Я ждал тебя так долго

      Яновича на майские занесло в Питер. Не по делам. Просто. Хотелось развеяться, отдохнуть, забыться. А забываться у него получалось отменно. Для этого ведь многого не надо – выпивка, девочки в номер и чтоб никто не беспокоил. Свой юношеский максимализм, любовь и всю ересь Мирон оставил далеко перед тридцатилетним рубежом. Он помнил, как мама ему рассказывала о том, как устроен их мир, что у каждого есть свой ниспосланный свыше и все дела, и ему эта история заходила. Первые лет 10. Как-то мама рассказала, что у него исчезла метка. И он решил, что наверняка в этот раз его соулмейт тоже двинул кони, просто татушечку с собой не унес. Такая теория, казалось, оправдывала все.       Окружив себя табором, Мирон отправился в родной «1703». Теперь здесь скапливалась куча народу, что ему не очень нравилось. Некоторые просто приходили сюда выловить каких-нибудь знаменитостей и даже выпить не заказывали. Больные.       Компания Яновича была большой, по ходу дела к ним присоединялись еще какие-то люди, преимущественно с третьим размером груди. Они сидели в дальнем углу, пытаясь не привлекать к себе слишком много внимания, если это вообще было возможно, при их криках, оре, шотах наперегонки и пьяных танцах на коленках. Краем глаза и уже затуманившимся и изрядно нетрезвым взглядом Мирон подмечал, что вот он видит кого-то с версуса, вот сюда занесло кусок разношерстного «антихайпа», который почти никто и всерьез-то не воспринимал, вот кто-то вывел кого-то на разборки. Янович откинулся в кресле спиной ко входу, поглаживая ноги девицы, усевшейся сверху. Ему хотелось еще выпить, поэтому дама была лишь на перспективу долгой ночи. Рудбой рассказывал какую-то очередную историю, над которой хохотала вся выпившая братия и Мирон в том числе. Внезапно он почувствовал что-то странное. Что-то, чего никогда доселе не случалось. Ощущение легкого смятения и сбитости с толку не оставляло в покое. Он понял, что у него покалывает запястье. От всей абсурдности и странности ситуации ему хотелось куда-нибудь спрятаться. Рассудок потихоньку трезвел, срочно нужно было умыться. Он стряхнул с себя девицу, издавшую недовольные звуки, и двинул в сторону уборной. К счастью, там оказалось не так многолюдно. Он подошел к раковине, брызнул в лицо холодными каплями. Устало потер глаза татуированными руками. Неужели это все-таки не баг Вселенной, и его соулмейт действительно есть и жив, как, собственно, и метка на запястье. Это было номер раз. Номер два, он здесь. Серьезно? С ним в одном помещении? Но почему не засветился знак? Значит видели его, а он, как слепой щенок, продолжает не знать, кто это был. А с другой стороны, они же в баре, черт побери, здесь светящаяся метка у каждого третьего. Хотелось выть от неизвестности. Впервые за 32 года объявилась пропажа, а он даже не может выяснить, кто это. Не мог же он построить всех, кто есть в баре, и заглядывать в глаза каждому по очереди. Он сполз по стенке. Надо было выйти туда, где никого нет. Закурить. Он решительно поднялся на ноги, настолько, насколько это возможно, когда ты почти бухой, и направился к выходу. Холодный воздух бьет в лицо; свежо. Все внутри, потому что стоять на улице и мерзнуть перспектива так себе, приятного мало, если уж кого-то и зажимать, так в туалете. От того народа тут нет. Мирон отошел от двери, достал пачку сигарет, выудил одну, зажимая между зубов, хлопая по карманам и осознавая, что прикурить нечем. Чертыхнулся. Услышал, как сзади открылась дверь, выпуская наружу крики, смех и музыку. - Эй, есть прику... - начинал было он, оборачиваясь, но так и не договорил. Он словно врос в землю. Глаза грозились выкатиться из орбит. Как будто пробежала искра. Забрали весь воздух из Вселенной. Дышать нечем, хотелось схватиться за горло и царапать его ногтями, чтобы хоть что-то вдохнуть. Все происходило за считанные доли секунды, но кажется, что это длится вечно. Рука начала отдавать таким свечением, что можно было обеспечить небольшую деревушку личным солнцем. Такое же он увидел на оголенном запястье напротив, когда глаза болезненно и почти на грани безумия сползают вниз.       Сигарета беспомощно падает на землю. - Нет. Просто блять нет, - протянул он, примяв так и не зажженную сигарету носком кроссовка, на нетвердых ногах развернулся обратно ко входу. Я не могу быть неудачником настолько сильно. - Пошли вы все. - Извини. - в голосе звучала не столько злость, в которой Славе хотелось спрятать разочарование, сколько обида. Детское такое чувство, будто мама весь год обещала сводить "на ёлку" в конце декабря, а повезла к стоматологу. Сидишь в кабинете, пропахшем дезинфицирующим средством, лекарствами и чем-то еще, не внушающим доверия, и физически ощущаешь, что тебя наебали. Вот и сейчас так же.        Развернув за рукав накаченное алкоголем тело, Карелин толкнул Федорова к стене клуба. Придется немного примять нарциссу его лепесточки. - Хреново у Короля с манерами, вас там в Англии вести себя не учили? - бросил он, сплюнув на асфальт и стараясь вложить в тон как можно больше безразличия. - Знаешь, немного по-другому представлял себе этот день. Не ждал, конечно, летающих херувимчиков, серенад и белой фаты, впрочем, на твою лысину ее и не прицепишь, - нервно усмехнулся,- но хоть на приветствие рассчитывал. - А нахуй ты пойти бы не хотел, суженый мой? Иди отсюда, пока еще чего приятного не услышал. Могу ведь такую клятву верности принести, долго отмываться придется. - Нужно убраться подальше. Только этого дерьма в жизни не хватало. Соулмейты, татуировки, чёрт знает что. Ему и без них хорошо так вполне жилось - одного вон не стало, глядишь, второй по тому же пути направится. - Всерьез рассчитывал, что я, как плешивый пес, буду хвостом вилять от такой новости: моя судьба - Сонечка Мармеладова? Многоликий ты романтик наш. Я давно заметил, что жизнь из меня свою шлюху сделала и ебет по расписанию, но чтобы откровенно в дерьмо лицом окунуть, это впервые.       Улицу неприятно потянуло мерзким влажным порывом ветра. Она освещалась двумя золотыми огнями на руках, хватающих одна другую хищным движением, подсвечивающих презрение у стены и стыд напротив него.       Мирон оттолкнул оторопевшего Славу, явно ощущавшего несовершённую пощечину, желавшего забраться под душ и отмыться от позора, стесать краску со своего тела, стать серым, как треклятый Питер, и сродниться со стеной одного из заплесневевших от влаги домов-колодцев, перестать чувствовать вообще все.

Холодно, больно и страшно.

      А Федорову не хотелось останавливаться. Он вошёл в раж - выпитое поигрывало в крови, разочарование било по мыслям, словно пыталось взбить густую, вязкую пену из алкоголя, злости, неверия, насмешки и всего абсурда ситуации. Такую тягучую, что ее можно пустить комом грязи в лицо этого недоноска. - К слову о фате, Плесневелый, это у тебя фетиш? Или все старую пытаешься пристроить? Ту, что так и не захотели надеть. - на последних словах Мирон почти перешёл на шёпот. О да, нужного эффекта он определённо добился - Карелин уставился перед собой, особенно ни на что не глядя, скорее даже смотря сквозь всё.

***

      Лето всегда нравилось Славе больше любого другого сезона. В детстве он каждый год изнывал от предстоящей поездки с мамой куда-нибудь к морю. В этих маленьких путешествиях всегда была особенная сладость перед разверзающимся многообразием мира - они никогда не ездили в одно и то же место дважды. Проходя босыми стопами по тропам нового города, он думал, думал, думал обо всем. О том, что можно увидеть, почувствовать или испробовать в порыве ребяческого любопытства, или о том, кого он встретит сегодня. Судьба могла ждать в любую минуту, и чем больше увидишь за эти шестьдесят, тем больше шанс найти зарытый свыше клад.       Будучи уже не сопливым малолеткой, а вполне себе серьезным школьником, Карелин грел душу мыслью о целых трёх месяцах каникул. Выбираться из родного с мамой так уж и каждый год не выходило, но сколько неизвестного скрывал еще в своих закромах родной двор! Рассекая с ордой мальчишек из окрестных домов прямоугольники гаражей, захолустные коридоры общежитий и лабиринты маленькой рощицы за ларьком, где они брали вкуснейшую содовую у продавщицы тети Лены; в которых так удачно выходили игры в казаков-разбойников, агентов, простые догонялки, а лет с четырнадцати и свидания с девчонками из соседних пятиэтажек, Слава чувствовал, что живет, не просто так, а с целью, ярким огнём впереди. Романтиком он, чего греха таить, был с детства.       Пережив ужасы пубертата, выпускного и первичного взросления, мальчик стал мужчиной. В студенчестве прилип образ похуиста, да так и остался, перейдя от шутки к были. Две вещи в Карелине остались без измены - любовь к лету и надежда найти того, с кем можно будет идти бок обок через все ухабы жизни. Соединив два эти чувства, он решил сделать предложение своей Нике именно в июле. Что это была за девушка! При ней не хотелось быть безразличным, грубым или бросаться ненужным пафосом. Ее хотелось любить, все в ней - теплый взгляд, нежность, с которой она говорила о них, заливистый смех, пробуждавший что-то окутывающе теплое в душе Славы, легкость, с которой она относилась к жизни и авантюризм, живший в каждой клетке тела этой неугомонной девчонки. Когда матери в детстве рассказывают дочерям, какой должна быть "настоящая девочка", они, несомненно, имеют в виду что-то такое.       Возвращаясь к нашему герою, стоит сказать, что незадолго до этого знакомства, он уже сформировал довольно уверенное мнение о вечной чехарде с соулмейтами. Поскольку до двадцати пяти лет на его пути так никто и не встретился, нет смысла ждать у моря погоды. В конце концов, мы сами строим свою судьбу, а не отметина на руке, верно? ...Такими путями он и пришёл к решению жениться на Нике, с которой прожил пусть один, но, несомненно, счастливый год. Если ты просыпаешься каждое утро, и твой день задает взгляд на одно единственное в мире лицо, его обладательницу точно стоит задержать в своей жизни на как можно более долгий срок.       Середина июля была ознаменована согласием. Громкое да, слёзы, аплодисменты официантов и посетителей небольшого ресторанчика на Невском. Дни летели слишком быстро, но, как там говорят, счастливые часов не наблюдают? Свадьбу решили играть скромную, только для своих. С приготовлениями покончили уже к концу августа - с громким хохотом обрученные выбирали коротенькое платье с пышной пачкой, полосатые гетры и аккуратную небольшую фату. Поскольку жизнь все же одна, ее решено было не тратить на дань традициям и скуке. Смысл?

