюшон слетел, обнажив предательски узнаваемые волосы. Грейс торопливо натянула его обратно, но это не помогло: из-под неё раздалось сдавленное: — Леди Грейс? Она нехотя опустила глаза — и тут же подскочила, потому что снизу на неё глядел помятый и самую малость смущённый принц Зефир. — Ах… Ха… Ваше высочество! — выпалила Грейс и попятилась обратно к лестнице. Попятилась ползком, но тут же остановила себя и принялась торопливо подниматься. Лодыжка ныла, лоб после столкновения покраснел и неприятно пульсировал, но для леди Грейс, дочери Гранатового рода, подобные мелочи никогда не служили оправданием для неподобающего поведения. Она выпрямилась и ухитрилась присесть в реверансе. — Доброго вам дня. Лодыжка, возмущённая столь бесцеремонным обращением, едва не взорвалась, но Грейс терпела: принц до сих пор не ответил на приветствие. А принц сидел, открывая и закрывая рот, совершенно сбитый с толку и, ко всему прочему, весь в снегу. — А… Э-э… Да, конечно. Здравствуйте. Они посмотрели друг на друга, Зефир с недоумением, Грейс — с улыбкой, за которой скрывалось: «Да встань ты уже и иди, куда шёл!» Зефир намёка не разгадал. Лодыжка не выдержала, подвернулась во второй раз, и Грейс снова едва не повалилась, но Зефир успел взвиться на ноги и в последний момент её подхватить. — Миледи! Вы в порядке? — Разумеется, ваше высочество, — Грейс одарила его кривой улыбкой. Зефира, двуликого танийского демона, она не любила. Она слышала, каким тоном он разговаривает с Лаэртом, и теперь любое прикосновение этого человека вызывало желание скорее принять ванну. — Прошу, не обращайте на меня внимания. Не смею отвлекать вас от дел, вы, несомненно, очень заняты. Зефир бросил поверх её плеча взгляд на собор. — Да не то чтобы… Кхм, прошу, позвольте, я хотя бы найду вам экипаж. — Не стоит, — замахала Грейс, мысленно хватаясь за маску вежливости уже двумя руками. — Моя карета совсем рядом, через сад. Всё в порядке, пожалуйста, не волнуйтесь. В глазах Зефира что-то сверкнуло: он, казалось, понял, что Грейс не в восторге от его компании. Он спешно разжал руки и отступил на пару шагов, едва не споткнувшись о ступени. Но не ушёл. Грейс ещё раз присела в реверансе, прощаясь. Проклятая лодыжка подвела в третий раз. Зефир снова оказался рядом — так быстро, что серьги в ушах Грейс покачнулись от лёгкого ветерка. — Простите, миледи, боюсь, «через сад» для вас сейчас всё равно что на другом конце империи, — он вдруг улыбнулся, и Грейс неуверенно дёрнула уголком губ в ответ. — Я не стану обременять вас сверх меры. Потерпите меня десять минут? — Хорошо, — со вздохом признала поражение Грейс. И тут же спохватилась. — Я хотела сказать, благодарю, ваше высочество. Он издал тихий смешок. Грейс знала, что многие советники или приближенные к короне личности вроде Генри Митчелла считают Зефира недалёким, лишённым и хватки, и прозорливости. Но в тот миг ей показалось, что Зефир подмечает гораздо больше, чем показывает. Его знаменитое самолюбие не застилало его взор: он прекрасно понимал истинный смысл оговорки Грейс, но комментировать не стал и, осторожно обхватив её локоть, повёл к саду. Возможно, он, как и Ренея, вёл какую-то свою игру. Через сад они шли в молчании. Грейс не хотелось вести с двуликим демоном светских бесед, сам же двуликий демон был занят тем, что рассматривал крыши домов, которые тянулись к собору, словно просители за подаянием. От Зефира пахло амброй. Грейс с её чутким обонянием сразу догадалась, что с помощью одеколона он скрывает запах сигарет, и удивилась. Будучи сестрой герцога, она волей-неволей знала все излюбленные слухи высшего общества — но ни разу не слышала, чтобы кто-то обсуждал пристрастие принца к курению. Впрочем, после жизни с отцом Грейс и сама овладела искусством скрывать целые слои своей личности. Она не понимала лишь, чего Зефир стесняется. Да у половины империи пристрастие к табаку, кто же станет осуждать, тем более наследного принца? Тропинка привела в центр сада, к фонтану. Фонтан украшала статуя юной девушки, облачённой в струящееся одеяние — у её ног оно плавно превращалось в каменные волны. С апреля по конец октября, пока фонтан работал, подножие статуи омывала вода, и казалось, что девушка поднялась прямиком из морской пучины. С её протянутой руки слетала горлица. Девушку звали Тея, она считалась первой жрицей Нетара и основательницей церкви Небесного Ансамбля. Один взгляд на неё напомнил Грейс о разговоре с Ренеей. Вы можете его