Как не писать идиотский сюжет и иные советы

      В одной из прошлых частей я обратил внимание, что не могу считать Сузаку нормальным предателем, ибо отца он убил и решил встать на сторону Британии в восемь лет. Это возраст, рассуждал я, ниже уровня ответственности. Я думаю, у моих читателей возникли вопросы, в каких обстоятельствах персонажа можно считать несущим ответственность? Общая формула ответственности тут такая — персонаж осознаёт последствия своих действий и может от них воздержаться. Ещё более сложный момент это формула вины персонажа — общая формула тут такая: персонаж несёт ответственность за свои поступки в том случае, если у него есть намеренность и он может предвидеть последствия своих действий или бездействий. Например, некий курильщик идёт по улице и курит; рядом нет никаких предупреждающих знаков, запрещающих курение, никаких намёков на негативные последствия броска окурка. Курильщик бросает окурок, оказывается, что тут разлито какое-то горючее топливо — в результате происходит возгорание и взрыв, который убивает много народа. Есть ли в действиях курильщика состав преступление? Нет — состава преступления нет — потому что тут нет двух главных элементов: наличие намеренности и возможности предвидеть последствия своих действий. Обращу внимание, что отсутствие намеренности само по себе не гарантирует отсутствия вины: если за персонажем был долг вести себя определённым образом, он этого не сделал, то ответственность лежит на нём. В таком случае его действия считаются халатностью или преступной неосмотрительностью. Например, если некий персонаж решает ради забавы пострелять в небо из автомата, пуля-дура случайно попадает в прохожего, то даже без наличия умысла стрелять по людям, такие действия возлагают вину на персонажа — ведь он должен был предвидеть, что его пули могут попасть в случайных прохожих. Таким образом основная формула вины вращается вокруг двух критериев — это намеренность и обязанность предвидеть последствия своих действий или бездействий.       В области реальной юриспруденции все эти концепции могут очень широко и вольно трактоваться, в зависимости от местной традиции и эпохи. Помните, как двух студентов осудили на реальные строгие сроки за то, что дети увидели, как они занимаются сексом на подоконнике? Так вот — суд составил им вину не за то, конечно, что дети увидели их на подоконнике, а за то, что когда эти два любовника осознали, что на них смотрят дети, они сразу не ушли с балкона, начали что-то там детям махать, короче говоря задержались. Тот факт, что они сразу не убрали с подоконника, суд расценил как намеренные развратные (без)действия по отношению к несовершеннолетним. Ведь если вас увидели просто случайно, решил суд, то вы были обязаны убраться с детских глаз как можно дальше от подоконника и не привлекать внимание детей к себе. Если вы выбрали противоположную опцию действий, то вы виноваты в попытке развратных действий по отношению к этим детям. С точки зрения простого обывателя — это абсурд, потому что с точки зрения простого обывателя злой умысел, это нечто, что должно быть выношено в голове и обдумано, осознанно самим преступником как преступление. Но, как видите, суд запросто может решить иначе. Суд запросто может решить, что вы должны сразу за несколько секунд обдумать все варианты, осознать всю неправомерность последствий одних вариантов и всю правомерность других вариантов. Другой пример — это размещение в сети экстремистского контента: в России многие пользователи могут распространять в интернете контент, который власти признали экстремистским, но пользователи об этом не знают. Если вы не знали, что контент был экстремистским, то это незнание не освобождает вас от ответственности — с точки зрения суда, вы должны, по мнению суда, регулярно следить за списком экстремистского контента и отслеживать новые поступающие пункты: даже если у вас не было умысла продвигать экстремизм, то считается, раз вы без должностного пиетета отнеслись к распространению некого контента, то вы виноваты, если он вдруг окажется внесённым в список экстремистских материалов. Например, песни группы «Мать Сыра Земля» считаются экстремизмом — если пользователь об этом не знал, если он просто решил дать ссылку на эти трэш-песни, то суд запросто может приравнять это к осознанному распространению какой-нибудь «Моей борьбы» (с осознанным призывом следовать идеям австрийского художника).       