До встречи в день моей смерти

Этот фрагмент можно читать под музыку: Ian Livingstone, Stephen Root — Matter of Mind. Ставьте на повтор

Каждый день Ансель рисовал её портрет. Казалось, это задача из области невозможного. Тревога, голос которой в последние годы стал почти неразличим, вернулась с утроенной силой, и всё постоянно шло наперекосяк: карандаши ломались, острый грифель насквозь прорезал бумагу, а на дрожащих линиях расплывались влажные пятна слёз. Ансель вырывал неудавшийся лист и начинал заново — второй раз, десятый, сотый. Иногда он мог сделать за вечер несколько десятков набросков, а после до утра комкал их и бросал с кровати в мусорное ведро на другом конце комнаты. Увы, робкие удары бумаги о стену не помогали выместить ярость. Ничего не помогало: ни рисование, ни трубка, ни работа. Ансель бросался от одного дела к другому, хватался за поручения, которые не имели к обязанностям конюха никакого отношения — и всё равно не мог спастись от навязчивого образа, который каждое мгновение стучался в его голову и который он был не в силах воплотить. Он хотел запечатлеть её улыбку. Её саму, живую и счастливую. Ему казалось, он запомнил её именно такой — беззаботной женщиной, танцующей под вишнями в простом белом платье. Но потом он закрывал глаза, пытался воссоздать в памяти её облик… И видел только кладбище неподалёку от особняка, где двое крепких парней, ругаясь и выкуривая одну сигарету на двоих, на верёвках опускали гроб в землю. Ансель даже подумать не мог, что в мире, где нет Лавинии, дни на самом деле такие бесцветные, едва ли не чёрно-белые. Он поднимался с кровати. Он шёл работать. Он возвращался к себе — и пытался рисовать. Он бросал с кровати скомканные наброски. Он ложился спать. Проводил в поверхностной дрёме час-два — и начинал всё заново. Поднимался. Работал. Рисовал. Бросал. Ложился. Повторял, повторял, повторял… До тех пор, пока дни и вовсе не лишились смысла. Пока ему не начало казаться, что он проживает один бесконечный день, наказание богов за его прегрешения и амбиции. Это он предложил Лавинии поддержать Ренею. Он запустил первый камень этой лавины. Это всё его вина. За окном, озарённые солнцем, покачивались ветви вишни. Вишне было чуть меньше десяти лет. Её приказала посадить леди Грейс, тогда ещё совсем юная — сущий ребёнок, который слишком рано научился подражать взрослым. — Я была в гостях у леди Лавинии и сделала комплимент её прекрасному саду, — сказала она, когда Ансель задался закономерным вопросом о причинах, по которым садовник с утра пораньше ползает у него под окнами. — Леди Лавиния в благодарность подарила мне саженец. Разве не чудесно? Теперь в наших с ней садах будут расти одинаковые вишни. Пока никто не видел, она подмигнула Анселю, и тот понял, что леди Грейс выпросила саженец ради него. Чтобы они с Лавинией всегда, как бы далеко она ни была, оставались связаны — через письма и нежный аромат цветущей вишни. Стояло начало июня. Вишня больше не цвела. И Лавинии тоже больше не было. Карандаш Анселя водил по бумаге. С каждым днём портреты, которые выходили из-под его руки, получались всё более абстрактными, всё более мрачными — а сегодня ему и вовсе казалось, будто бумага обратилась бездной, которая пытается его поглотить. Он подпирал рукой лоб и старался думать о чём-нибудь, что могло бы удержать его в реальности. О леди Грейс. О его светлости Лукасе. О поездке в Вестхольм, о поимке Вардиса, о храбром вайрене по имени Мин, который нашёл в себе силы лицом к лицу встретиться со своими страхами — и выстоять. Но это не помогало. Бездна, таящаяся среди изломов графитовых линий, звала, и с каждым новым штрихом он погружался в неё всё глубже, не зная, куда идёт и зачем. Карандаш сломался. В очередной раз. Ансель вздрогнул: он не мог избавиться от ощущения, что это Лавиния, запертая на том свете в ловушке неразгаданной тайны своего убийства, больше не хочет, чтобы он её рисовал. Карандаш выскользнул из его застывших пальцев. Ансель выдохнул, закрыл лицо руками. Горло пережимало, но он не мог выдавить из себя ни слезинки. Просто сидел, будто парализованный, и крепко жмурил глаза, ощущая, как его трясёт изнутри. — Я не могу. Пожалуйста… Он не знал, о чём хочет попросить. И самое главное, кого. Он просто хотел, чтобы этот бесконечный день подошёл к концу. В дверь постучали. Ансель провёл ладонями по лицу, зачесал назад волосы. Он не ждал гостей, но, возможно, это пришла леди Грейс — она до сих пор, даже спустя несколько недель, не оставляла попыток поговорить. Ансель не представлял, о чём тут разговаривать, и каждый раз просил её уйти. Грейс не настаивала, но и не сдавалась. По какой-то причине она думала, что однажды внутри Анселя что-то щелкнёт и слова польются из него через край. Но «однажды» никак не наступало. Подбирая слова для очередного отказа, Ансель открыл дверь. — В первую очередь я хочу, чтобы ты знал: я тебя не осуждаю и ни в чём не виню, — сказал герцог Лукас. Ансель настолько не ожидал увидеть его, что невольно отступил, и Лукас поднял руки в знак примирения. — Но я хотел бы поговорить без утайки. Мы все… — Он бросил взгляд себе за плечо. — Хотели бы помочь тебе, Ансель. Не пустишь ли нас внутрь?

Конец музыкального фрагмента

              Когда Руби давала возлюбленному леди Лавинии кличку, она представляла его другим. Нет, конечно, она понимала, что это разбитый потерей человек — такой же, какой была она сама после смерти Иана. И всё же ловелас был скорее… фигурантом дела. Частью игры. Ты можешь относиться к НПС с сочувствием, но ты прекрасно понимаешь, что это лишь кучка пикселей, которая каждой строкой диалога готовит тебя к новому квесту. Вот только персонажи «Реверанса смерти» стали для Руби куда важнее кучки пикселей. Едва завидев Анселя, она поняла, что больше никогда не назовёт его ловеласом. Прежде они почти не общались: Ансель сторонился Руби, а Руби не имела привычки бегать за людьми, которые при первом же её появлении отворачивались и срочно искали себе дело. Сегодня она впервые заметила, какая тьма затапливает его глаза. Застигнутый врасплох, Ансель не успел скрыть следы душевных терзаний: седые волосы стояли торчком, пальцы стали от графита почти чёрными, а лицо осунулось до такой степени, словно он готовился встать в колонну мертвецов, ожидающих, когда колесница Минкара отвезёт их на берега забвения. Сердце Руби сжалось. Она хотела сказать что-нибудь, утешить, но в голове было пусто. Если бы она знала, как можно склеить разрушенную жизнь после утраты самого близкого на свете человека, она бы никогда не оказалась в «Реверансе смерти». Ансель продолжал стоять в дверях. Судя по тому, как бегал его взгляд, он лихорадочно искал пути отступления. Лаэрт, мягко сжав плечо Руби, загородил её собой. Уголки его губ дёрнулись, но он не нашёл в себе сил рисовать на лице дежурную улыбку. — Никто не собирается арестовывать тебя или сдавать