спасти. — Вы в порядке? Вы как-то обмякли, — заметил Зефир. Грейс обнаружила, что и впрямь утратила над телом контроль: плечи опустились, дыхание потяжелело, а по рукам и ногам поползла слабость, как если бы она глотнула отравленной воды. Хотелось сбросить тяжёлое пальто, стянуть капюшон с шарфом и просто побежать через столицу, ощущая в волосах ветер, а в мыслях — свободу. Но леди, конечно, так не полагалось. Пока Грейс собиралась с силами, чтобы выпрямить спину и ответить Зефиру с достоинством, он заглянул ей в лицо — и, поразмыслив, подвёл к фонтану. — Давайте присядем ненадолго. — Со мной всё хорошо, ваше высочество, — запротестовала Грейс, но всё же опустилась на парапет — и не смогла сдержать вздоха облегчения. Зефир чуть приподнял брови. — Не сомневаюсь. Пока она приходила в себя, он отошёл на пару шагов, скрестил руки на груди. Под прицелом его глаз Грейс стало неуютно, и она принялась бездумно заталкивать под капюшон растрёпанные после падения волосы. Взгляд Зефира скользнул к её запястьям. Грейс вздрогнула и резко опустила руки. Она так спешила покинуть собор, что напрочь забыла о перчатках, и теперь Зефир, должно быть, заметил её шрамы. — Прошу прощения. — Нет-нет, это я… — Он кашлянул, повернул голову, сделав вид, будто высматривает что-то за плечом. — Мне не следовало… — Это мне следовало надеть перчатки и не смущать вас своим… — Грейс запнулась: она не сказала слово «уродство» лишь потому, что перед мысленным взором внезапно вспыхнуло лицо отца. Зефир бросил строить из себя дозорного и посмотрел так пристально, что Грейс сжалась, крепко стиснула запястье через рукав. — Подобное больше не повторится, ваше высочество. Она опустила голову — а через пару секунд услышала, как под шагами Зефира заскрипел снег. Он приблизился и, слегка склонившись, будто перед приглашением на танец, взял руку Грейс в свою. Она не отшатнулась лишь потому, что умела владеть собой в любых обстоятельствах. — Я не думаю, что ваши шрамы хоть как-то портят вас, леди Грейс. Её глаза расширились. Зефир приподнял её рукав, и Грейс едва не поморщилась: в тусклом февральском солнце следы от указки казались ещё более отвратительными. Но Зефир, глядя на них, почему-то улыбнулся. — Напротив. Они демонстрируют вашу силу, ваш дух, который не сломался даже после всего, что вам пришлось пережить по милости герцога Гидеона. — Ваше высочество… — Нет никакой нужды скрывать их, леди Грейс. Вы можете носить их с достоинством. К тому же… — он будто хотел провести по шрамам большим пальцем, но в последний момент передумал и, выпустив её запястье, поднял голову к небу. — Мне кажется, или они похожи на созвездия? «Вам кажется», — чуть не ответила Грейс. И всё же его слова упали куда-то в самые глубины души, и она, прижав к себе обе руки, слегка улыбнулась. Хотелось бы ей, чтобы все в этой империи умели видеть красоту даже там, где её нет. Император, очевидно, не мог построить подобный мир. Его правление было эффективным и в конце концов сумело привести Танию к процветанию, но оно было лишено души, того самого света, который так отчётливо видела где-то впереди Ренея. Возможно, именно Ренея могла научить людей видеть вместо паутины созвездия. Во многом это зависело от решения Грейс. Если она расскажет о встречах заговорщиков Лукасу, всё будет кончено. Но если она исполнит просьбу Ренеи… Вы можете его спасти. Грейс вздохнула и подняла глаза на Зефира. — Ваше высочество… — Она сама не знала, что побудило её окликнуть его. Возможно, ей просто требовался хоть чей-нибудь совет. Не так важно, согласится она с ним или нет: она будет знать, что уже приняла решение. — Вы когда-нибудь были влюблены? Он не смог скрыть изумления, но быстро взял себя в руки. — Не уверен, что могу отвечать на этот вопрос без своих советников. — Он усмехнулся, прикрыл глаза. — Нет, леди Грейс. С таким заболеванием я пока не сталкивался. Грейс не сдержала смеха. «Заболевание»… Это уж точно. Каждый раз, когда Лаэрт оказывался в поле зрения, Грейс казалось, что с ней случился приступ лихорадки. Для неё, человека, склонного к порядку и рациональности, все эти душевные томления казались невыносимой пыткой — но она ничего не могла с собой поделать. Любовь невозможно рационализировать. — К чему вы спрашиваете? Грейс повела плечами. — Я читаю одну книгу. Героине нужно принять важное решение: она может рискнуть и попробовать спасти того, кого любит, а может пойти проверенной тропой. Никакого риска… — Но и никакого