Можно ещё вспомнить такую сложность, как превышение мер допустимой самообороны. Если на вас идёт человек с ножом, вы можете, по закону, нанести ему травмы, которые будут несовместимы с его жизнью, но суд будет тщательно разнюхивать, действительно ли вы осознавали, насколько велика опасность? Скажем, если на вас идёт человек с ножом — у вас в руках ружье — вы должны сперва припугнуть этого человека. Если тот, кто пытался вас убить, увидел у вас ружьё, испугался, побежал прочь — вы не имеете никакого права стрелять ему в спину. Если вы в этот момент пальнули ему в спину, то суд признает вас виновным в убийстве того, кто предварительно хотел вас убить. Отправит вас за решётку. Вы превысили меры необходимой самообороны в момент, когда этот человек дал дёру. Вот если бы он увидел ваше ружье и всё равно бы пошёл на вас с ножом, тогда, да, тогда вы могли бы выбить ему мозги — тогда суд, согласно теории, признал бы вас невиновным. Да и то не факт — прокурор мог бы настаивать на том, что вы превысили меры необходимой самообороны по той причине, что сперва не выстрели ему в ногу. Адвокат мог бы делать ссылки на ваш допрос, когда вы говорили о том, что страшно испугались. Если вы скажете полицейским на допросе, что вы защищали свою жизнь, но при этом не были напуганы, могли здраво рассуждать, то тогда суд может, опять же, отправить вас за решётку, решив, что вы были в состоянии осознать, что нужно стрелять преступнику сперва в ногу. Потом — в голову. Да и зачем в голову? Могли бы, скажет суд, выстрелить в ногу, а потом убежать сами — подстреленный ведь за вами погнаться не мог с ножом? Это что касается российских судов и их специфики — так в целом, если брать опыт мировой юриспруденции, то там можно найти гигантские, неисчерпаемые сводки юридических баталий, вокруг применения понятий вины и предусмотрительности, адекватности и вменяемости. Я не буду углубляться в эту тему, чтобы не располнять статью всяческими любопытными примерами и казусами, так как меня больше интересует понятие вины в фактическом смысле этого слова. Я тут только скажу, что если пуститься в обратную крайность — упростить законы (то есть расширить свободу их толкований на местах) и дать адвокатуре широкие права, то, с большой степенью вероятности, многие преступники будут уходить от ответственности по той причине, что прокуроры не смогут доказать, что их подсудимый (не) является верблюдом. Тут можно вспомнить, что Столыпину потребовалось вводить военные суды для того, чтобы найти управу на революционеров и бунтовщиков — ибо гражданские суды с сильной адвокатурой (в поздней царской России была сильная адвокатура, в дальнейшем уничтоженная большевиками), которая состояла главным образом из интеллигенции, сочувствовала тем самым бунтовщикам и революционерам — даже тем, кто использовал откровенно преступные методы.       Можно ещё вспомнить вот такое преступление в лагере девочек-скаутов в штате Оклахома. Рано утром 13 июня 1977 года одна из вожатых обнаружила трупы трёх девочек — восьми, девяти и десяти лет, все они подверглись сексуализированному насилию перед смертью. Подозреваемый — насильник, садист, мраккультист Джин Харт из племени чероки — он уже ранее был судим за околоритуальное изнасилование двух беременных женщин, сейчас сбежал из тюрьмы, где работал фотографом. На месте происшествия были обнаружены следы генетического материала, которые, однако не могли напрямую указать на него, но говорили о близком сходстве с подозреваемым, и была найдена фотография, которая могла находиться только в коллекции Харта. Когда его всё-таки выловили, суд не смог доказать его причастность к преступлению — так как прямых улик не было, обвинение взывало к здравому смыслу — как такие косвенные улики могли совпасть на месте преступления, чтобы указывать одновременно на личность человека, который ранее уже показал себя как чудовищный преступник? Но на суд оказывала давление общественность — индейцы в силу группового фаворитизма начали защищать «своего» и утверждать, что его подставила коварная белая полиция. Хотя самого Харта приговорили к пожизненному за побег, доказать его вину за это преступление, не удалось (вскоре Харт скончался, так что — концы в воду).       