императору. Но без твоих показаний расследование по делу леди Лавинии зайдёт в тупик. Ты этого хочешь? Рука Анселя, которая до этого нервно впивалась в дверной косяк, сжалась в кулак. — Я хочу понять, почему вы покрываете преступницу, господин Алердайн. Ваше расследование не имеет никакого смысла — виновница стоит прямо за вами. Зачем ты сделала это, Фэй? Лаэрт через плечо обернулся на Руби. — Боюсь, мы все стали жертвами досадного недопонимания, — он прятался за подчёркнуто вежливым тоном, и Руби поняла, что он тянет время в попытках отыскать твёрдую почву для следующего шага. — Присутствие на месте преступления не гарантирует виновность. Я не буду врать, — он снова повернулся к Анселю, встретил его взгляд. — Фэй определённо играет в этой истории какую-то роль, но поспешные суждения редко приводят к правде. И уж тем более не дают карт-бланш на убийство. Руби переступила с ноги на ногу: она только сейчас осознала, что тем человеком, который пытался убить её на верфи, был Ансель. Он опустил глаза. Возможно, он тоже осознал произошедшее только сейчас, когда встретился со своей неудавшейся жертвой лицом к лицу. Руби не понимала, как к этому относиться. Она не знала, как поступила бы сама, получи она возможность расплатиться с Нейрой. — Я не хотел навредить вам, господин Алердайн, — тихо сказал Ансель. — Но я не имею права сидеть сложа руки, пока все, кто причастен к смерти Лавинии, не заплатят по счетам. — Милость Нетара, — вздохнул Лукас. — Ансель… Лаэрт поднял руку, не позволяя ему вмешаться. — Я не могу сказать, что одобряю твои действия, но я знаю, что это такое — терять человека, который был для тебя всем. Как тяжело после этого просто сидеть и ждать, когда разберутся другие. — Руби пристально взглянула ему в спину, но Лаэрт не стал углубляться в подробности. — Мы не враги, Ансель, мы оба хотим правосудия. На данный момент я могу с уверенностью сказать только одно: человек, который убил Лавинию, всё ещё на свободе. Пока мы не вычислим его, установить, каким образом Фэй причастна к преступлению, будет невозможно. Прошу. Нам нужна твоя помощь. Я не знаю другого способа подарить Лавинии покой. Что-то в его словах пробилось сквозь недоверчивость Анселя. Он посторонился, едва не завалившись назад, с трудом добрался до стула и рухнул, закрыв лицо рукой. Лукас и Лирис, переглянувшись, прошли в комнату. Руби тоже сделала шаг, но Лаэрт придержал её за запястье и шепнул в ухо: — Будь начеку. Он нестабилен. — Как ты… — Посмотри на пол. Он пересёк порог первым. Руби, опустив взгляд, двинулась следом. По полу были разбросаны рисунки: скомканные, изорванные в клочья, яростно перечёркнутые — все они были незаконченными портретами леди Лавинии. Чем дальше проходила Руби, тем тревожнее становилось их содержимое. У рабочего стола, под ногами Анселя, леди Лавиния уже походила на демона, который тянулся сквозь бумагу в попытках утянуть художника за собой. Руби поёжилась. Подходить близко к Анселю она не решилась и остановилась у кровати. — Давай начнём с самого важного, — скрестив руки, Лаэрт прислонился к комоду, бросил быстрый взгляд под ноги, на рисунок, где у леди Лавинии не хватало глаз. — В тот день, когда ты напал на нас на верфи, кто-то ранил тебя в Церкви Святой Тании. Кто это был? Ансель не отнимал ладонь от лица, но Руби разглядела, как между его напряжённых пальцев скользнула горькая усмешка. — Вы и про церковь знаете? Ничего от вас не укроется, господин Алердайн. Я столько лет восхищался вашим талантом… Не думал, что однажды он обернётся против меня. — Он наконец опустил руку, но так и не решился встретить взгляд Лаэрта, стал рассматривать свои колени. — Я не знаю, кто это был. Он напал со спины. — Куда он ранил тебя? Ансель закатал рукав рубашки, показал перебинтованное предплечье. Лаэрт нахмурился. — Ясно. Так, и что произошло дальше? — Я плоховато помню, — признался Ансель. — Сами знаете, как это бывает. Твоя жизнь в опасности, в голову ударяет кровь, а в следующую секунду ты уже обнаруживаешь, что всё закончилось — только ты не имеешь ни малейшего понятия, как именно. Лаэрт со вздохом прикрыл глаза. — Понимаю. Припомни всё, что сможешь. Ансель приложил ладонь ко лбу, сдвинул брови. — Кажется, я попытался отбиться. Я точно помню, что схватился за нож. И, наверное, ударил. Не знаю. Мне запомнилось, как этот человек вскочил на подоконник и спрыгнул. Я бросился к окну, думал, он разбился. Но когда я выглянул, внизу никого не было. Руби перехватила взгляд Лаэрта. — Это точно был убийца. Сбежал так же, как из особняка леди Лавинии и из моей спальни — с помощью этого своего «фазового сдвига». Лаэрт кивнул, но как-то задумчиво, неуверенно. — Успел рассмотреть хоть что-нибудь? Волосы, одежду, примечательные черты? — Он был в капюшоне. Это всё, что я помню. Простите. — Всё в порядке. Я и не ждал, что ты составишь точный портрет. Давай теперь поговорим о более… щекотливой проблеме. Ты, леди Лавиния и императрица. Я хочу знать, что вас связывало. Ансель потёр взмокшую шею, стрельнул взглядом в сторону Лукаса, но тут же опустил голову. — Вы нашли меня — а значит, знаете, что нас связывало. Алькаид. Тайные роды её величества. В тот год… Я знал, что в Алькаид приехала женщина из императорского дворца. Меня к ней не пускали, поэтому я понятия не имел, действительно ли это императрица или одна из отобранных императором актрис. А потом… я познакомился с Лавинией. Между нами вспыхнули чувства, но из-за своего положения ей приходилось постоянно врать мне, и это её уничтожало. В конце концов она решилась рассказать мне правду и провела к императрице. Когда всё закончилось, её величество помогла мне перебраться в Этернум, чтобы мы с Лавинией могли и дальше быть вместе. Вот и вся история. Лаэрт чуть прищурился. — Будь любезен, уточни, в какой именно момент рассказанной тобой «всей истории» вы начали тайно встречаться в Соборе Небесного Ансамбля? Ансель вскинул голову, посмотрел на Лаэрта с испугом, но быстро взял себя в руки. — Мы действительно встречались во время церемоний поклонения Алракису, практически каждое воскресенье, — его голос звучал ровно, волнение выдавали только пальцы, теребившие закатанный рукав. — Где-то в конце сентября я увидел её величество, когда отвозил его светлость в императорский дворец. Лукас хмыкнул. Когда Лаэрт только-только рассказал ему правду, он выглядел так, будто сорвался с вершины Эвереста — а теперь лишь молча крутил кольцо с гранатовым камнем. Похоже, больше всего его ранило то, что Ансель не решился доверить ему ни одну из своих проблем. — Вы сами знаете, как к её величеству относятся при дворе, — продолжил Ансель. — Я давно не видел её и даже не подозревал, насколько одиночество усугубило её состояние. Мне захотелось помочь. — Каким образом? — уточнил Лирис. Ансель ответил после секундного колебания. — Просто побыть рядом. Дать ей понять, что она не одна. В тот год, который мы