результата, — кивнул Зефир. — Интересные книги вы читаете, миледи. Грейс чуть усмехнулась. — Я пытаюсь понять логику героини. Вам не кажется, что сердце её обманывает? Не лучше ли послушать разум, пойти гарантированно безопасным путём? — Ну, если речь идёт о том, кто ей дорог… — Зефир в задумчивости обхватил подбородок. — Ему не грозит серьёзная опасность. Скорее, условия его жизни достаточно… угнетающие, но он справляется. У неё же нет никаких гарантий, что её действия приведут к ожидаемому результату. Только надежда. И необъяснимое желание за ней следовать. Зефир сощурился. — Позвольте напомнить, что вы задаёте этот вопрос двуликому демону, — он так спокойно произнёс своё прозвище, которое обычно использовали с пренебрежением или ужасом, что Грейс стало не по себе. Казалось, Зефир стоит у жерла вулкана и неотрывно глядит в его пылающие недра. — Я не из тех, кто умеет слушать разум. Обычно потому, что он говорит слишком противоречивые вещи. — А я не слишком-то хороша в том, чтобы слушать сердце. Именно по этой же причине. Зефир, который было похолодел и отстранился, засмеялся, но посмотреть на Грейс не решился. Вместо этого он взглянул на статую Теи, на каменную горлицу, которой суждено было вечно взлетать — но так и не достигнуть неба. — Как я и говорил, влюблён я не был. Но у меня есть один человек… Если бы ему грозила опасность — любая опасность, даже самая несерьёзная, — я сделал бы всё, чтобы его защитить. — Всё? — Всё. — А если бы вам пришлось пойти вразрез с собственными убеждениями? Если бы вы понимали, что не сможете спокойно с этим жить? Глаза Зефира сверкнули весельем. — Что же за книгу вы такую читаете, миледи? — Наследного принца едва ли заинтересует подобная литература. Зефир с усмешкой качнул головой. — Вопрос убеждений меня беспокоит мало. Моё единственное убеждение заключается в том, что человек, который понимает меня, который столько для меня сделал и всегда был рядом, когда я в этом нуждался, должен быть живым и счастливым. А с остальным, — его усмешка стала горькой, брови сдвинулись к переносице, — я как-нибудь справлюсь. Грейс не стала отвечать. Зефир не стал требовать ответа. Ещё пару минут они делили на двоих тишину, нарушаемую лишь щебетом синиц да поскрипыванием ветвей под тяжестью снежных шапок. Затем Грейс поднялась. Решение было принято. — Позволите? — протянул руку Зефир. В этот раз Грейс не стала сопротивляться и сама взяла Зефира под локоть. Они прошли через кованые ворота и оказались на небольшой улочке, где Грейс оставила экипаж. На облучке сидел молодой извозчик: после войны здоровье Анселя необратимо подкосило, и он каждое межсезонье оказывался на неделю-другую прикован к постели. Прямо сейчас он наверняка лежал в самой тёплой комнате Гранатового поместья — мучился от кашля, чая с ненавистным ему мёдом и шумной компании Лукаса. — Благодарю за сопровождение, ваше высочество, — Грейс собиралась было поклониться, но тут Зефир, сделав извозчику знак не суетиться, открыл дверь и подхватил Грейс под руки. Она даже выдохнуть не успела, как оказалась в карете. — Ну что вы… — Мне совсем нетрудно, — пожал плечами Зефир. — О, — он приметил что-то на земле и спешно нагнулся. — Прошу прощения. Должно быть, у вас выпало. Грейс тоже опустила глаза — и тут же вздрогнула, потому что на мостовой у ног Зефира лежал конверт. К счастью, на нём не было ни подписей, ни родовых знаков, и даже восковая печать была обычной каплей со свечи. Опознать, кто отправитель, а кто адресат, было решительно невозможно. Тем не менее, всё то время, которое конверт находился у Зефира в руках, Грейс провела сжавшись и едва дыша. — Благодарю, — она с трудом сдержалась, чтобы не выхватить письмо сразу же, едва Зефир его протянул. — Это я благодарю вас за компанию, миледи. Если захотите побеседовать ещё о какой-нибудь книге, я к вашим услугам, — он учтиво поклонился. Грейс склонила голову в ответ. На улыбку она так и не решилась. Когда Зефир подобрал письмо, хрупкие чары взаимопонимания разбились. Казалось, на Грейс упало ведро ледяной воды: она вспомнила, как опасно доверять манерам Зефира и тому печальному обаянию, которое он обретал в свои более стабильные дни. Двуликий демон есть двуликий демон. Если бы Зефир только пожелал, если бы вскрыл конверт, он в одночасье обрушил бы всё, что Грейс с таким трепетом оберегала. — До свидания, ваше высочество. — До свидания, миледи. Махнув извозчику, Зефир закрыл дверь. Щёлкнул кнут, и экипаж тронулся с места. Зефир зашагал обратно к собору. В щёлку между занавесками Грейс увидела его спину — казалось, как только он остался наедине, его внутренний стержень надломился. От выдержки наследного принца не осталось и следа: Зефир брёл, едва ли не спотыкаясь, и лишь время от времени бросал унылые взгляды на крыши собора. Экипаж завернул за угол. Грейс с облегчённым вздохом откинулась на спинку сиденья и прижала конверт к себе.               