Знаете, когда нас ждёт самый грандиозный провал? Сразу за удачей, кажущейся почти волшебной.

      В утро перед походом в ЗАГС Слава проснулся довольно рано, с рассветом. Невесты в постели уже не было, но кто их разберёт, этих девочек? Вроде, она собиралась пораньше пойти забрать торт, чтобы не возиться с ним потом. Заварив себе чашку крепкого кофе, Карелин включил плохо соображающий ноутбук, собираясь проверить бронь на билеты в Китай - выбранное путем глобусотыканья место для медового месяца - и оказался, мягко говоря, удивлен. Билетов не было. И брони на гостиницу тоже. Зато висело уведомление, что средства будут возвращены на карту владельца в течение пяти рабочих дней. Как? Может, Ника передумала? У нее в голове постоянно невесть что творилось. Взяла да и решила забросить их не в Азию, а в Африку или даже в старую добрую Европу, хотя и отзывалась о ней всегда с насмешливым неодобрением и жарко спорила с ним, Славой, на её счёт, под конец швыряя в него подушку, как бы ставя точку в разговоре, который тут же переходил в баталию, завершавшуюся совсем в другой комнате и за другим занятием. Стоит спросить, а то поедет он в супермаркет за кремом от загара, а нужны окажутся лыжи. Улыбнувшись про себя, воодушевленный жених протопал в гостиную, где бросил кота ночевать в гордом одиночестве, после двух разодранных в клочья кресел-груш. На журнальном столике прямо напротив дивана подрагивала от сквозняка открытых окон фата и записка, придавленная пушистой кошачьей тушкой. - Встань быстро, пуфик ты прожорливый, помнёшь еще. - пробубнил Слава, впрочем, быстро умолкнув, едва его взгляд упал на листик, исписанный круглым мелким почерком Ники:       Вян, (так она называла его, когда хотела сгладить неловкий момент. Слава - слишком строго, Славян - долго, а так в самый раз) я не думаю, что ты поймешь меня в этот день, и не уверена, случится ли это позже, но ты с самого начала должен, определённо должен был понимать мою непостоянность. Я не могу жить, зная, что каждый новый день станет вторить предыдущему, или придётся отказаться от постоянного эгоизма и чистого carpe diem. На некоторое время ты заставил меня подумать, что я смогу, буду счастлива в браке и стабильности. Прости, но я рада падению этой пелены с глаз. Больше в твоей жизни не будет такой ветреной дурочки. Отвези вещи к маме, пожалуйста, не хотела будить тебя сборами и все оставила. Кстати, деньги за билеты и гостиницу тебе скоро вернут. Не сочти за насмешку, люблю. P.S. Вообще, если захочешь - сожги мой хлам. Только оставь фату. Она чертовски прикольная. Пусть останется как память о том дне, когда Николь *** смеялась во весь голос и от чистого сердца. Твоя улыбка тоже была очаровательна. Прощай

Громче, чем стекло, разбивается только сердце.

***

- Откуда? - все, что способен был прохрипеть сейчас заплетающимся языком Слава. Знали только самые близкие друзья, никуда дальше этого узкого круга не должен был утечь его главный позор. Самая болезненная пощёчина от кого бы то ни было. - А пусть Замай бухает больше. - скалился Мирон. Он даже бросил попытки сопротивляться, наблюдать за весьма быстрым падением Карелина на самое дно самооценивания было куда веселее.       Холод, серость, быстрый марш заплетающихся ног, управляемых невидящими глазами. И громкий, издевательский крик, вонзённый в спину уходящего: - Ты куда, дорогой? Я тут надумал парик купить, потешить твои предпочтения, можем даже в постели его оставить, чтобы ты кончал побольше, суженый-ряженый, блять.