провели с ней и Лавинией в Алькаиде… мы все были друзьями, — он приложил руку к сердцу, с вызовом посмотрел на каждого из присутствующих. — Да, я считаю императрицу своим другом. Но я не мог заявить об этом открыто, поэтому мы стали встречаться тайно. Её величество находила в этом отдушину, и мы с Лавинией могли быть спокойны. Он звучал настолько уверенно, что Руби даже поверила бы ему, если бы не видела воспоминаний Грейс. — Под отдушиной ты имеешь в виду планы Ренеи построить «идеальный мир»? Ансель и Лаэрт повернулись к ней. Руби выпрямила спину. Прежде она молчала, чтобы нечаянно не пошатнуть состояние Анселя, но слушать, как он покрывает Ренею, оказалось невыносимо. — Мы знаем о заговоре, — добавил Лаэрт. Его голос стал холоднее, взгляд требовательно впивался в поникшего Анселя. — Шансы, что о нём узнал и убийца, крайне высоки. Настоятельно рекомендую подумать ещё раз и рассказать обо всём честно. Цели её величества были амбициозны, но как именно она намеревалась их добиться? — Я… — Ансель принялся кусать пересохшие губы. — Я не могу об этом говорить. Это не моя тайна. Лукас устало потёр бровь. — Душа моя, поздно уже задний ход давать. Тебе двадцать раз сказали, никто не собирается бегать по столице с криками «А во дворце заговор!» Или нестись с отчётами к императору. Всё, что ты скажешь в этой комнате, останется между нами — а мы уж придумаем, что и кому наплести, чтобы тебя уберечь. С губ Анселя сорвался смешок. — «Уберечь»? — он вдруг посмотрел на Лаэрта, да так яростно, что Лаэрт чуть не выхватил пистолет. В последний момент он замаскировал этот порыв под внезапное желание одёрнуть пиджак. — Императрица рассказала мне о вашей «ситуации», господин Алердайн. Простите, но я не верю, что вы можете хоть кого-нибудь уберечь. Глаз Лаэрта расширился. Руби и Лукас озадаченно переглянулись, а вот Лирис, судя по хмурой складке между бровей, прекрасно понимал, о чём идёт речь. — Вам прикажут рассказать о расследовании — вы расскажете. Вам прикажут казнить меня — вы казните. Боги, да даже если вам велят застрелиться, вы не сможете отказать, разве не так? Лаэрт потянулся к повязке, но в последний момент передумал её касаться, кашлянул, пытаясь обуздать эмоции. — Я не первый год живу с учётом этой «ситуации». — Но впервые сталкиваетесь с проблемой такого масштаба, — Ансель засмеялся, безрадостно, едва ли не с плачем. — Вы даже не представляете, во что ввязываетесь. Как только император узнает, в чём была цель заговора… Одному Нетару известно, что он сделает. И что он заставит сделать вас. Я должен… — Он так разволновался, что с трудом выталкивал из себя слова. — Я не хочу, чтобы вы… Вы всегда были ко мне добры, все вы, поэтому я… Он вскочил. Лукас потянулся к клинку. Лирис напрягся, раскрыл ладонь, готовый в любой момент прибегнуть к дару Виндемиатрикс. Ансель обвёл их затравленным взглядом, посмотрел на Лаэрта с отчаянием и мольбой. Лаэрт сохранял спокойствие. — Если я скажу, поднимется буря, способная изменить всю страну — и поверьте, отнюдь не к лучшему. А я уже и без того, — Ансель болезненно поморщился, — наворотил достаточно. Пожалуйста. Отпустите меня. Я уйду и унесу эту тайну с собой, туда, где она не сможет никому навредить. Лаэрт продолжал смотреть. Ансель говорил пылко, искренне, и Руби видела, что Лаэрт колеблется. Но стремление к правде победило. — Прости, Ансель. Я понимаю, ты хочешь как лучше, но неведение — худший враг. Нельзя просто бросить клубок расследования на полпути, потому что силы, которые его сплели, никуда не денутся. Наоборот, станут только опаснее, ведь останутся неизвестными переменными. Ансель вздохнул, чуть усмехнулся. — Иными словами, вы меня не отпустите. — Прости, — повторил Лаэрт. — У меня есть долг. Не перед императором — перед людьми, которых я обещал защитить. — Я понимаю. И уважаю ваше решение. На вашем месте я поступил бы так же. — Ансель опустил взгляд. — Исполняйте ваш долг, господин Алердайн. А я буду исполнять свой. Надеюсь, вы тоже… сможете отнестись к нему с пониманием.

Этот фрагмент можно читать под музыку: Inon Zur — Untold Story. Ставьте на повтор

Он взмахнул рукой, и над множеством разбросанных по полу листов воспарили частицы графита. Сталкиваясь, они стремительно формировали силуэты, в которых угадывалась донельзя неправильная, искажённая леди Лавиния. Одна, безголовая, ухватила Руби за лодыжку. Другая, с когтистыми пальцами, вылетела из бумаги и гарпией вцепилась в руку Лаэрту. Третья, с перечёркнутыми глазами, мощным ударом выбила у Лукаса клинок. А четвёртая потянулась к Лирису. Но Лирис был готов — и, не теряя самообладания, развёл в стороны руки. Пространство за его спиной раскололось, и сквозь сияющие трещины хлынула вода. Казалось, комната угодила в эпицентр шторма: тёмные волны, разбиваясь о мебель и стены, безжалостно поглощали графитовых чудищ. Руби мотало туда-сюда. Не удержавшись, она рухнула навстречу воде, но Лукас успел ухватить её за запястье, одним сильным движением вернул вертикальное положение. Они вцепились друг в друга, и Лукас крикнул: — Держись! Руби отыскала взглядом Анселя. Пользуясь суматохой, он опустил руку в карман, и Лаэрт, завидев это, бросился к нему. — Стой! Руби не знала, как он догадался. Ансель достал пробирку. В голове вихрем промчалось воспоминание: в штативе, который Лукас, Ансель и Мин привезли из Вестхольма, одна ячейка была пустой. А ведь Пыль в убежище Вардиса нашёл именно Ансель. — Лирис! — голос Руби едва не сорвался на хрип. Лирис сложил вместе указательный и средний палец, решительным взмахом рассёк воздух. Комнату прорезала бирюзовая стрела. Ансель ушёл в сторону и одним глотком выпил Пыль — за мгновение до того, как на него налетел Лаэрт. Они оба повалились в воду. Лирис спешно повёл рукой, и на полу распустился цветок магических трещин. Вода схлынула. Впитав её, трещины выцвели и исчезли. Лукас выпустил Руби, бросился к Лаэрту и оттащил его ровно в тот момент, когда из сырых, истерзанных волнами листов бумаги вокруг Анселя вырвались графитовые вихри. Лукас оттеснил Лаэрта себе за плечо. Лирис поднял новую волну, но она, прокатившись по комнате, не причинила вихрям никакого вреда. Теперь воде было не по силам уничтожить искусство Анселя. Ансель медленно поднялся. Его опустевший взгляд был прикован к полу, пальцы подрагивали, словно изнывали от жажды рисовать. Графитовые вихри стекались к нему со всей комнаты, и Руби, предчувствуя неладное, придвинулась ближе к Лирису. Они соприкоснулись плечами. Лирис поднял руку, готовясь защищаться. Лаэрт потянулся к пистолету. Если бы он хотел, он бы уже давно выстрелил — Руби своими глазами видела, на какие молниеносные реакции способен бывший эриданец. Но Лаэрт медлил. В его взгляде крошился лёд, а голос дрожал так, что у Руби невольно сжалось сердце: — Ансель… Никто так и не узнал, что он собирался сказать. Кожу на лице Анселя раскололи фиолетовые трещины.