Ещё можно вспомнить устаревшую концепцию — если не ошибаюсь — она называлась где-то так — концепция составного доказательства. Согласно этой теории доказательства «дыма без огня не бывает» — следовательно, даже самые косвенные и сомнительные улики и показания, если их собрать в большом количестве, могут быть истолкованы в одно сильное доказательство. Если у некого человека плохая репутация в народе, то достаточно собрать большое количество ненадёжных свидетельств, собранных по слухам, чтобы утверждает, что этот человек виновен.       Как видите, мы тут наблюдаем два полюса: на одном полюсе государство с сильным обвинительным аппаратом, где невозможно доказать, что вы не верблюд. На другой стороне — горизонтальная связь с сильной независимой адвокатурой и сильным гражданским обществом, где может быть невозможно доказать, что верблюд — это верблюд (особенно, если это гражданское общество расколото по тем или иным фронтам).       В своё время я обращал внимание, что конфликт между Сузаку и Лелушем, возникший на почве гибели Юфимии, по сути является суррогатом реального сюжетно значимого конфликта. Лелуш не хотел заставлять Юфимию совершать расстрел мирных японцев — это сценарист так удачно устроил, что у принца вышел из-под контроля глаз гипножабы. Сузаку подумал, что Лелуш сделал это намеренно. А в дальнейшем тот же Сузаку, несущий на себе бомбу, находясь под воздействием гипноза со стороны Лелуша, уронил эту бомбу на Токио. При этом, опять же, Лелуш не виноват — он просто повелел Сузаку выжить. Так уж вышло, что Сузаку осознал, что единственный способ выжить в данной конкретной ситуации, это сбросить бомбу — в дальнейшем у него в сознании сработала вложенная гипнотическая программа. Как не трудно заметить, вся эта гиассовщина построена на том, что поступки Сузаку и Лелуша привели к гибели огромного количества невинных людей — но вся ситуация так вставлена, что персонажи фактически в этом не виноваты: что-то очень удачно для сценариста пошло не так, что-то очень удачно куда-то не туда прилетело… Лелушу можно поставить в вину то, что он должен был поинтересоваться у С.С. — а не может ли моя способность выйти из-под контроля или задаться? А Сузаку можно обвинить в том, что бомба была установлена на его мех согласно его воле, в силу его взаимоотношений с какими-то мутными личностями. Но в обоих случаях нет прямого умысла и в обоих случаях у персонажей нет возможности до конца осознать негативные последствия этих своих действий. Лелуш не знает до конца, как работает гиасс, сама С.С. постоянно прячет язык в жопе. Сузаку — как кажется, просто наивный дурачок-простачёк и вообще, как вы понимаете, ему там всего шестнадцать-восемнадцать лет, его легко могут водить за нос всякие мутные личности.       Другие примеры злой сценарной гиассовщины — это ремейк «Евангелиона» и ремейк «Грендайзера» (2024). Там в вину протагонистам ставят то, что их шайтан-машины вышли из-под контроля, хотя они не могли это предвидеть. Я даже разбирал, есть ли состав преступления в действиях Синдзи в недо-Третьем Ударе? [1] В результате перешёл к выводу, что его нет ни по части намеренности своих действий, ни по части возможности предвидеть негативные последствия своих действий — всё, что можно предъявить Синдзи, так эту фразу: «Плевать, что будет с миром! Аянами я верну!» — однако в сюжете нет ни одного обстоятельства, которое указывало бы на то, что Синдзи реально осознавал последствия своих действий. Данная фраза по сути оказывается сказанной в сердцах, а фразы, сказанные в сердцах, состава преступления не образуют — иначе так каждого можно было запереть