Фрагмент воспоминаний закончился, и на экране снова появилась папка с видеофайлами. Руби не заметила. Откинувшись на спинку кресла, она глядела перед собой — и лихорадочно размышляла. Кусочки мозаики начали наконец складываться, но Руби не была уверена до конца, лишь чувствовала, как на задворках сознания формируются и тут же рассыпаются в пыль смутные догадки. Ей нужен был Лаэрт. Она поднялась, намереваясь уйти, но в последний момент передумала и снова опустилась в кресло. Всезнающая наблюдала за ней с другого конца комнаты, отстранённая и холодная, словно памятник безмолвию. Руби сжала край стола. — Я хочу получить информацию ещё о нескольких персонажах. >> Введите имя персонажа — Ренея. Пальцы свело дрожью. Здесь, через стол от любых желаемых данных, Руби была как никогда близка к тайне своего попаданства и необъяснимой, но устойчивой связи, которую она чувствовала с императрицей. Ренея убила принца Лейтена, прямо как Нейра убила Иана. Когда Руби попала в своё воспоминание, Юнити на несколько секунд подменило образ Нейры Ренеей. Это сходство внешнего облика, сходство имён, вспышки злости, которые Руби ощущала при одной только мысли об императрице… «Кто ты?» Кроме того, Ренея, как и Грейс, знала ловеласа лично. Всезнающая вряд ли даст Руби вот так просто увидеть его лицо, но может, он отыщется на пересечении множества разрозненных фактов — подобно тому, как сходятся на доске для расследований все красные нити. >> Введите ID необходимой версии — Э-э… Как там было… ES-107-1. >> …Загрузка данных… Руби подалась вперёд. Глаза впивались в экран, она боялась даже на секунду отвести взгляд, как если бы тайна Ренеи могла проявиться только в двадцать пятом кадре. Счётчик процентов рос медленно, неохотно. Похоже, массив информации, который Юнити хранил о Ренее, был поистине огромным — она и впрямь была одним из ключевых персонажей истории. А потом через слово «Загрузка» прошла трещина. >> Загру… зка данных… И ещё одна. >> За… гру… зка данных… И ещё. >> За… гру… зка… дан… ных… На мгновение всё застыло, лишь в воздухе разливался треск — будто кто-то вдавливал в пол осколки льда. Ведомая интуицией, воспитанной киношными клише, Руби бросилась под стол, и как раз вовремя: дверь захлопнулась, экран взорвался, и с каскадом тысячи обломков в комнату ворвался тёмный вихрь. Одержимым демоном он пронёсся над столом, ударился о стену, распавшись ворохом чёрно-фиолетовых кубов, но тут же собрался обратно и снова ринулся в атаку. Руби с криком кинулась на пол. Вихрь просвистел у неё над головой, и разум тотчас наполнился безумным воем:

▮▮уже▮и Не▮▮р д▮▮▮ет

Ч▮о ▮ ▮▮зв▮лю ем▮ ▮▮бед▮▮▮

▮уч▮▮елю н▮ н▮▮▮с▮ть

▮▮▮▮▮▮▮▮▮▮▮ финала

— Отстань, — сквозь стиснутые зубы процедила Руби. Она пыталась зажать уши руками, но тщетно: потусторонний хор, достойный лучших кошмаров Лавкрафта, с каждой секундой звучал только громче. — Оставь меня в покое! Что ты пристала? Чего тебе надо? Нам, Пришедшим, тут и без тебя несладко! Ужасающие кубы Дисторсии потекли к центру бывшего экрана, формируя воронку. Воронка быстро росла в размерах — до тех пор, пока не заполонила собой всю стену. В её центре появилась рука. Абсолютно белая, лишённая даже намёка на краски, она когтистыми пальцами тянулась вперёд, так яростно и упрямо, словно намеревалась разорвать ткань бытия. Руби обмерла. Всё её естество сжалось, страх комом застрял в горле, а по венам растеклась свинцовая тяжесть. Это была Она. Следом за рукой появилось плечо. Его очертания казались безупречными, но от этого совершенства становилось жутко: Она напоминала незавершённую модель, девочку из «Звонка», которой забыли добавить текстуры. Затем Руби разглядела длинные волосы — вереницу пикселей, между которых пульсировали чёрно-фиолетовые кубы. Они служили Ей и вуалью, и одеянием сразу. Окутанная цифровым мерцанием, Она ступила на пол, холодная, как арктический лёд, неправильная, как воплощение всех во вселенной багов. Воздух вокруг Неё дрожал и съёживался, а комната постепенно выцветала, и