Конец музыкального фрагмента

Зловещие вихри распались, разлетелись по комнате графитовым крошевом, и Анселя в одночасье подкосило — как птицу, подбитую выстрелом из винтовки. Он упал на колени. Лаэрт и Руби одновременно бросились к нему. Ансель, согнувшись, зашёлся в приступе кашля. Опустившись рядом, Руби заметила на полу кровь, ругнулась, не зная, что делать, как помочь, как обернуть непоправимое вспять. Она ухватила Анселя с одной стороны, Лаэрт — с другой. Они оба действовали инстинктивно и оба обожглись его эмоциями. Скорбь Анселя хлынула в голову Руби мучительным мотивом. Далёкая, недостижимая Лавиния звала его за грань, в объятия смерти, и комната, где он провёл столько одиноких и тёмных ночей, медленно исчезала, а ей на смену приходила ослепительная белизна. Её пустота сулила покой, свободу от тягостного бремени. Там, в этом сияющем нигде, покачивались ветви цветущих вишен, и где-то среди них со смехом танцевала девушка в простом белом платье. Ансель не видел её лица и потому мечтал поскорее её отыскать, поскорее соприкоснуться с ней, растворившись в последнем медленном танце. Пойдём со мной, Ансель. Мне так не хватает тебя, милый. Теперь нас никто не разлучит. Ансель ускользал. Руби чувствовала. Его душа корчилась в агонии, увядала, словно хрупкий цветок, тоскующий по дождю, и оттого жадно тянулась к спасительным водам по ту сторону смерти. По щекам Руби побежали слёзы. Лаэрт не плакал, но его глаз сверкал, а руки дрожали. Он сильнее сжал плечо Анселя — как если бы, обняв человека покрепче, можно было убедить его не умирать. — Ты ещё жив. У тебя ещё, чёрт возьми, есть будущее. Борись! Ансель ответил сдавленным стоном. Руби стиснула зубы: казалось, её швырнули в оркестровую яму, где дирижёром выступало невыносимое, непреодолимое чувство утраты. Все инструменты разом гремели в ушах, и среди них почему-то больше всего угадывались колокольчики. Словно рождественское эхо. Руби сразу вспомнилось, как в преддверии их последнего совместного Рождества Иан бегал по всему городу, собирая для неё памятные вещицы — безделушки, которые благодаря разделённым на двоих историям стали настоящими сокровищами. Она всхлипнула и отстранилась. Как бы ей ни хотелось помочь Анселю, она знала, что ещё пара нот — и она просто сойдёт с ума. Лаэрт продолжал держать. Анселя скрутил новый приступ, фиолетовые трещины побежали по рукам, по груди, по шее. Он кашлял, зажав рот ладонью, и между его пальцев сбегала кровь. Побледневший Лукас прижался спиной к стене. Пожалуй, таким напуганным и беспомощным он был всего раз в жизни — когда отправил на тот свет собственного отца. Кашель сменился хрипом. Ансель уронил ослабевшую руку, и Лаэрт прижал его к себе. Глаза Анселя двумя стекляшками глядели куда-то мимо всего мира, он бездумно скомкал рукав пиджака Лаэрта, сморгнул слёзы, ставшие от Пыли тёмными. Лаэрт, ощутив его прикосновение, зажмурился. — Зачем… Мы могли бы… Боги, Ансель, ну зачем… Ансель не ответил. Его пальцы разжались, с губ сорвался усталый вздох — у него не осталось сил бороться. Прижимаясь к плечу Лаэрта, он неотрывно смотрел на размытый рисунок Лавинии, застрявший под ногой у Лириса. Словно надеялся, что, если как следует запечатлеть её образ в памяти, он непременно отыщет её там, на далёких берегах, где вишни могут цвести вечно. Лирис опустил голову, тоже взглянул на рисунок. Маска его хладнокровия окончательно раскололась: кусая губы, он сам с трудом удерживался от слёз. Руби долго не могла понять его, этого неприступного человека, душу которого не взяла бы штурмом и Королевская гвардия Вестероса. Она считала его надменным, гордым, обидчивым — одним словом, сложным. Но на самом деле всё было предельно просто. Лирис был ранимым и уязвимым. Он столкнулся с великой болью и теперь жил в постоянном ожидании новых ударов, чтобы устоять самому, чтобы удержать от падения тех, кто был ему дорог. Все видели в Анселе умирающего друга. А Лирис думал, что этот друг умирает сейчас по его вине. Он был учеником Седвика Ингерна, создателя Пыли. Он носил за плечом тень и каждую секунду боролся с ней, не позволяя погасить последние робкие огоньки на самом дне поношенной души. Руби не знала, о чём подумал Лирис, но его взгляд на секунду скользнул к Лаэрту, и черты лица вдруг обрели решимость. Он сдвинул брови, сомкнул губы и одним твёрдым шагом оставил рисунок леди Лавинии позади. Словно ставил точку в чрезмерно затянувшейся главе под названием «Седвик Ингерн». Никто не смог бы сказать, о чём будет следующая глава, сколько ещё раз на страницах его истории всплывёт это злополучное имя. Но сейчас, глядя на то, как наследие наставника в очередной раз пытается вторгнуться в его жизнь, Лирис хотел только одного. Стать умнее, чем Седвик Ингерн. Сделать нечто гораздо более сложное, чем создать смертельное оружие — найти от него спасение. Он сделал ещё один шаг вперёд. — Не смей хоронить себя, Ансель. — Его глаза вспыхнули, и на стенах заплясали бирюзовые отблески. — Не смей умирать из-за этой чёртовой Пыли. Хочешь всех защитить? Хочешь, чтобы призрак Лавинии перестал тебя мучить? — Он взметнул руку. — Тогда живи, потому что это единственный способ всё исправить! Его палец очертил символ, похожий на созвездие. Руби раскрыла рот: она готова была поклясться, что на пару коротких мгновений за головой Лириса проявилось лунное гало. Символ вспыхнул и распался, воздух содрогнулся, напитавшись магической прохладой, и по комнате прокатился сквозняк, от которого волосы Руби взметнулись, а сухие листы бумаги на столе птицами спорхнули на пол. Лирис продолжал идти вперёд, медленно, но уверенно, словно прорываясь с клинком через заросли терновника. К тому моменту, как он поравнялся с Анселем, его глаза пылали так ярко, что он напоминал сошедшего с небес бога. Ансель удивлённо приподнял голову. Ему уже не хватало сил держаться прямо, но прежде, чем он завалился обратно на Лаэрта, Лирис подался вперёд, обхватил его плечи. Волны энергии вокруг них начали подниматься, перекручиваться, и в этом завораживающем танце света и магии расколы на лице Анселя стали выцветать. Его ресницы дрогнули. По щекам побежали новые дорожки слёз — на сей раз кристально чистые. Лирис смотрел на него ласково и с тоской, как смотрят на пациента, который не сумел примириться с пожизненной травмой и бросился бежать марафон, но свалился от боли, не преодолев и десятка метров. Он опустился на одно колено, заглянул Анселю в лицо. — Я знаю, тебе кажется, будто всё кончено. Будто что-то в тебе сломалось, и уже никто и никогда не сможет тебя починить. Я понимаю. Правда. Но, — он прижался лбом ко лбу Анселя, и бирюзовое свечение взметнулось до самого потолка. — Может, дашь жизни ещё один шанс? Всего один. Знаешь… Ещё ведь не поздно приехать к нам в поместье и написать на стене чердака своё имя. Лицо Анселя вытянулось, слёзы покатились по щекам быстрее, он зажмурился и лишь едва заметно кивнул. Лукас, дрожа всем телом, прислонился затылком к стене. Лаэрт отпустил Анселя и отодвинулся, чтобы не мешать Лирису. Руби села рядом, прижалась плечом, и они с Лаэртом крепко обхватили ладони друг друга. Руби слышала его страх. Лаэрт видел её боль. Никто из них ничего не говорил, но Руби чувствовала, как отпускает царапающая тоска по Иану, а Лаэрт — как успокаивается огонь, который пожирал душу всякий раз, когда он не мог кого-то спасти. Она ловила каждую ноту его сердца, он не отрывал взгляда от серебряного света её спасительной звезды, и в тот миг им обоим казалось, что, какой бы шторм ни вторгся в их жизнь, они выстоят, если только будут достаточно крепко держать друг друга за руку. Сзади подошёл Лукас. Он тоже ничего не сказал, только опустился на колени, не обращая внимания на мокрые половицы, и привлёк Руби с Лаэртом к себе. Лаэрт обессиленно уронил голову ему на плечо. Так они сидели втроём, пока окутанный сиянием Лирис, шепча Анселю успокаивающие слова, латал трещины в его сердце.