за решётку просто, если он скажет «Ну я тебя в порошок сотру!» А что? Вполне себе прилюдно озвученная угроза убийства. В случае с «Грендайзером» всё ещё хуже — там одна из персонажей, принцесса Рубина, прекрасно осознаёт, что Дюк Флид ни в чём не виноват. Но из ревности — из-за того, что он выбрал её сестру вместо неё себе в жёны — Рубина аж прямо хочет уничтожить Дюка как личность. С помощью высоких технологий, она меняет свою внешность, принимает облик той сестры, после чего от её имени заключает брак с Дюком — и только потом принимает свой настоящий облик, чтобы обвинять кавалера в измене. Я называю всё это гиассовщиной по той причине, что здесь присутствует один и тот же приём — нагнетать драму и нагнетать страсти из-за того, что персонаж оказывается в чём-то виноват, но при этом не полностью или вообще не виноват. Это — элементарная ситуация, на примере которой можно показать теорию и практику признания вины. Разумеется, всевозможные судебные баталии могут быть сколько угодно сложными и заковыристым, не говоря уже о политической ангажированности.       Нужно различить фактическую вину и чувство вины. Представим такую ситуацию. Полицейский имеет право открывать огонь на поражение, если видит угрозу для своей жизни. Полицейский взял на прицел подозреваемого, подозреваемый вытащил игрушечный пистолет — имеет ли право полицейский застрелить его? Да — имеет, в данный момент полицейский никак не может отличить игрушечный пистолет от настоящего пистолета, и полицейский, исходя из соображений защиты своей жизни, должен думать так, что этот пистолет настоящий. Когда в дальнейшем оказывается, что пистолет игрушечный, можно ли обвинить полицейского в том, что он превысил меры необходимой самообороны? Нет, нельзя, потому что у него не было фактической возможности отличить игрушечный пистолет от настоящего пистолета. Может ли полицейские испытывать субъективное чувство вины за то, что по сути, как оказалось, он убил безоружного? Может — как факт — потому что это иррациональное чувство, но если оно возникает по иррациональной причине, то это чувство нужно как-то подавить и с ним нужно бороться — его нельзя воспринимать всерьёз и ему нельзя следовать. Таким образом, хотя полицейский фактически застрелил безоружного человека, полицейского нельзя признавать в этом виновным с фактической точки зрения.       Конечно, возникает вопрос, насколько персонаж может в долгосрочной перспективе предвидеть последствия своих действий и наступление всевозможных негативных последствий? Можно ли наградить Николая II медалью за организацию Октябрьской революции и можно ли обвинить Ленина в том, что он положил бомбу под СССР, когда разделил её регионы по национальному признаку? Я, думаю, нет — чтобы считать персонажа несущим ответственность за последствия своих действий, нужно, чтобы эти действия могли осознаваться им в рамках какой-то ближайшей перспективы, иначе так можно обвинить кого угодно в чём угодно. Вы наступили на бабочку? Так в результате президент сменился!       Ещё можно рассмотреть такую проблему понятия вины, как концепцию ритуальной вины. Разнообразные ритуальные культы могут рассматривать вину как нечто коллективное и как нечто, что может передаваться на целые поколения вперёд, другим индивидуумам. Можно вспомнить обряд козла отпущения, когда вина за разнообразные грехи и прегрешения всего общества перекладывается на бедное животное и оно изгоняется из стана. Можно вспомнить представление о том, что евреи как народ несут коллективную ответственность за убийство Иисуса из Назарета. Можно вспомнить представление царебожников о том, что весь русский народ несёт ответственность за смерть семьи Николая II. Как видите, в отличие от здравого смысла, всевозможные религиозные культы могут утверждать, что вина — это некая объективная ритуальная субстанция, которую можно взять от одного человека и положить на другого человека по прихоти религиозного мыслителя. Прямо как мы могли бы снять шапку с головы одного человека и поместить её на голову другого человека. На этом построен принцип католической