Руби испуганно стала отползать к дальней стене. Она до сих пор помнила, в каком состоянии был Архимед после того, как сошёлся с Ней в бою. Если Дисторсия доберётся до неё, ей крышка. Участь, которая постигнет её, будет даже хуже, чем судьба проигравших Пришедших. Внезапно подала голос Всезнающая, которая всё это время взирала на происходящее примерно с тем же уровнем интереса, какой машина испытывает к забавному котёнку. — Наблюдение: шансы проигрыша пользователя «Руби Винтерс» возросли и составляют девяносто один процент. — Ух ты, — огрызнулась Руби. — И что мне делать с этой информацией?! Она повернула голову. Двигалась Она заторможенно, но каждый жест таил такое могущество, что даже дышать в Её присутствии становилось невозможно. Спина Руби коснулась стены. Отступать было некуда, и Она, заметив это, подняла руку. Неторопливо. Методично. Как если бы с каждым рассечённым сантиметром воздуха Её пальцы выводили для Руби букву в эпитафии. Вдруг пространство между ними разорвалось — в буквальном смысле этого слова. Сквозь комнату протянулся шрам, из которого в окружении битых пикселей вылетел Охотник. За ним, словно клин журавлей, тянулись многочисленные клинки. Едва приземлившись, Охотник отвёл руку в сторону и тут же с силой выбросил её вперёд. Плащ за его спиной взметнулся, и клинки, повинуясь его воле, одновременно устремились к Ней. Она даже не стала отступать, лишь чуть повела пальцем. В паре дюймов от Её тела клинки выцвели, надломились и градом осколков хлынули на пол. Охотник снова отвёл руку в сторону. На сей раз в его пальцах появился револьвер — Руби успела уловить момент, когда он соткался из вороха золотых, как глаза самого Охотника, искр. Охотник выстрелил, высадив весь барабан. Она подняла на защиту вихрь фиолетовых кубов. Охотник бросил в его эпицентр копьё. Кубы накинулись на древко, переломили его пополам. Охотник снова выстрелил, теперь из пистолета. Кубы поглотили остатки копья и обратились стрелой, которая сбила летящие пули и молнией пересекла комнату. Охотник вскрикнул. Она тоже. Они оба остановились: Охотник зажал рукой правую половину лица, Она потянулась когтистыми пальцами ко лбу. В вуали осталась дыра от пули. Похоже, Охотник намеренно отвлёк Её копьём, и одному выстрелу всё же удалось поразить цель. Кубы, которые прежде готовились к новой атаке, схлынули на пол и потекли к хозяйке, сплетаясь вокруг неё подобием кокона. — Бабочка готовится деградировать в гусеницу? — нервно усмехнулась Руби. Голос стал таким хриплым, словно она по-лаэртовски выкурила целую пачку сигарет. Охотник призвал новое копьё, навалился на него, как на посох. — Бабочка готовится ко второй фазе босс-файта. — Второй?! Ох, чёрт, сейчас бы ракетницу… Отличное оружие против тех, кого не успокоить выстрелом в голову. — Я могу создать ракетницу, но толку от этого не будет, — качнул головой Охотник. — Дисторсию невозможно убить, только ненадолго ослабить. — Предупреждение, — вмешалась Всезнающая. Один из клинков Охотника подрезал ей пару проводов, но она даже не заметила. — Повреждение данных пользователя «Охотник» составляет двадцать три целых и семь десятых процента. Дальнейшая конфронтация существенно увеличит шансы на необратимое поражение. Охотник не отрывал взгляд от кокона, и Руби решительно это не нравилось. Что там за двадцать три целых и семь десятых процента повредила ему Дисторсия? — Уходи, Фэй. — Руби, — она поднялась, сделала неуверенный шаг. Ноги до сих пор слегка подкашивались. — Руби. Неважно, — Охотник опустил голову. Рубиновая серьга в его ухе отозвалась тихим звоном. — Я был неосторожен, привёл тебя сюда, хотя знал, насколько это рискованно. Нельзя было себя переоценивать… Чёрт. — Он коснулся маски, но тут же отдёрнул руку, словно пристыженный проявлением чувств. — Я верну тебя в твою версию. Пока она под защитой, так что настоятельно рекомендую не покидать её без ведома других Пришедших. Руби поравнялась с ним, протянула ладонь. — Тогда пойдём скорее, а то вторая фаза у боссов обычно самая противная. Охотник не удостоил её даже взглядом, наоборот, отвернулся — и заговорил твёрже. — Я останусь. — Ну здрасьте, приехали. А можно, мы не будем разыгрывать карточку самопожертвования? — Это не самопожертвование, это здравый смысл. Мой способ перемещения по Юнити — это чит-код. Если в него вмешается Дисторсия, последствия могут быть непредсказуемыми. Хочешь, чтобы твоё тело вернулось в игру отдельно от головы? — Не