* * *

Лаэрт не отрывал взгляда от двери, за которой Лукас, Лирис и врач Гранатового поместья обсуждали дальнейшую судьбу Анселя. Похоже, вид у него был взвинченный, потому что Фэй ухватила его за рукав и шепнула: — Всё будет хорошо. Лаэрт кивнул. Он завидовал уверенности Фэй и в то же время пытался обрести в ней силу: перед глазами до сих пор стояло истерзанное расколами лицо Анселя, его взгляд, полный отчаяния и скорби, брызги крови на полу, опустевшая пробирка из-под Пыли… Если бы не Лирис, Анселя уже не было бы в живых. Стоила ли тайна Ренеи того, чтобы так рисковать? И… Лаэрт взглянул на свою ладонь. Стоила ли она того, чтобы толкать человека на грань, где он уже не видит другого выбора, кроме как выпить убийственное пойло? Лаэрт не питал иллюзий: причиной, по которой Ансель решил принять Пыль, был именно он. Неугомонная ищейка, личный пёс императора, загнавший жертву в тупик. Или, вернее, к краю моста. Неважно, хотел ли Ансель прыгать, понимал ли он, сколько миль пустоты простирается под ногами — Лаэрт не оставил ему выбора. Нет, в своём желании выпытать правду он фактически столкнул Анселя вниз. Как будто сам был адептом истины. Как будто сам не держался за свои тайны даже сейчас, в окружении людей, с которыми обязан был говорить честно. Лаэрт скользнул взглядом к Фэй. Его губы приоткрылись, но тут же сомкнулись, и он спешно отвернулся, пока Фэй не заметила его попытку начать разговор. Руки сжались в кулаки. Он ненавидел себя за слабость, за то, что обходился так с её доверием. Но он ничего не мог с собой поделать. На глаза попалась Грейс. Они встретились в коридорах поместья, когда Лукас понёс Анселя в лазарет: Грейс как раз выходила из библиотеки. Издалека слабого дыхания Анселя было не различить, и он ничем не отличался от мертвеца. Под ноги Грейс водопадом хлынули книги, но она не заметила, подобрала полы платья и бросилась навстречу. — Ансель! — Он жив, — первым делом заверила Фэй. Её брови изогнулись, она взглянула на Грейс так, будто прекрасно понимала её ужас, и протянула обе руки. Грейс схватилась за них, как утопающий за соломинку. Лаэрт давно не видел её такой напуганной. Теперь, когда фрагменты картины наконец сложились, он понял… всё. Он не раз задавался вопросом, как сдружились Лавиния и Грейс, женщины совершенно разных поколений и кругов общения. Сегодня он получил ответ. Дружба проросла из любви Лавинии и Анселя, любви, свет которой Грейс бережно оберегала почти десять лет. Они не просто делили на троих тайну. Фэй назвала бы их нотами одной симфонии — так крепко они переплелись судьбами, такую важную роль играли в жизнях друг друга. Грейс уже потеряла леди Лавинию. Смерть Анселя разбила бы её вдребезги. — Что… Что случилось? Ответить ей никто не сумел. Лирис был слишком измотан, Фэй — напугана, а Лаэрту сдавливало горло чувство вины. Что касается Лукаса… Что ж, нрав Гранатового герцога всегда был крутым. Когда его била жизнь, он обращался в камень, и в такие моменты казалось, что десять лет назад он вырвал себе сердце и оставил его в Церкви Святой Тании отбивать последние удары рядом с мёртвым отцом. Крепче обхватив Анселя, Лукас стиснул зубы, ускорил шаг — и так Грейс поняла, что её лжи пришёл конец. Лаэрт успел заметить, как изменился её взгляд. Будто кто-то вторгся в комнату её души и перебил там все лампочки. Теперь Грейс стояла и неотрывно глядела в окно. От волнения она снова и снова царапала шрамы на запястьях, и Лаэрт понял, что откладывать больше нельзя. Он сжал ладонь Фэй. — Я поговорю с Грейс. Фэй мягко обхватила его пальцы в ответ. — Уверен? Если хочешь, я могу… — Нет. Я ценю твою поддержку, правда, но Грейс — мой друг. Несмотря ни на что. А я её подвёл. Взгляд Фэй стал колким. — Лаэрт, то, что случилось с Анселем — не твоя вина. Лаэрт так не считал. Ему всё ещё не давали покоя слова, которые Ансель сказал незадолго до того, как принять Пыль. Императрица рассказала мне о вашей «ситуации», господин Алердайн. Простите, но я не верю, что вы можете хоть кого-нибудь уберечь. — Дело не только в Анселе. — А в чём тогда? Лаэрт не нашёлся с ответом. Он знал, как посмотрит на него Фэй, если он честно скажет: «Во всём». Абсолютно во всём, от того, что он не уберёг Грейс от манипуляций Ренеи, до того, что он даже не помнил тех, кого убил во время войны. Лаэрт понимал, насколько это иррационально, но чувствовал себя бесконечно виноватым перед этим миром. Он отпустил Фэй. Перед ней он был виноват сильнее всего. — Лаэрт. Он поднялся, натянул перчатки, постарался взглянуть на Фэй с теплотой, потому что не хотел уязвить её молчанием. От тревоги глаза Фэй стали огромными. Лаэрт затолкал разбушевавшихся демонов своей души поглубже, запер их на замок и лишь тогда коснулся её щеки. — Давай поговорим об этом позже, хорошо? Не похоже, что она поверила этому обещанию, но всё же сказала: — Хорошо.               Заслышав его шаги, Грейс вздрогнула, но оборачиваться не стала, только сильнее запахнула шаль, в которую куталась последние минут двадцать, с тех пор, как они остались у дверей лазарета ждать новостей. Лаэрт встал рядом. Некоторое время они молча смотрели в окно, и Лаэрт пытался вспомнить, когда они в последний раз стояли вот так просто, плечом к плечу, и делили на двоих один пейзаж. — Полагаю, нет смысла спрашивать, как много тебе известно, — наконец сказала Грейс. В её голосе звенело напряжение, спина была прямой, как флагшток. Даже в таком состоянии леди Гранатового рода не забывала уроков своего отца. Лаэрт беззвучно вздохнул. — Некоторое — лишь на уровне предположений. Я… Мне бы не помешало послушать твои объяснения. Губы Грейс дрогнули в горькой усмешке. — Лаэрт Алердайн, королевский детектив. Всегда идёт по следу, да? Всегда в погоне за правдой, даже если те, кого эта правда может уничтожить, умирают в соседней комнате. Казалось, её слова обернулись ножом и насквозь пробили сердце. Лаэрт опустил голову. Дыхание стало прерывистым, горло стиснуло сильнее. Он закрыл глаза, попытался взять над собой верх, но мысли метались, а душу жгло нестерпимое желание броситься прочь. Он не знал, куда. Лишь бы не стоять на месте, не чувствовать того груза, что упал на плечи, не думать о том, какой хрупкой была человеческая жизнь — и как часто он ломал её своими руками. С тихим стоном Грейс закрыла лицо ладонями. — Прости. — Нет, это я… — начал было Лаэрт, но слова рассыпались, и он понял, что, если скажет ещё хоть что-нибудь, рассыпется следом. — Я ужасный человек, Лаэрт. — Не говори так. Пожалуйста. — Но это правда. Если бы я… Мне следовало всё рассказать, — Грейс всхлипнула. А потом, словно тёмная волна, поднявшаяся в её сердце, схлынула, вдруг подалась Лаэрту навстречу, и они крепко друг друга обняли. Он не сумел сдержать дрожь. — Какая же я дура. Я просто хотела… не знаю. Что-нибудь для тебя изменить. Лаэрт взглянул поверх её головы за окно. Изменить… Простите, но я не верю, что вы можете хоть кого-нибудь уберечь. Ты ведь просто… карта в чужой игре. Позвольте напомнить, что вы, господин Алердайн, являетесь собственностью императорской семьи. Нет, он не верил, что здесь можно что-то изменить. — Всё в порядке, Грейс. Я понимаю. И я благодарен тебе за заботу, но… — Он вздохнул. — Пожалуйста, не нужно меня оберегать. Я справляюсь. Что бы ни наговорила Ренея, единственная причина, по которой я не смог ответить тебе взаимностью — это потому что я не хотел. — Сообразив, как это прозвучало, он зажмурился, мысленно себя отругал. — Ты дорога мне, Грейс. И ты, и Лукас, вы оба — часть моей семьи, и я очень боюсь потерять вас. А ещё