индульгенции — например, если человек нагрешил на десть лет мук в Чистилище, то его можно избавить от этих мук, если переложить на его карму добрые поступки святых — благодаря этому за чужие добрые поступки улучшается карма грешника в Чистилище. Наконец само приношение Иисуса в жертву Яхве рассматривается в рамках ортодоксии, как «он взял на себя грехи человечества» — взял на себя грехи буквально как некую ритуальную субстанцию, как если бы снял шапку с головы каждого и поместил на свою голову. Лично я рассматриваю подобные представления, согласно которому поступок одного субъекта можно взять и переложить в руки другого субъекта, как бред, основанный на расстройстве абстрактного мышления: да, благодаря абстрактному мышлению мы можем как бы рассматривать поступки одного человека отдельно от его собственной персоны, хотя в реальности конкретные поступки совершают конкретные люди — ритуальное мышление идёт ещё дальше, предлагая, что поступок — это некая объективная величина, как шапка, которая может быть отделена от субъекта фактически и перемещена в пользу или во вред другого субъекта. Так работает католическая сокровищница добрых дел — если некий святой совершил больше добрых поступков, чем ему нужно для спасения его души, то он может передать излишние добрые поступки на счёт другого человека, так как мы сегодня можем переводить деньги с одного банковского счёта на другой банковский счёт. Таков механизм католической индульгенции, как я уже говорил выше, и он почему-то стал менее популярен после того, как индульгенции запретили давать за деньги (торговля ими за деньги абсолютно уничтожала репутацию католической церкви). В целом в рамках религиозно-ритуального сеттинга, где его законы реально объективны, а не являются вымыслом верующих, может твориться абсолютно любая дичь с передачей и переливанием чужой негативной или позитивной кармы. Если довести эту картину до логического конца, то получится картина космического ужаса, построенная по принципу механистического идеализма: в этой картине мира сколько угодно величайший и ужасный грешник может считаться невинным и праведным просто по той причине, что ему вовремя волшебным ритуалом обнулили карму (он заплатил бабки специальным священникам, у которых есть доступ к сокровищнице добрых дел). В свою очередь сколько угодно благочестивый праведник может считаться сколько угодно чудовищным грешником по той причине, что именно на его счёт перелили карму грешника, либо с его счёта тупо технически сняли все очки добрых дел. Можно даже придумать сеттинг, где люди будут охотиться друг на друга с целью заполучить себе очки благочестивой кармы, так как в глазах мироздания именно техническое обладанием оными будет считаться мерой их праведности и порочности.       Вернёмся теперь к реальным понятиям о вине. Тут мы должны рассмотреть проблему вменяемости. Именно такой пунктик как вменяемость, определяет, могло ли данное лицо в моменте осознать общественно опасный характер своих действий и воздержаться от них? Если говорить о судебной практике, то судебная практика обычно исходит из следующего: если некое злодеяние было совершено в невменяемом состоянии, то должны быть доказательства того, что лицо не совершало их осмысленно. Проще говоря, психа просто поймать. Если псих кого-то тюкнул топориком по башке, то псих не понимает, что он сделал — следовательно наш псих не будет прятать труп. Псих продолжит бегать голышом по улице и тюкать по головам прохожих своим топориком, пока его не обезвредят и не увезут в дурку. В таком случае он считается не несущим ответственность за свои поступки, так как сама его психика в данный момент не находилась в адекватном состоянии. Ну, вот свежий пример — в одном из домов на улице Ульяновых в Уфе в начале октября 2025 года 34-летний мужчина выбросил из окна свою малолетнюю дочь, попутно выкинул туда же вещи и вообще разгромил квартиру. Лечился у психиатра 15 лет назад. На момент совершения преступления мужчина не наблюдался у специалиста, но мог обращаться в хозрасчетные клиники. Со слов соседей, фигурант злоупотреблял алкоголем. На суде вёл себя неадекватно: корчил рожи, показывал присутствующим средний палец и делал другие нездоровые движения. В результате — отправлен в дурдом. [2]       Если вас интересует, в чём принципиальная разница между тюремным заключением и принудительным лечением, то она в том, что тюремный срок всегда даётся на какое-то конкретное время — в то время как принудительное лечение может продлеваться сколько угодно, по усмотрению психиатров. Когда речь идёт про буйных психов, которые кого-то особенно зверски убили, то тут их могут держать хоть всю жизнь взаперти, потому что не найдётся врач, который взял бы на себя ответственность отпустить такого на свободу. Помню, время от времени возникают слухи о том, что выпустят из дурки маньяка-людоеда Спесивцева, которого в своё время признали как раз невменяемым и направили на принудительное лечение. А вот его матушку признали осознанной соучастницей и она даже уже отбыла свой срок.       Так, я сейчас обрисую такой вопрос, что значит преступление в состоянии аффекта? Оно может классифицироваться как состояние невменяемости. Это чрезвычайно сильное и кратковременное эмоциональное возбуждение, вспышка таких эмоций, как страх, гнев, ярость, отчаяние, бурно протекающее. Состояние аффекта может возникнуть без предварительных проблем с психикой. Чтобы суд признал лицо невинным, необходимо, чтобы была уставлена причинно-следственная картина событий: было ясно, что вызвало аффект, сколько он длился, должны быть известны доказательства в его пользу. Если говорить о судах, то был вот такой наглядный прецедент — 15 марта 1921 года в Берлине был убит один из бывших лидеров партии младотурок «Единение и прогресс» Талаат-паша, бывший вдохновителем и организатором геноцида армянского населения Османской империи. Его застрелил армянин Согомон Тейлирян, оправданный затем судом присяжных. Утром 15 марта они встретились лицом к лицу у дома №4 по Гарденберг-штрассе, и Тейлирян в присутствии очевидцев произвёл несколько выстрелов. Тейлиряна арестовали. Состоявшийся в июне 1921 года в Берлине суд присяжных оправдал убийцу, решив, что он действовал в состоянии аффекта. Сдаётся мне, едва ли состояние аффекта тут реально было, просто присяжные прибегли к этой концепции, чтобы оправдать беззаконное убийство, совершённое, однако, из моральных соображений. Как ни как речь шла об организаторе геноцида целого народа.       Если говорить о художественных произведениях и аффектах, то можно вспомнить Позднышева из «Крейцеровой сонаты» — в рамках самой истории его признали невменяемым, то есть убившим жену в состоянии аффекта, да ещё с прибакой: «муж защищал свою честь». Как видите, когда дело касается признания состояния аффекта, то в дело вступает мораль судий и присяжных — какой повод они сочтут оправданным для того, чтобы наступил тот самый аффект. Если бы Позднышева судили в каким-нибудь хирейхе, где куколдизм возведён в ранг партийной доктрины, то его едва ли признали невиновным за убийство женщины из-за то, что она спала с кем-то ещё — вспышку ярости признали бы отягчающим обстоятельством, так как, согласно хирейховской морали, человек обязан следить за «тьмой, что предшествует». Аналогично, будет ли алкогольное опьянение считаться отягчающим или смягчающим обстоятельством во многом зависит от морали судей, прокуроров и присяжных.       Если вам интересно, как я показал убийство в состоянии аффекта. Тодзи Судзухара очень любит свою семью, особенно женскую часть, особенно свою невесту и младшую сестру. Тодзи прямо дико психологически накрывает, когда им что-то угрожает. Когда дело касается защиты женщин из его семьи, то парень теряет рассудок и рациональность. В один момент Сакура, младшая Тодзи, погибает, подвергается неудачному воскрешению и возвращается к жизни в качестве мерзкого монстра. Тодзи всё равно собирается за ней ухаживать в таком виде, в тайне от отца, так как последний вряд ли будет видеть свою дочь в облике этого отвратительного, неразумного существа. Когда папа вдруг внезапно видит это, он начинает поднимать тревогу. Что делает Тодзи?