хочу, — Руби скрестила руки на груди. — Но ещё не хочу бросать тебя. У меня есть дар, я могу помочь. Охотник хмыкнул. — И что ты сделаешь? Включишь нам эпичный саундтрек? Без обид, но в одиночку я буду более эффективен. Твой дар полезнее в другом месте — в игре. Я останусь, ты пойдёшь. Всё. Руби шагнула вперёд. Охотник отвернул голову ещё сильнее, и Руби вдруг ощутила, как внутри разгорается ярость: что за невыносимый осёл! Почему он так упрямо прячет свою уязвимость, почему взваливает на плечи груз, с которым не справиться даже ракетницей, почему он, чёрт возьми, прав — но самое главное, почему он сейчас так похож на Иана? Руби не могла избавиться от ощущения, что, если бросит его, если снова позволит кому-то защищать её, история повторится. Дисторсия обратит свои кубы в кинжалы и заколет Охотника так же, как Нейра заколола Иана. Она должна остаться и что-нибудь сделать. — Это не только твоё решение. — Зато это только мой чит-код, — ответил Охотник — и, резко развернувшись, вытолкнул Руби из разрушенной комнаты. Она охнула. Тело уже утянуло в стремительный полёт между версиями, комната за считаные мгновения сжалась до точки, но Руби успела заметить, что через маску Охотника прошла трещина, а правый глаз под влиянием Дисторсии стал полностью белым. Как и в прошлый раз, когда он выталкивал её из Юнити, чтобы вернуть к жизни, Охотник остановил на Руби взгляд. Словно держал перед тем, как отпустить руку. Затем он, подняв копьё, повернулся навстречу кокону, и комната окончательно растаяла в бешеном водовороте версий. Через несколько секунд полёта, больше похожего на попытку выжить в центрифуге, Руби вышвырнуло в родную версию и протащило через дверь хороших снов. Перед глазами пронеслась россыпь несвязных образов, в голову, перебивая друг друга, хлынули скрипка и контрабас — а потом Руби проснулась. Не меньше десяти минут она лежала в полном оцепенении, глядела в потолок и прислушивалась к ударам собственного сердца. Злость спорила со страхом. Руби сердилась на Охотника, на саму себя, на Дисторсию и треклятый «Реверанс смерти». Но куда больше она боялась: того, что Охотник не переживёт битву с Дисторсией, и того, что призрак прошлого в лице Иана вернулся, хотя она обещала себе жить без оглядки на его смерть. Руби обхватила себя руками. Часто и с силой заморгала, пытаясь прогнать слёзы. Ей казалось, стоит только заплакать, и весь тот путь, который она прошла с тех пор, как попала в «Реверанс смерти», рассыпется кучкой пикселей. А она ведь думала, что стала сильнее. Что научилась жить без Иана. Что наконец исцелилась. Осознав, что от моргания нет никакого толку, Руби скатилась с кровати и принялась лихорадочно собираться к Лаэрту.               Ведомая азартом расследования — и острой потребностью переключиться с проблем реальных на проблемы сюжетные, — Руби влетела в спальню Лаэрта без стука. То, насколько это было невежливо, она осознала ровно через секунду, но отступать было поздно: к ней разом обратились две пары озадаченных глаз. Лаэрт, с влажными после душа волосами, стоял у кровати. Перед ним, с припухшим лицом, на котором всё ещё угадывались следы слёз, сидел Лирис. — Фэй? — он спешно утёр лицо ребром ладони, смущённо кашлянул, пытаясь замаскировать всхлип. Лаэрт прищурился. — Всё в порядке? «Нет», — хотелось сказать Руби, но вместо этого она схватилась за ручку двери и попыталась улизнуть в коридор. — Вижу, вы тут заняты… Я попозже зайду. — Нет-нет, — взвился на ноги Лирис. — Я уже ухожу. — Да сиди, сиди! — замахала Руби. — Я просто подожду Лаэрта в кабинете. — Да я не хочу вас отвлекать, так что… Лаэрт, с трудом подавив смешок, закатил глаза, упёр руки в бока. — Успокойтесь и сядьте, — взгляд, которым он наградил Руби и Лириса, был ироничным и тёплым одновременно. — Оба. Руби, потерев нос, прошла в спальню. Единственный стул был завален вещами, поэтому ей пришлось опуститься рядом с Лирисом. Тот услужливо подвинулся, хотя в распоряжении Руби была целая кровать. Лаэрт с усмешкой качнул головой. — Полагаю, моя милая подельница, у тебя была веская причина вломиться ко мне без стука? — Простите, я не хотела вам мешать, — Руби было неловко поднимать глаза, особенно на Лириса, который сидел весь красный и беспрестанно прочёсывал пальцами прядь волос. — Но я кое-что узнала. Ну, думаю, что узнала. Возможно, это поможет нам наконец установить личность ловеласа. — Ты ведь всё это время была в поместье, — вскинул брови Лирис. — Как ты… — Сны Виндемиатрикс, — ответил вместо Руби Лаэрт. — О, — Лирис бросил терзать волосы. — О? — Наша мисс Фэй умеет привлекать внимание богов. Руби наконец решилась поднять голову. Лаэрт держался спокойно и ничем не дал понять, что утомлён её подозрительно удобными снами, наоборот, смотрел так, будто с нетерпением ждал рассказа. Сердце сжалось, пальцы нащупали выбившуюся из покрывала нить и принялись нервно её теребить. Сейчас, после того, что случилось в комнате Всезнающей, Руби особенно остро хотелось рассказать Лаэрту… всё. О Юнити. О судьбе Фэй, которая дамокловым мечом нависала над каждым Пришедшим. Об Иане. Особенно об Иане. Вместо этого она набрала в грудь побольше воздуха и пересказала всё, что ей удалось узнать о Грейс. Лаэрт с Лирисом слушали молча. Лирис хмурился, постукивая пальцем по колену. Лаэрт не шевелился — ровно до момента, пока Руби не пришлось упомянуть влюблённость Грейс. Его глаза расширились и тут же закрылись, между бровей пролегла хмурая складка, он сорвался с места и начал наматывать по комнате круги. Лирис с Руби следили за ним с тревогой: казалось, ещё немного, и Лаэрт разобьёт собой окно, побежит через леса и поля к Гранатовому поместью, к ответам, которых требовал его разгорячённый ум. Но всплеск энергии быстро сменился бессилием. Лаэрт подпёр плечом шкаф, скрестил руки на груди, коснулся затылком дверцы. Остаток рассказа он неотрывно смотрел в окно, туда, где над садом разливалось ослепительное июньское солнце. Лирис провёл рукой по лицу. — Выходит, Грейс знала о заговоре. — Разумеется, Грейс знала о заговоре, — Лаэрт напоминал взвинченного волка, которого едва не укусили за хвост. — Мы понимали это с самого начала. Просто теперь знаем причины её молчания. — А что насчёт убийцы? Грейс в курсе, кто он? Лаэрт мотнул головой. — Вряд ли. Полагаю, в заговоре она почти не участвовала. Наверное, Лавиния привела её на одно из собраний в соборе, но Ренее это не понравилось. Подпускать сестру герцога к своим планам было слишком рискованно, тем более Ренея прекрасно знала, что Грейс и Лукас поддерживают общение со мной, — он стиснул переносицу. — Вот и придумала, как заставить Грейс молчать. Когда Лавинию убили, Грейс сочла, что это дело рук императора. Что он обо всём узнал и начал избавляться от заговорщиков. — А слова Ренеи во время приёма только укрепили эту мысль, — вздохнул Лирис. — «Лавиния умерла из-за тебя», — Руби, щёлкнув пальцами, повернулась к Лаэрту. — Недаром, когда мы расспрашивали Грейс о леди Лавинии, она так старалась обратить наше с тобой внимание на императора. — Грейс пыталась обезопасить ловеласа. Она не верила мне… — Лаэрт бросил взгляд на полку, где среди множества подаренных друзьями мелочей стояла шкатулка с гранатовыми узорами. — Думала, я сдам его. Возможно, она думала, что император поддержал моё расследование в корыстных целях, чтобы вычислить ловеласа и при этом отвести подозрения от себя. Боги, Грейс… — Он приложил ладонь ко лбу. — Не злись на неё. Ей манипулировали, только и всего. Лаэрт повернул голову через плечо, и Руби увидела, каким колким, каким опечаленным стал его взгляд. — Я злюсь не на неё. Ренея сказала ровно то, что Грейс хотела услышать. Я не знаю, с какой целью Ренея собрала свою группу поддержки, правда ли она добивается перемен, но… — Он отвернулся, царапнул край повязки. — Я был невнимателен. После признания Грейс я чувствовал неловкость, старался держать дистанцию — и проглядел, как моя подруга стала жертвой манипуляций и невольным участником чужой игры. Руби вздрогнула: слова, которые сказал Лаэрт, камнем упали в сердце. Она сразу подумала про Иана, про сообщения с угрозами, которые он прятал в своём телефоне, про его фальшивые улыбки, которым Руби выбирала верить — потому что так было спокойнее. — Ренея не имела права так поступать. — Лаэрт снова царапнул повязку, обхватил её край. — Она воспользовалась уязвимостью Грейс, её мечтами, её чувствами… Меня злит, что я ничего не сделал. Что я ничего не могу против неё сделать. Потому что она, несмотря ни на что, по-прежнему часть императорской семьи, а я… Он замолк. Руби обменялась взглядом с Лирисом, но прежде, чем кто-то из них успел хоть что-то сказать, Лаэрт резко повернулся. Его глаз пылал, грудь тяжело вздымалась и опадала, а руки дрожали — казалось, ещё немного, и он схватит нож, вроде того, которым убили леди Лавинию, и пойдёт брать покои императрицы штурмом. — Плевать. Я хочу найти правду. — Лаэрт, ты не можешь… — начал было Лирис. — Нет, Лир. Ренея, «Багровый рассвет», император — в этой игре слишком много переменных, которые могут навредить вам, всем вам. Фэй и Мина едва не убили. Мэгги больше нет. С меня хватит. Я не хочу знать, кто будет следующим. — Он бросился к двери. — Я хочу положить этому конец! Лирис вскочил и кинулся следом. Руби ничего не оставалось, как побежать за ними. Впрочем, она разделяла ярость Лаэрта. Когда Юнити показывало ей фрагмент воспоминаний Грейс, она впивалась взглядом в Ренею — и думала, что ненавидит в этой женщине абсолютно всё. То, как Ренея использовала Грейс. Как искусно врала и меняла маски, чтобы добиться желаемого. Как жестоко обходилась с Зефиром. Как напоминала Нейру. Руби не хотелось даже думать о том, что будет, если действия Ренеи — прямо или косвенно — подставят под удар жителей поместья. Тех единственных людей, которые не давали ей рухнуть обратно в пропасть потери, в ту ужасную тьму, куда утягивало одно только воспоминание об убийстве Иана. — Лаэрт! — окликнул Лирис. Лаэрт летел вперёд едва ли не семимильными шагами, даже не думая обернуться. — Куда ты идёшь? Лаэрт не ответил. Все трое, минуя изумлённых миссис Блейз и Ариэль, сбежали по лестнице на первый этаж и устремились к кабинету. Лаэрт распахнул дверь. Подлетел к столу, выдвинул ящик, где хранил список слуг из императорского дворца — тот самый, что им с Фэй тайно отдала мадам Вейла. Руби закусила губу. Лаэрт, похоже, поймал за хвост ту же мысль, которая преследовала её саму, только сумел притянуть её и рассмотреть поближе. — У нас нет списка из алькаидского дворца, это бесполезно, — Лирис пересёк кабинет, подхватил часть листов, которые Лаэрт небрежно отбросил за ненадобностью. — Пожалуйста, давай для начала успокоимся. Я понимаю твой гнев, но… Лаэрт прекратил разбрасываться листами и уставился в тот, который держал в руках — с таким видом, словно увидел сквозь бумагу очертания Юнити. — Почему я не понял этого раньше? — Не понял чего? — устало переспросил Лирис. Лаэрт поднял глаза на Руби. — Письмо из твоего сна. Пустой конверт без подписей, который ни в коем случае не должен был вскрыть Зефир. Если письмо было таким важным, зачем Грейс взяла его с собой в столицу? Нет-нет, она не привезла его с собой. Она повезла его из столицы. Глаза Руби расширились, она потеснила Лириса плечом и опёрлась обеими руками на стол. — Грейс была в Соборе Небесного Ансамбля, она виделась с заговорщиками… Это было письмо леди Лавинии! Письмо ловеласу! Лирис побледнел и тоже облокотился на стол, только не в порыве энтузиазма, а из необходимости отыскать хоть какую-то опору. По какой бы причине он ни пришёл к Лаэрту, это сильно выбило его из колеи — сейчас, без привычной маски сдержанности, он казался другим человеком. — Подождите, но ведь это значит, что Грейс везла письмо домой. Ловелас… Кхм, то есть возлюбленный Лавинии… из Гранатового поместья? Лаэрт снова впился взглядом в список слуг. — Столько ниточек вело к нему, а я ни разу не замечал. Что мы знаем о ловеласе? Он художник. У него хорошее зрение и нет проблем с меткостью — вероятно, он стрелок. Он пошёл на войну позже остальных — через пять лет после рождения Зефира. Путём нехитрых подсчётов получаем, что он должен был провести на войне девять лет. Теперь мы знаем, что он живёт в Гранатовом поместье. Ещё мы знаем, что он винит в смерти Лавинии Фэй, поэтому напал на нас, когда мы были на верфи. Именно в тот день, когда Лукас и Мин искали в столице сведения о Вардисе. И — надо же, какое совпадение! — мы знаем, что Лукас не ездит на поездах. В тот день он прибыл в Этернум на карете. Лаэрт наконец протянул лист бумаги и постучал пальцем по нужному имени, но даже если бы он этого не сделал, Руби уже знала, кого искать. — Он едва взглянул на меня в тот день, когда мы впервые встретились… — прошептала она. — А при осмотре я заметил у него подживающую рану — он явно получил её раньше, чем столкнулся с Вардисом, — подхватил Лирис. — Должно быть, в тот день, когда напал на вас на верфи. Кто-то ведь спугнул его, помешал закончить начатое — ты видел его кровь, верно? Лаэрт кивнул. — И, конечно, Грейс пришлось везти письмо из Собора Небесного Ансамбля, потому что в тот день он не пришёл на встречу заговорщиков. Он был прикован к постели — как и каждое межсезонье. Все трое переглянулись и вновь опустили глаза на список. Красные нити на доске для расследований наконец сошлись. Возлюбленным леди Лавинии был Ансель.