хочу, чтобы вы оба были счастливы. Чтобы ты была счастлива, с тем человеком, который будет любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Тело Грейс содрогалось. Она плакала, хоть и старалась лишний раз не привлекать к этому внимания. Лаэрт погладил её по волосам. — Прости, что не прояснил всё раньше… и что не защитил от Ренеи. — Ты и не должен был меня защищать. — Грейс слегка отстранилась, торопливо утёрла дорожки слёз. — Я сама позволила, выражаясь языком моего брата, запудрить мне мозги, хотя чувствовала неладное. Нельзя так, Лаэрт. Если я хочу стать Гранатовому роду опорой, я должна верить фактам — а не тому, что мне больше нравится. — Не забывай, самая умелая ложь строится на фактах. Ренея почти не соврала тебе, она просто подменила пару понятий. Она куда хитрее, чем кажется. Грейс расправила плечи. Лаэрт мог только поражаться тому, как быстро она взяла себя в руки, как стремительно начала раскладывать произошедшее по полочкам — рассуждая о своих ошибках холодно, почти безжалостно. — Спасибо, что пытаешься меня утешить, но я не хочу искать себе оправданий. Я должна думать своим умом. Если я так легко буду вестись на манипуляции, род развалится даже быстрее, чем при моём отце после войны. И потом, я не только поступила глупо, но и подставила под удар тебя. Лаэрт вскинул брови. — Что, если бы в ходе своего заговора Ренея решила от тебя избавиться? — О, ну… — Лаэрт возвёл глаза к потолку. — Честно говоря, я не думаю, что императрица вообще собиралась хоть как-то влиять на моё положение. Она приплела меня, чтобы заставить тебя молчать, только и всего. — Не забывай, ты королевский детектив, — мотнула головой Грейс. — Хочешь ты того или нет, в партиях против императора ты — неудобная фигура, и твоя жизнь порождает больше проблем, чем твоя смерть, — она скрестила руки на груди, тяжело вздохнула. — Ты говоришь, что не защитил меня. Ну а считаю, что не защитила тебя. Моё молчание уже привело к смерти Лавинии и едва не убило Анселя. И я никогда не прощу себя — и за это, и за то, что моя опрометчивость могла погубить вас с Лукасом. Лаэрт не нашёлся с ответом. Он хотел бы поддержать Грейс, но он слишком хорошо её понимал. Она привалилась к стене с одной стороны от окна, он — с другой. Пару минут они провели в молчании. Грейс ловила взглядом лучи заходящего солнца, которые ложились на пол золотыми полосами, а Лаэрт стоял, закрыв глаза, и прокручивал в голове рассказ Анселя. Грейс была права: это было не лучшее время закапываться в расследование. Вот только он не знал другого способа упорядочивать свою довольно дурацкую жизнь. — Ты знаешь подробности заговора? Грейс подняла глаза. — Нет. Её многоуважаемое величество, — она поджала губы, — обещала посвятить меня в подробности, «когда придёт время». Как ты понимаешь, время так и не пришло. — У тебя есть предположения, что могло подтолкнуть её к такому решению? — Плести интриги против императора? А ты вспомни, когда в последний раз они вообще разговаривали нормально. Ради Ренеи император развязал войну и убил весь королевский род Эридана. А Ренея не смогла простить за это ни его, ни себя. — Она сама этого хотела, — тихо ответил Лаэрт. — Люди много чего хотят. А потом, в конце пути, оборачиваются и понимают, что всё это время хотели совсем не этого. — Тут поспорить сложно. Причины мне в целом понятны — меня интересует повод. Твоя история открыла мне глаза. Глаз. — Грейс фыркнула, и Лаэрт не сдержал усмешки. — Мы имеем дело не с сумасшедшей, которая без повода творит всё, что ей вздумается, а с опасным и расчётливым кукловодом. Ренея никогда бы не решилась на всё это без рычага воздействия на императора. На всю империю. Ансель отчётливо дал понять, что рычаг у неё был, но какой? Грейс в задумчивости обхватила пальцами подбородок. — Расскажи всё, что знаешь о Лавинии и Анселе, — попросил Лаэрт. — На самом деле не так уж и много. Я знаю, что оба были хорошими людьми, с которыми несправедливо обошлась жизнь. — Половина империи отлично их в этом понимает. Грейс печально улыбнулась, взглянула на залитый солнцем сад. Под окнами комнаты, где жил Ансель, росла вишня — Лаэрт узнал сорт, который видел у особняка Лавинии. — Полагаю, вы с Фэй уже в курсе, что Ансель с Лавинией познакомились в Алькаиде. Знаешь… Каждый раз, когда Лавиния рассказывала об их первой встрече, она яростно убеждала меня, что любви с первого взгляда не существует. — Очевидно, она влюбилась с первого взгляда. — Очевидно. Ей было шестнадцать, она была одинока и к тому же ненавидела север. А Ансель… — Грейс опустила взгляд, принялась поглаживать шрамы на запястьях. — Лавиния часто сравнивала его с солнцем. Они грели друг друга в непростые времена — разумеется, они не могли не влюбиться. Лаэрт украдкой посмотрел на Фэй. — Когда Ренея родила, все трое переехали в Этернум. — И пять лет жили относительно неплохо. Что случилось потом? — Ты знаешь, как это бывает. Кто-то задевает костяшку домино, а следом за ней падает и всё остальное. Лаэрт знал. Обычно тем, кто задевает первую костяшку, был он сам. — Однажды Лавиния встретила в саду дворца мальчика. Мальчику было пять, но плакал он как измученный жизнью взрослый. Лавиния не смогла пройти мимо и осмелилась с ним заговорить. — Судя по тому, как ты об этом говоришь, положение мальчика было куда выше, чем у Лавинии. Но таким же незавидным. Это был юный Зефир, верно? Грейс кивнула. — Пускай и с титулом, Лавиния оставалась служанкой Ренеи и не имела права фривольно общаться с её сыном. Но она слишком хорошо помнила, каково это — чувствовать, что ты один во всём мире. Как-никак, проблемы с поведением наблюдались у Зефира уже тогда, и во дворце он утомлял абсолютно всех, кроме, пожалуй, своей няни, миссис Блейз. Лавиния же была не из тех, кто верит, будто пятилетние мальчики виноваты в своём воспитании. Она хотела стать для Зефира лучом надежды. — Что она сделала? — То, что делают в таких ситуациях настоящие друзья. Села рядом и сказала что-то смешное. Зефир так удивился, что перестал плакать. А ещё через пару минут они с Лавинией проползли через дыру в живой изгороди в удалённую часть сада, где дурачились не меньше получаса. С тех пор Лавиния изредка его навещала. Придумывала для него то шутки, то игры, то просто истории — о вымышленных героях и о себе самой. Она хотела дать Зефиру понять, что это нормально — жить не так, как от тебя требуют все вокруг, и что он не должен корить себя, если не соответствует чужим ожиданиям. Грейс не отрывала взгляд от шрамов, а Лаэрт думал, насколько всё запуталось. Ренея была Зефиру матерью, но человеком, который одаривал принца душевным теплом, оказалась её служанка. Тихая, скромная — и вместе с тем упёртая леди Лавиния, которая видела куда больше, чем император и императрица вместе взятые. — Однажды Лавиния увлеклась. К счастью, она не называла никаких имён, но обмолвилась Зефиру, что состоит в отношениях со слугой. Лаэрт приложил ладонь ко лбу. — Полагаю, никто не объяснял пятилетнему мальчику, что такие вещи стоит держать в секрете. Грейс развела руками. — Дети и взрослые говорят на разных языках. Но взрослым не нравится язык детей, потому что на нём невозможно врать. Конечно, Зефир случайно проговорился. И конечно, людям во дворце это не понравилось. Император и так поступил вразрез с интересами дворянства, когда дал Лавинии титул — он не мог позволить себе ещё один скандал, особенно в то время, когда ресурсы дворян были нужны Тании в войне с Эриданом. — Вот оно что. Император прогнулся под аристократию. — Император выбрал меньшее из зол. Лаэрт усмехнулся. — Так это в политике называется? Ну, допустим. Значит, император даровал Лавинии особняк и выслал её из дворца. А что с Анселем? Насколько я помню, он всегда отличался слабым здоровьем, а Тания не настолько остро нуждалась в солдатах, чтобы набирать всех подряд. Почему он оказался на фронте? За это тоже стоит благодарить императорскую семейку? Он сам не заметил, как слегка повысил голос и заговорил с раздражением. Грейс изумлённо вскинула брови, но сочла, что Лаэрт просто злится из-за вынужденной темы войны. — Нет, Ансель пошёл на фронт сам. Более того, ему ещё пришлось постараться, чтобы пройти комиссию по здоровью. От таких новостей ярость Лаэрта поутихла. — Но… зачем? Грейс отвела взгляд. — В те времена участникам войны обещали золотые горы, а тем, кто отличился больше всех — титул. Титул, который позволил бы Анселю открыто вступить в отношения с Лавинией. Лаэрт отвернулся, скрестил руки на груди. Он думал, что давно примирился с реалиями войны, научился относиться к танийцам с пониманием, но… Наверное, он просто никогда об этом не задумывался: Тания обещала титул тем, кто убьёт больше всего эриданцев. И Ансель согласился на эту сделку. Многие согласились. Если уж на то пошло, эриданцы были ничуть не лучше. Лаэрт поковырял носком ботинка расщелину между половицами, поскрёб край повязки. — Что-то я не припомню, чтобы после войны все резко обзавелись титулом и собственным поместьем. — За это в очередной раз стоит благодарить аристократию, — пожала плечами Грейс. — В особенности нашего с тобой любимого друга, Генри Митчелла. О, как же он трясся в негодовании от одной только мысли, что горстка обычных солдат получит регалии, на которые прежде могли претендовать только чистокровные дворяне! Как ты помнишь, в те времена он уже построил свою оружейную империю и имел огромное влияние. Да, война закончилась, но врагов у Тании стало только больше, так что… — Император снова выбрал «меньшее зло», да, я уже понял. Он сохранил свои опасные игрушки, а Ансель остался без титула. — Хуже. Когда он вернулся с фронта, никто не горел желанием держать при дворе конюха, который хватался за оружие при виде всякой тени. Его уволили. Ренея только-только убила принца Лейтена и страдала от приступов безумия, она ничем не могла помочь, и Ансель оказался на улице. Лаэрт закрыл лицо рукой. — Лавиния помогала ему, как могла, но взять к себе в особняк боялась. После того, что случилось в императорском дворце, она опасалась слухов — и возможной расплаты за неосторожность. Ей оставалось только поддерживать Анселя тайком, а ему — перебиваться грязной работой в порту и каждый день бороться за собственное выживание. — Я так понимаю, это продолжалось до Алой Коронации. Грейс кивнула, взглянула на стену напротив, где до сих пор виднелось светлое пятно прямоугольной формы — след от портрета, который десять лет назад Лукас в ярости сорвал и бросил в окно. На портрете был изображён Гидеон, бывший Гранатовый герцог. — Знаешь… Это ведь именно Ансель нашёл Лукаса там. — В Церкви Святой Тании? Грейс прикрыла глаза, поморщилась, как от резкой боли. — Он был в ужасном состоянии. Кричал и плакал одновременно, чуть не исполосовал самого себя клинком… Ансель его успокоил. Просто прижал к себе и сидел с ним до тех пор, пока Лукасу не стало легче. А после Алой Коронации Лукас нашёл Анселя на улицах Этернума — и пригласил работать к нам. — В каком-то смысле они оба спасли друг друга. — После Алой Коронации нам всем нужен был новый старт. И люди, на которых мы могли опереться. Лаэрт тоже посмотрел на пятно от портрета. Он до сих пор помнил, с какими глазами Лукас выкидывал из Гранатового поместья вещи Гидеона. Знал он и то, что у него были такие же глаза — он ещё долго не мог забыть, как ему чуть не перерезали глотку бывшие сородичи, умирающие от Пыли, и как мучительно уходил сэр Жером. Ответить Лаэрт не успел: дверь лазарета открылась, и на пороге показался Лукас. Фэй мигом взвилась на ноги. — Ну что? Лукас ответил не сразу. Закрыв дверь, он некоторое время стоял в оцепенении — а затем устало привалился к стене, зарылся пальцами в волосы, непривычно спутанные и будто поникшие. Смотреть на Грейс он избегал. — Я убедил Лириса прилечь на часок-другой. Бедолага все силы истратил, уже и на ногах почти не держался. — И он тебя послушал? Поразительно. Как бы завтра конца света не случилось, — Лаэрт со вздохом упёр руки в бока. — Спасибо. — А что с Анселем? — нахмурилась Грейс. Лукас чуть было не скользнул к ней взглядом, но вовремя опомнился, с ожесточением уставился куда-то за плечо Фэй. Та невольно переступила с ноги на ногу. — Ну… Жить он будет. Но когда он проснётся и сможет ли вообще поправиться, никто не знает. — Он тоже вздохнул, несколько раз ударил кулаком в стену, несильно, скорее с отчаянием. — Проклятье. И как я мог проглядеть? Он же несколько недель был сам не свой, а я даже не подумал спросить, всё забивал башку всякими глупостями! — Фэй попыталась было утешить его, но Лукас сердито отмахнулся. — Не надо. Дурак я. И на редкость паршивый друг. Фэй была не из тех, кто сдаётся после того, как от неё отмахиваются, поэтому придвинулась и сжала Лукасу плечо. — Я понимаю, как тебе больно, Лукас. По-моему, мы все облажались. Эта прямота заставила Лаэрта чуть усмехнуться, а Лукаса — приподнять брови. Его взгляд, прежде колкий и даже злой, смягчился, он наклонился, чтобы Фэй не приходилось держать руку на весу, и сжал её плечо в ответ. — Спасибо, душа моя. Не знаю, что бы я без вас делал со всеми этими… невероятными открытиями. Чокнулся бы, наверное. Он не сказал ничего конкретного, но Грейс жила с Лукасом всю жизнь — она научилась угадывать камни, которые он бросал в её огород, по одним только очертаниям. Лаэрт кашлянул. — Жил бы себе спокойно, вот что ты бы без нас делал. Это мы явились к тебе посреди бела дня и убедили устроить Анселю допрос с пристрастием. Лукас фыркнул. — Ты же детектив, дорогуша, вот и потрудись определить, где следствие, а где причина. Ну не пришли бы вы ко мне, и что? Думаешь, он бы не нашёл другую причину принять Пыль? Так уж оно устроено: если человек сломан, его что угодно к пропасти толкает. Вам с Фэй просто не повезло стать поводом. — Не дожидаясь ответа, он с раздражением зачесал назад волосы, встряхнулся, как большой пёс, и взглянул на Лаэрта с вызовом. — Лучше скажи, чем я могу помочь. Потому что я сейчас изнываю от желания кого-нибудь прибить, а от Вардиса мы, к сожалению, уже избавились. Лаэрт обхватил пальцами подбородок. Что ж, он целиком разделял желание Лукаса с головой нырнуть в дела. — Думаю, пора признать: мы в тупике. Да, мы нашли Анселя, но мы всё ещё не знаем, вокруг чего строился заговор Ренеи, и не получили почти никаких полезных сведений об убийце. — «Почти»? — уточнила Фэй. — У меня есть кое-какие соображения, но я пока оставлю их при себе. Не хочу, чтобы ты смотрела на место преступления через призму моего восприятия, мне нужна твоя наблюдательность. — А у нас есть место преступления? Лаэрт покосился на Лукаса. — У нас есть место преступления… — протянул тот. — Подожди, а какое у нас место преступления? Лаэрт потёр переносицу. Кажется, он начал терять смысл слова «преступление». Впрочем, он был рад, что ребята здесь и тоже участвуют в расследовании. Как если бы его со всех сторон поддерживали руки, которые не позволяли упасть — а Лаэрту было очень страшно падать. Он чувствовал: если он свалится в бездну вины, куда так назойливо звали страхи и сомнения, то выбраться уже не сможет. — Давайте вернёмся в комнату Анселя.       

* * *

       Руби осматривала стены, Грейс, стараясь не привлекать к себе внимания, обыскивала полки с книгами, а Лукас рылся под кроватью. Увы, ни у кого не было ни малейшей идеи, что именно они ищут. Лаэрт изучал стол, но без особого энтузиазма: похоже, от одного только взгляда на жутковатые рисунки леди Лавинии у него сжималось сердце. И потом, каждое прикосновение к вещам Анселя причиняло ему немыслимую боль, от которой не спасали даже перчатки. Руби видела: произошедшее выбило его из колеи. Он по-алердайновски прятал это за хладнокровными рассуждениями и дежурными улыбками, но она узнавала эту судорожную манеру хвататься за всё подряд и сразу же бросать, не в силах сосредоточиться. После смерти Иана она жила так не одну неделю. Казалось, когда его не стало, она принесла себе молчаливую клятву бежать за них двоих — и с тех пор не могла остановиться. Она перехватила Лаэрта за запястье. — Стой. Остановись. Пожалуйста. Давай просто подумаем, хорошо? Лаэрт бездумно отодвинул рисунки от края стола. Руби боялась, он попробует высвободиться, но он лишь накрыл её руку своей. — …Хорошо. Есть идеи? Руби положила голову ему на плечо и некоторое время молча разглядывала рисунки. Идей у неё не было, поэтому она решила пойти от обратного. Всякий раз, когда они с Лаэртом заходили в тупик, им сильно помогали знания из Юнити. Но сейчас у Руби не было возможности бродить по версиям, тем более она понятия не имела, чем занимается Она. Охотник велел не высовываться без присмотра других Пришедших, он остался один на один с Дисторсией, чтобы Руби могла спастись, и ей не хотелось обесценивать его усилия. Ответы надо искать здесь, в реальности. Ну, точнее, в непонятном, наполовину настоящем, наполовину фальшивом мире, в котором существовал «Реверанс смерти» — и все элементы этого запутанного дела. — Хм… Ты помнишь, что ты видел, когда коснулся Анселя? Лаэрт поморщился. — На меня попало немного его крови, но совсем чуть-чуть, я не увидел ничего конкретного. Только череду каких-то смазанных образов. А ты? — То же самое. Все инструменты просто смешались в одно. Хотя, — Руби отодвинулась, взглянула на него с робкой надеждой. — Не знаю, поможет ли это… Я слышала колокольчики. Или скорее бубенцы, как у… э-э… — Она запнулась, поскольку вдруг осознала, что в мире «Реверанса смерти» не празднуют Рождество и понятия не имеют, кто такой Санта-Клаус. Но Лаэрт неожиданно быстро подхватил её мысль: — Как в День Перехода, да? — Наверное? — развела руками она. Лаэрт виновато улыбнулся. — Прости, я иногда забываю, что у тебя амнезия. День Перехода — это праздник, который отмечают на стыке старого и нового года. Колокольчики — один из его традиционных музыкальных инструментов. Руби щёлкнула пальцами. — Да, да, именно! Лаэрт взглянул на потолок, задумчиво прищурился. — Слушай, а я ведь тоже видел что-то подобное… Мне показалось, в воспоминаниях Анселя мелькала ёлка. И что-то постоянно вспыхивало. — Фейерверки? — Нет. Вспышка была скорее белой. Он очень тосковал, когда вспоминал этот момент. Именно тосковал — знаешь, это царапающее чувство, когда думаешь о временах, которые больше не вернутся, как бы ты этого ни хотел. Руби знала. Чувство царапалось в ней даже сейчас, когда она уже начала думать, что справилась с утратой. — М-м… Может, это был фотоаппарат? Лицо Лаэрта посветлело. — Да, точно. Точно! Он вдруг сорвался с места и начал наматывать по комнате круги. Грейс с Лукасом бросили прежние занятия и уставились на него с недоумением. Лаэрт не замечал: он то бросался к стене, то принимался ощупывать шкафы, то простукивал ногой половицы. — Запомните этот день, — замогильным голосом начал Лукас. — День, когда Лаэрт Алердайн окончательно тронулся умом… Грейс закатила глаза. — Вы что-то придумали? — Он что-то придумал, — пожала плечами Руби. — Все воспоминания Анселя были связаны с леди Лавинией. — Лаэрт не останавливался ни на миг, и Руби подумала, что, если приделать к нему мотор, человечество станет на шаг ближе к созданию вечного двигателя. — В том числе и про День Перехода. Кто-то делал фотографии — очевидно, Анселя и Лавинии. И очевидно, хранить эти фотографии открыто ни один из них не мог. — Потому что Анселю взбрело в голову, что я его осужу, — проворчал Лукас. — Или сдам императору, не знаю. Грейс поджала губы, но говорить ничего не стала. — Мы уже находили тайник в спальне Лавинии, — продолжил Лаэрт. — Фотографий там не было. Ренея вряд ли рискнула бы держать их во дворце, так что… Руби наконец уловила его мысль — и, хлопнув себя по лбу, тоже стала бегать по комнате. Лукас и Грейс растерянно крутили головами, не успевая следить за их с Лаэртом хаотичными перемещениями. — Хотите сказать, тайник есть и у Анселя? — сдвинул брови Лукас. — Разумеется, — Руби попыталась отпихнуть шкаф. Рядом легла рука Лаэрта, и они сдвинули шкаф вместе, но не обнаружили за ним ничего интересного, кроме перепуганного паука. — У каждого уважающего себя участника заговора должен быть тайник. Сейчас, погодите-ка… Никому ничего не объясняя, она опустилась на колени и принялась ощупывать пол, а когда это не принесло результата, с закрытыми глазами стала обходить комнату по периметру, не отрывая руку от стены. Сообразив, что она пытается сделать, Лаэрт услужливо отодвинулся. Минуты через три у Руби наконец получилось уловить отзвук колокольчиков. Он был едва различимым, чуть ли не угасающим. Руби остановилась. Сдвинулась правее — звук затих. Сдвинулась левее — звук вернулся. Сделала ещё один шаг влево — звук снова затих. — Здесь, — объявила Руби. Перед ней висел холст без рамки. Нежный акварельный пейзаж напоминал сад у особняка леди Лавинии. — Тайник за картиной, — ухмыльнулся Лукас. — Классика. Впрочем, когда Лаэрт снял холст со стены, под ним обнаружилась лишь гладкая стена. Руби приложила к ней руку, но ничего не услышала. — Бред какой-то… Лаэрт разочарованно вздохнул — а затем вдруг поднял картину, которую по-прежнему держал в руках, и внимательно в неё всмотрелся. — Мы ведь имеем дело с благословлённым, который умеет воплощать свои рисунки, — он вернул картину на стену и легонько подвинул Руби плечом. — А значит, и тайник у него нарисованный. С этими словами он коснулся холста — и его пальцы вдруг прошли насквозь, будто через портал Лириса. Руби уронила челюсть. Сталкиваться с нарисованными тайниками ей ещё не доводилось, хотя нечто подобное наверняка обыгрывалось в одном из бесчисленных сезонов «Доктор Кто». — Ты можешь зайти внутрь? — спросила она у Лаэрта. — Пожалуй, холст маловат. Это не дверь, скорее… что-то вроде тайника за решёткой вентиляции, только в духе Анселя, — он насторожился: ему наконец-то удалось что-то нащупать. — Так, это шеврон с войны… Это, похоже, напоминание о любимой лошади… Хм, это я, пожалуй, комментировать не буду… О. Кажется, нашёл. Он вытащил руку, в которой оказалось несколько писем и стопка перевязанных лентой фотографий. — Аллилуйя, — выдохнула Руби. — Оно? Лаэрт распустил ленту. Все приблизились к нему: Руби дышала в одно плечо, Грейс — в другое, а Лукас просто встал сзади. Лаэрт изучал фотографии первым, а потом передавал кому-то из друзей. — Хм… — Его пальцы замерли. — Кто-нибудь напомнит мне, когда у принца Зефира день рождения? — Это национальный праздник, Лаэрт, как ты можешь не знать? — вздохнула Грейс. — Одиннадцатого февраля, — ответила Руби. — А ты откуда знаешь? — удивился Лаэрт. — А ты попробуй не знать таких вещей, когда тебя учит миссис Блейз. К чему ты вообще спросил? — Да к тому, что я не могу понять, — Лаэрт оторвал взгляд от фотографии, нахмурился, а затем наконец показал её остальным. — Мне кажется, или с этим кадром что-то серьёзно не так? Руби увидела на фотографии уже знакомые покои — комнату императрицы в Алькаиде. В самом углу стояла раскидистая ёлка, у которой в обнимку стояли две девушки. В одной угадывалась юная Лавиния. Другой, конечно, была императрица Ренея, тогда ещё довольно опрятная, без тени безумия и глухой ярости в глазах. Долю секунды Руби недоумевала, что так сильно смутило Лаэрта. А потом до неё вдруг дошло, и она, выхватив фотографию из рук Лаэрта, описала по спальне несколько кругов. — Императрица провела в Алькаиде меньше года. Если Зефир родился одиннадцатого февраля, на этой фотографии Ренея должна быть уже в середине третьего триместра. Тогда, — она остановилась, показала фотографию остальным, постучала пальцем по изображению Ренеи. — Почему она, чёрт возьми, не беременна?