***

Когда Кенске очутился на месте, то самые страшные догадки сбылись. На пороге стоял жутко выглядящий Тодзи в своём помятом спортивном костюме. Он выглядел очень измождённым, с покрасневшими от недавних слёз щеками. — Привет, — Кенске было как-то неудобно об этом говорить. — Ты как? — Так… — дрожащим голосом произнёс Тодзи, отходя в сторону. Кенске прошёл в прихожую. Тодзи вынул из кармана забинтованную кисть и закрыл дверь. — Что это? Сакура… то есть то существо, оно кусало тебя? — Сакура больше не узнаёт никого из нас, — Тодзи облокотился плечом на дверь. Он ещё сильнее заплакал, закрыв лицо рукой. — Дерьмо, Тодзи! Да это же не Сакура! — Кенске испугался и теперь на эмоциях прямо высказал об этом. Его друг утёр слёзы — он попробовал успокоиться, но не смог взять себя в руки. — Ты прав! Это не Сакура! Я только сейчас это понял! — Но хорошо, что ты, наконец, понял! Это как зомби, это монстр — это больше не Сакура! У этого монстра больше нет её личности! — Кенске несколько обрадовался. Теперь разум Тодзи прояснился, решил он — значит, он положит конец этой затянувшейся драме. — Сейчас нужно будет позвать Синдзи! У него там некоторые проблемы, но… — Проблемы у меня, — перебил Тодзи. — Я знаю, я знаю, друг, но мы их решим!..— уверенно заявил Кенске. Тодзи покачал головой, смотря куда-то вдаль коридора. — Синдзи вернёт эту штуку обратно в прах и всё станет о`кей! — Нет, не станет, Кенске, — покачал головой Тодзи, красный, ужасно нервный, — теперь о`кей никогда не будет. — Слушай, Тодзи, ты просто не смог опустить её! А мёртвых надо отпускать! Синдзи оказался не в силах… — Я убил своего отца! — перебил Тодзи. Кенске оторопел. Да, всё встало на свои места. Вот почему Тодзи ответил с телефона отца! Дела оказались гораздо хуже, чем были и чем он мог подумать. — Что?! Как?! Зачем?! Тодзи указал на ботинки, принадлежащие его отцу. Они стояли в прихожей. — Он рано пришёл сегодня. Не позвонил заранее. Он увидел Сакуру. Ей нужна была вода… Я мыл её… Я начал ему всё объяснять… — Тодзи сдвинулся с места и направился к концу коридора. Кенске последовал за ним, не снимая обуви и куртки. Он хорошо помнил схему этой съёмной квартиры — Тодзи открыл дверь и Кенске вздрогнул. Монстр, которым стала младшая сестра его друга, предстал перед ним во всей своей мерзости. Химера раздулась. — Отец подумал, что Сакура меня убьёт, — Тодзи указал на окровавленный кинжал Лемуров, валявшийся возле конечности Сакуры. — Он хотел убить её… Тогда я понял, — Тодзи осторожно шагнул за порог, жестом приказав Кенске стоять на месте. Сам Кенске заметил, как возле тёмно-зелёной чешуйчатой туши, покрытой бутонами роз, шевельнулись тонкие отростки, похожие на лозы. Они словно змеи поползли по полу к порогу. — Стой тут. Оно реагирует на звук и движения. — Ты куда? — тихо спросил Кенске. — Сейчас, погоди… — Тодзи уже скрылся за дверьми комнаты. Впрочем, он быстро появился вновь. Он даже не взглянул на чудовище, некогда бывшее его младшей сестрой. Сакура же всё активней шевелила конечностями. Она стала значительно крупнее, чем была раньше, и это не позволяло ей передвигаться на столь слабых конечностях. — А где труп… твоего отца? — Кенске спросил только для того, чтобы поручить ответ на свою страшную догадку. — Она его сожрала — потому-то так раздулась, — пояснл Тодзи. — Вот, — парень протянул другу тетрадку, — это мой дневник. Я записал в нём всё, что случилось. Передай это Хикари. Это моя последняя просьба… — Последняя? — Кенске взял в руки тетрадку. Тодзи начал расстëгивать молнию спортивного костюма. — Я хочу, чтобы она знала, какой ужас случился со мной… Никто бы такого не вынес! Чтобы она не считала меня слабаком! — Тодзи скинул верхнюю одежду и обнажился по пояс. Он бросил одежду перед собой, чем привлёк Сакуру. Она сразу же схватила этот предмет лозами. Видя, какие острые колючки выросли на её своего рода щупальцах, Кенске понял, что собирается сделать его обезумевший друг… Всё просто: появился отец, напал на Сакуру, