Как не писать идиотский сюжет и иные советы

      Харизматичный главный герой — думаю, многие желают сделать себе такого.       Во-первых, харизматичный главный герой должен совершать некоторые подвиги, которые позволят ему утвердиться как значимой личности. Для этого он должен проявить силу, волю и мужественность.       Во-вторых, харизматичный главный герой должен собрать вокруг себя лиц, сопоставимых с ним по психологической силе. Если такой персонаж будет забивать головы экзальтированным барышням и забитым школьникам, то не так уже велика ему ценность.       В-третьих, харизматичный главный герой должен сподвигать этих окружающих персонажей к тем или иным действиям.       Это в принципе три столпа, на которых стоит харизматичный главный герой.       Я рассмотрю несколько примеров. В первую очередь хотел бы сравнить Аслана из первой книги цикла «Хроники Нарнии» и Элвина Рэнсома из «Космической трилогии» Клайва Льюиса. В первой части Аслан лишён какой-либо божественной мощи и главным образом обладает лишь физической силой и хорошим знанием лора. У него нет гарантий, что он может вернуть к жизни — только теория. Соответственно, Аслан прописан здесь безупречно. Если сравнить Аслана с Рэнсомом, то обнаруживается искусственность последнего. На протяжении первой книги он не совершает какого-то подвига, так как вообще в этом нет нужды — Архангел Марса всесилен и нет никакой угрозы для марсиан со стороны земных злодеев. Во второй части Льюис вводит противника — демон-хоста. Главным образом он нужен тут в качестве соломенного оппонента. Совершенно непонятно, что мешает Архангелу Венеры поразить молнией демон-хоста. В результате Рэнсом одолевает аццкого сотону в рукопашной. Это всё могло бы сойти за образ простого смертного, который в один момент демонстрирует героизм, но дальше Льюис начинает делать из образа Рэнсома сакрального Пендрагона, напрямую сравнивая его то с королём Артуром, то с царём Соломоном, перед которым испытывает пиетет аж сам легендарный Мерлин. Рэнсом создал нечто вроде масонского ордена, который действует по принципам тоталитарной секты, чьи члены бомбардируют любовью и активно возделывают ореол сакральности вокруг своего лидера — сам Рэнсом активно делает апелляции к тому, что ему точно известна воля Господня и поэтому его надо слушаться. При этом я обращу внимание, что в христианстве обращение к колдовству и колдунам является грехом, так как, согласно их представлениям, обращаться надо только к сертифицированным священникам, а все остальные, кто общается с мистическим миром, это бесноватые. То есть от имени Иисуса, лидер некой группировки напрямую требует обратиться к тому, что христианство запрещает, придумывая для этого отмазки в духе «ну Мэрлин из другого времени, тогда это ещё было можно, а раз так, то ему это можно здесь и сейчас». Очевидно, всё это создаёт образ не сколько харизматичного короля-мудреца, сколько образ лидера некой зловещей оккультной секты с мутными целями и иезуитскими методами. Что характерно, Льюис списал образ Рэнсома с образа Толкина, на что последний, насколько я понял, пережил фейспалм и сдержано заметил, что «черты льюисофицированы». Думаю, образ Рэнсома не в меньшей степени основан на реальном мистике Чарльзе Уильямсе, которго сам Толкин не любил и называл его «ведьмовским доктором» — это фейспалм явно должно было усугублять. Отсюда мораль: не следует искусственно нагонять гонору — следует знать цену персонажа.       Когда я писал РВФ, то вдохновлялся идеями Льюиса, в том числе идеей сакрального короля Артура. Хиро, который здесь представляет собой сакрального Пендрагона, начинает повествование с того, что добровольно идёт на смерть, при этом без какой-то важной причины — просто, чтобы иметь возможность реализовать смысл жизни (Хиро воспитан в милитаризованном тоталитарном обществе в качестве представителя военной касты). Вне зависимости от здравости такого поступка, отважный голубоглазый брюнет представляется как достойный звания, на которое его образ концептуально претендует. Дополнительные очки мне за то, что я отчасти списал Хиро с Адольфа Гитлера, который в реальной жизни претендовал на звание сакрального фюрера и верил, что божественное проведение привело юношу в Рейх.       Бесноватому фюреру сложно отказать в харизме, в том числе в возможности менять образы. Гитлер мог для толпы представить себя в образе, исполненного энергией, борца за высокие идеалы, а мог представить себя в образе стереотипного Иисуса Христа, в образе жертвы, в образе человека пережившего страдания. Некоторые даже видели его сломленным, когда фюрер планировал и дальше вершить свои дела. Это всё — тёмная сторона харизмы, разберём её поподробнее.        У Фэанора также присутствуют черты Толкина [1], но этот персонаж прямо введён автором как тот, кто поступает неправильно. Правда, неправый по той причине, что он восстал против официальной валинорской иерархии, которая прямо выведена автором способной на ошибку, но в целом достойной безусловного авторитета. Фэанор показан в первую очередь с негативной стороны — как тот, кто может призвать к участию в братоубийственной резне и потребовать дать откровенно деструктивные клятвы, приговорить к безысходной борьбе. Толкин устами внутреннего автора «Сильмариллиона» утверждает, что главным мотивом Фэанора выступают не только гнев и боль, но и гордыня. Что сам Фэанор, что его последователи воспринимали случавшиеся как трагедию — сам Фэанор, по возможности, планировал обойтись без жертв, полагая, что тэлери просто сразу разбегутся с самого начала. Толкин, к слову, так и не пояснил, почему тэлери решили насмерть встать за свои корабли.       Я когда писал свой фанфик, то придумал такое объяснение: тэлери исходили из того, что пиздец, который только что случился, когда Деревья погасли, может продолжаться, потому им необходима возможность свалить в любой момент. Так что Фэанора, по моей версии, особенно взбесил тот факт, что эти шкуры хотят тупо свалить со словами «сами разбирайтесь».       Таким образом, как полагается, харизматичный персонаж должен ощущаться как угрожающий и как тот, кто потенциально способен вовлечь вас в некие нехорошие или неоднозначные дела. Следует тут, конечно же, прописать такую ситуацию, где такое по крайней мере возможно.       Наконец как представить харизматичного персонажа в повествовании. В первую очередь нужно подчеркнуть его особенности, которые отличают его от окружения. Тут возможны самые разные варианты, фантазия здесь безгранична. Я предлагаю сравнить следующие три отрывка — из Льюиса, из Булгакова и из моих опусов, которые призваны изобразить харизматичного главного героя: На тахте лежал очень молодой человек с забинтованной ногой. По длинному подоконнику ходила ручная галка. Слабые отблески огня и яркие отблески солнца играли на потолке, но казалось, что все они золотят волосы и бороду раненого человека. Конечно, молодым он не был. Он просто был очень сильным. Она думала увидеть калеку, а сейчас ей казалось, что плечи его вынесли бы тяжесть всего этого дома. Мисс Айронвуд стала маленькой, старой, бесцветной, и легкой, как одуванчик. Тахта находилась на помосте, куда вели ступеньки. Сзади мерцало что-то синее (потом Джейн разглядела, что это просто ковер), и казалось, что ты — в тронном зале. Она бы не поверила, если бы ей об этом рассказали, но за окном не было ни деревьев, ни домов, ни холмов, словно она и этот человек — на башне, высоко надо всеми. Боль иногда искажала его лицо, но спокойствие ее поглощало, как поглощает молнию ночная тьма. «Нет, он совсем не молодой, — подумала Джейн. — И не старый». Вздрогнув от страха, она поняла, что у него вообще нет возраста. Раньше ей казалось, что борода идет только седым людям; но она просто забыла о короле Артуре и царе Соломоне, которых так любила в детстве. При имени «Соломон» на нее хлынуло все, что она знала о сверкающем, словно солнце, мудреце, возлюбленном и волшебнике. Впервые за много лет она ощутила то, что связано со словами «король» и «царь» — силу, поклонение, святость, милость и власть. Она забыла, что немножко сердится на хозяйку и сильно сердится на Марка; забыла свой народ и дом отца своего. Конечно, только на минуту — она сразу пришла в себя, стала нормальной, светской, и устыдилась, что так нагло смотрит на незнакомого человека. Но мир ее рухнул, и она знала это. Теперь могло случиться все, что угодно. — Спасибо, Грэйс, — произнес незнакомый человек, и голос его тоже походил на золото и солнце. Ведь золото не только прекрасно, но и весомо; солнце не только играет на уютных английских стенах, — оно порождает и убивает жизнь. — Простите, что не встаю, миссис Стэддок, — обратился он к ней. — У меня болит нога. И Джейн услышала, что отвечает мягко и чисто, как мисс Айронвуд: — Не беспокойтесь, сэр. Она хотела беззаботно поздороваться, чтобы замять свою неловкость, но сказала почему-то эти слова. Потом она поняла, что сидит у тахты. Она дрожала, ее почти трясло, она надеялась, что не разрыдается и сможет говорить, и не сделает какой-нибудь глупости. Мир ее рухнул, и случиться могло все. — Мне остаться, сэр? — спросила мисс Айронвуд. — Нет, Грэйс, — ответил златобородый. — Не надо. Спасибо. «Вот оно, — думала Джейн, — сейчас, сейчас, сейчас…» Он мог спросить что угодно, и она могла что угодно сделать, только сопротивляться она не могла и знала, что не может. Несколько минут она не понимала, что он говорит — не от ярости, а от предельной сосредоточенности. Каждая его интонация, каждый жест, каждый взгляд поражали ее (нет, как могла она подумать, что он молод?), и она поняла, что совсем оглохла, только когда он умолк, ожидая ответа. — Простите, — выговорила она, надеясь, что не очень краснеет. — Я благодарил вас, — повторил он, — за великую помощь. Мы понимали, что здесь, в Англии, произойдет одно из самых опасных покушений на род человеческий. Мы догадывались, что институт с этим связан. Но мы знали не все. Мы не знали, что он играет главную роль. Вот почему ваши вести так важны. Но они же ставят нас перед трудностью. Она связана с вами. Мы надеялись, что вы к нам присоединитесь… станете одной из нас… Льюис гениально изобразил то, как неофит видит лидера тоталитарной религиозной секты или секулярного психокульта — по факту не происходит ничего необычного, но восприятие впечатлительной барышни настолько искажается, настолько формирует целый пласт сказочной дополнительной реальности, что ты понимаешь: с таким же успехом перед Джейн мог сидеть толстый, подслеповатый японец с длинными волосами и рассказывать ей о том, как коварное жыдомасонское правительство пытается истребить представителей истинной веры, а потому Джейн следует распылить в метро зарин. При этом сама Джейн уже обработана подельниками сакрального Пендрагона. Разумеется, сам Льюис не ожидал, похоже, что результат будет выглядеть настолько сомнительно в моральном и идеологическом плане, но да для него это заурядная ситуация.       Теперь — Воланд: Среди присутствующих Маргарита сразу узнала Азазелло, теперь уже одетого во фрак и стоящего у спинки кровати. Принарядившийся Азазелло уже не походил на того разбойника, в виде которого являлся Маргарите в Александровском саду, и поклонился он Маргарите чрезвычайно галантно. Нагая ведьма, та самая Гелла, что так смущала почтенного буфетчика Варьете, и, увы, та самая, которую, к великому счастью, вспугнул петух в ночь знаменитого сеанса, сидела на коврике на полу у кровати, помешивая в кастрюле что-то, от чего валил серный пар. Кроме этих, был еще в комнате сидящий на высоком табурете перед шахматным столиком громаднейший черный котище, держащий в правой лапе шахматного коня. Гелла приподнялась и поклонилась Маргарите. То же сделал и кот, соскочивши с табурета; шаркая правой задней лапой, он уронил коня и полез за ним под кровать. Все это замирающая от страха Маргарита разглядела в коварных тенях от свечей кое-как. Взор ее притягивала постель, на которой сидел тот, кого еще совсем недавно бедный Иван на Патриарших прудах убеждал в том, что дьявола не существует. Этот несуществующий и сидел на кровати. Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый — пустой и черный, вроде как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней. Лицо Воланда было скошено на сторону, правый угол рта оттянут книзу, на высоком облысевшем лбу были прорезаны глубокие параллельные острым бровям морщины. Кожу на лице Воланда как будто бы навеки сжег загар. Воланд широко раскинулся на постели, был одет в одну ночную длинную рубашку, грязную и заплатанную на левом плече. Одну голую ногу он поджал под себя, другую вытянул на скамеечку. Колено этой темной ноги и натирала какою-то дымящеюся мазью Гелла. Еще разглядела Маргарита на раскрытой безволосой груди Воланда искусно из темного камня вырезанного жука на золотой цепочке и с какими-то письменами на спинке. Рядом с Воландом на постели, на тяжелом постаменте, стоял странный, как будто живой и освещенный с одного бока солнцем глобус. Несколько секунд длилось молчание. «Он изучает меня», — подумала Маргарита и усилием воли постаралась сдержать дрожь в ногах. Наконец Воланд заговорил, улыбнувшись, отчего его искристый глаз как бы вспыхнул: — Приветствую вас, королева, и прошу меня извинить за мой домашний наряд. Голос Воланда был так низок, что на некоторых словах давал оттяжку в хрип. Воланд взял с постели длинную шпагу, наклонившись, пошевелил ею под кроватью и сказал: — Вылезай! Партия отменяется. Прибыла гостья. — Ни в каком случае, — тревожно свистнул по-суфлерски над ухом Маргариты Коровьев. — Ни в каком случае… — начала Маргарита. — Мессир… — дохнул Коровьев в ухо. — Ни в каком случае, мессир, — справившись с собой, тихо, но ясно ответила Маргарита и, улыбнувшись, добавила: — Я умоляю вас не прерывать партии. Я полагаю, что шахматные журналы заплатили бы недурные деньги, если б имели возможность ее напечатать. Азазелло тихо и одобрительно крякнул, а Воланд, внимательно поглядев на Маргариту, заметил как бы про себя: — Да, прав Коровьев! Как причудливо тасуется колода! Кровь! Он протянул руку и поманил к себе Маргариту. Та подошла, не чувствуя пола под босыми ногами. Воланд положил свою тяжелую, как будто каменную, и в то же время горячую, как огонь, руку на плечо Маргариты, дернул ее к себе и посадил на кровать рядом с собою. — Ну, уж если вы так очаровательно любезны, — проговорил он, — а я другого ничего и не ожидал, так будем без церемоний, — он опять наклонился к краю кровати и крикнул: — Долго будет продолжаться этот балаган под кроватью? Вылезай, окаянный ганс! — Коня не могу найти, — задушенным и фальшивым голосом отозвался из-под кровати кот, — ускакал куда-то, а вместо него какая-то лягушка попадается. — Не воображаешь ли ты, что находишься на ярмарочной площади? — притворяясь рассерженным, спрашивал Воланд, — никакой лягушки не было под кроватью! Оставь эти дешевые фокусы для Варьете. Если ты сейчас же не появишься, мы будем считать, что ты сдался, проклятый дезертир. — Ни за что, мессир! — заорал кот и в ту же секунду вылез из-под кровати, держа в лапе коня. — Рекомендую вам… — начал было Воланд и сам себя перебил: — Нет, я видеть не могу этого шута горохового. Посмотрите, во что он себя превратил под кроватью. Стоящий на задних лапах и выпачканный пылью кот тем временем раскланивался перед Маргаритой. Теперь на шее у кота оказался белый фрачный галстук бантиком, а на груди перламутровый дамский бинокль на ремешке. Кроме того, усы у кота были позолочены. — Ну что же это такое! — воскликнул Воланд, — зачем ты позолотил усы? И на кой черт тебе нужен галстух, если на тебе нет штанов? — Штаны коту не полагаются, мессир, — с большим достоинством отвечал кот, — уж не прикажете ли вы мне надеть и сапоги? Кот в сапогах бывает только в сказках, мессир. Но видели ли вы когда-либо кого-нибудь на балу без галстуха? Я не намерен оказаться в комическом положении и рисковать тем, что меня вытолкают в шею! Каждый украшает себя, чем может. Считайте, что сказанное относится и к биноклю, мессир! — Но усы?.. — Не понимаю, — сухо возражал кот, — почему, бреясь сегодня, Азазелло и Коровьев могли посыпать себя белой пудрой, и чем она лучше золотой? Я напудрил усы, вот и все! Другой разговор был бы, если б я побрился! Бритый кот — это действительно уж безобразие, тысячу раз согласен признать это. Но вообще, — тут голос кота обидчиво дрогнул, — я вижу, что ко мне применяют кое-какие придирки, и вижу, что передо мною стоит серьезная проблема — быть ли мне вообще на балу? Что вы скажете мне на это, мессир? И кот от обиды так раздулся, что казалось, еще секунда, и он лопнет. — Ах, мошенник, мошенник, — качая головой, говорил Воланд, — каждый раз, как партия его в безнадежном положении, он начинает заговаривать зубы, подобно самому последнему шарлатану на мосту. Садись немедленно и прекрати эту словесную пачкотню. — Я сяду, — ответил кот, садясь, — но возражу относительно последнего. Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволите выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно увязанных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель. — Шах королю, — сказал Воланд. — Пожалуйста, пожалуйста, — отозвался кот и стал в бинокль смотреть на доску. — Итак, — обратился к Маргарите Воланд, — рекомендую вам, донна, мою свиту. Этот валяющий дурака — кот Бегемот. С Азазелло и Коровьевым вы уже познакомились, служанку мою Геллу рекомендую. Расторопна, понятлива, и нет такой услуги, которую она не сумела бы оказать. Здесь, что называется, короля делает свита. Внимание от самого Воланда постоянно отходит на какие-то второстепенные детали, потом снова возвращается к нему. Учитывая, что все эти сверхъестественные существа способны легко манипулировать материей, осуществляемые ими действиями фактически являются постановкой и цирком. Вся эта сцена сопровождается постоянным юмором и ощущением балагана — всё это под руководством высокоинтеллектуальных и могущественных сверхчеловеческих существ.       Теперь, как я это сделал: Кенске решил нацелить своё внимание на Каору. Интуиция подсказала, что многие тайны происходящего связаны именно с ним. — Привет, Нагиса! — Кенске своей улыбкой перегородил Каору дальнейшую дорогу. Они стояли в коридоре штаб-квартиры NERV. — Привет, Айда-кун. Чем я могу помочь тебе? — У тебя есть время на меня? — Тебя скоро назначат пилотом Евы, — подумал Каору. — Хочешь получить от меня советы? — Да, я бы очень хотел. — Айда-кун, в таком случае можешь к вечерку прийти ко мне в комнату… — Хорошо. Этим вечером я могу, Нагиса-кун… Кенске слышал о том, что Каору был гомосексуалистом. Это никак особенно не дискредитировало его в глазах Кенске, потому как он уже дружил с парнем по имени Эйджи — этот тоже был гомосексуалистом. — Как у тебя тесно, — Кенске очень удивился таким размерам комнаты, которую выдали Каору. Четыре ровные плитчатые стены, оборудованные под шкаф для одежды в дальнем-левом углу (Кенске смотрел от входа), четыре яруса шкафчиков чуть ближе, и пять секций-полок для книг ещё чуть ближе. Правая стена — это два двустворчатых шкафчика и более-менее длинная полка под экран. У этой же стены ближе к дальней стене кровать, и «в притык» к ней и ближней стене еле встал письменный стол с неоновой настольной лампой, стаканом-тубусом для письменных принадлежностей. На стене, справа от стола, календарь и вешалка для одежды. У стола — кресло на колесиках. У входа — коврик для обуви. Кенске привык жить в палатке на свежем воздухе, часто брал не очень большую палатку для себя одного, но там, напротив, любитель свежего воздуха чувствовал себя очень свободным — ведь леса, луга, поля и горы по ту сторону ткани. А тут — такая теснота, кругом бетон, настоящая клетка. — Я прямо чувствую приступ клаустрофобии. Сам житель четырёх стен на такое только посмеялся. — В тесноте — да не в обиде, Айда-кун! Хе-хе! — Каору сидел в простых футболке и в штанах. Красноглазый альбинос разместился на кровати, а Кенске только снял обувь у входа, скинул камуфляжного цвета курточку и повесил на вешалку, сел на стол перед экраном. Парни ещё раз посмеялись. — Ты где жил раньше? — Кенске решил начать с этого. — В Америке… Кенске пустился задавать самые разные вопросы, на некоторые из которых Каору всё же отвечал уклончиво или говорил, что другие люди просили его об этом не рассказывать. Что характерно, Каору никогда не ссылался на формулировку «это секретная информация» — он всегда говорил о том, что его лично просили не распространяться об этой информации. Так как если бы он делал одолжение Комитету. — «Талантливый пилот, сверхчеловек — этот парень точно знает себе цену…» Кенске мог бы много так узнать, однако очень быстро сбился на расспросы об устройстве Евы. Каору, как оказалось, знал тут абсолютно всё — он мог идеально точно озвучивать сложнейшие научные термины. Его знания по части технической базы настолько вдохновили Кенске, что упорный гик всецело перевёл диалог на это. Каору беседовал очень легко, озвучивал такие предложения, что они ставили в негодование самого Кенске. Он, при всей своей наученности, не знал такого. — Всё же я — любитель… Каору ласково на это посмеялся с крайне доброжелательным выражением: — Кенске-кун, ты очень много знаешь о Евах, — Каору уже лёг на кровать и потянулся, — я никогда не видел человека, который без специального образования так много бы о них знал. Кенске-кун, тебе обязательно надо получить образование по этой части. Ты ещё молод. Уверен, с твоей энергией ты станешь не только отличным пилотом, но и хорошим учёным-инженером Проекта Е. Кенске на это посмеялся — ему сделалось очень тепло на душе от таких слов, Каору прямо зарядил его энергией и верой в себя. Кенске позитивно кивнул. — Спасибо, если веришь в меня. — Я только что говорил с тобой и твои слова, твоя тяга к знаниям показали мне твой талант, твою энергию, — Каору с улыбкой глядел на собеседника, сам голос альбиноса звучал очень красиво. — Ты можешь делать очень крутые штуки с АТ-полем, — подумал Кенске. — Смогу ли я так? — Это — результат таланта. Возможно, ты никогда не сможешь достигнуть моих результатов, но даже так — не думай считать себя хуже меня. Знай, что мне многое даётся без малейшего труда. Тебе, я уверен, Кенске-кун, нужно больше труда. Вам, людям, вообще нужно очень много трудиться. Я — живой Ангел — считаю, что ваша тяга к знаниям, когда она владеет вами — она очень много о вас говорит. Я очень уважаю вашу силу. — Ты как инопланетянин, — понял Кенске. Он очень хорошо уловил, что Каору не считал себя человеком. — Да, ты прав — я не человек. Я никогда не считал себя человеком. Я всегда чувствовал, что не такой, как вы. Я вижу мир не так, как вы. Так что — да, можно сказать, я — инопланетянин. Кенске обратил внимание на время. — Уже поздно… — Тебя ждут дома? — Каору заботливо взглянул на собеседника, чуть при этом сужая веки. — Не то… чтобы ждут, — Кенске вынул телефон. Он решил отправить пару СМС. — У меня все родственники сейчас заняты, так что меня никто не будет искать. — Лучше предупреди их, если задерживаешся, либо можешь остаться у меня на ночь, — Каору положил руку на постель рядом с тем местом, где он находился. — Ээ, если честно, мне не совсем хочется оставаться в такой тесной квартире… — Как хочешь, Айда-кун, но всё же, если тебе интересно со мной общаться, я на твоём месте остался бы. Каору в этот момент встал с кровати, легко вставил бледные босые ступни в мягкие, закрытые тапки. — Пошли, — сунул он руки в карманы привычным образом, — будем тогда ужинать. Тебе нужно кушать. … Кенске и Каору вернулись в тесную комнату последнего. Парни решили расслабиться и поиграть по смартфону. Наконец гость зевнул. — Хочешь спать? — Каору обратил на это внимание. — Да, пожалуйста. Я просто обязан поддерживать режим дня и мне уже пора ложиться… Каору кивнул, после чего лёг на свою кровать. Кенске всё это время сидел на стуле. — Если хочешь, Кенске-кун, я могу тебе постелить, а если хочешь — можешь спать со мной на одной кровати. Кенске запнулся, сердце очень волнительно и романтически забилось в груди. — Кенске-кун, — взглянул на него Каору, — у тебя есть девушка? — Нет… — он чувствовал, как краска разливается по лицу, лохматый гик смущается, словно совсем малолетний… Должно быть сейчас россыпь его веснушек тонула среди румянца. — Постоянной девушки у меня не было, — добавил Кенске. — Если хочешь, Айда Кенске-кун, я — по крайней мере на эту ночь — могу тебе стать самой лучшей девушкой в твоей жизни. Как видно, Каору не страдал излишней скромностью и мог очень уверенно себя подать. Сам Кенске сейчас почувствовал глубокую зависть перед такой уверенностью в себе. Каору лежал в кровати, белокожий обладатель гладких пепельных волос казался таким мягким, словно он был частью постельной принадлежности. В которую Кенске мог завернуться. А Каору обнял сейчас подушку, так соблазнительно… — Хорошо, я попробую, — Кенске очень быстро поддался на этот соблазн [3]. Как вы обратили внимание, все эти события происходят в спальной комнате персонажей. Я специально всё это так подобрал — толкание речей на поле боя подразумевает уже сложившуюся эмоциональную возбуждённость, где сами по себе эти речи скорее только разжигают уже имеющиеся в душе фитиль, нежели отдают личность во власть харизматичного говоруна. Тут нужна личная и персональная обработка. В первом случае фигурирует дополнительная реальность, во втором случае — намеренно постановочный балаган, в третьем случае всё представляется чем-то типичным, но при этом напрягающим — комната Каору, канонически, очень маленькая [2]. Я думаю, подавляющее большинство людей испытало бы отвращение к подобной каморке, и при этом Каору, при его связях легко мог бы обрести себе куда более просторную квартиру.       Всё это сопровождается сексуальным подтекстом — в первом случае показана зависимость женской психики от доминирующего альфа-самца. У меня сложилось впечатление, что Льюис ассоциировал главного героя с собой и лил себе на душу фансервис, он воображал, как сам выглядит в глазах экзальтированной барышни, которую он даже лишил субъектности, в рамках этой сцены (чего нельзя сказать по отношению к Маргарите и Кенске). Во втором случае интимная обстановка создаёт намёк на возможность сексуальных отношений, которая, однако, отвергается — Воланда это не интересует (Маргарита этого не ожидала). В случае Каору всё дошло до этого и что очень важно, эта сцена отсылает к сцене первого секса Каору и Синдзи в моём фанфике. Каору до этого уже соблазнил Синдзи у себя в комнате и теперь обратил в свою веру уже их сослуживца и друга — Кенске. Эта однообразность его действиях сама по себе наводит на подозрение.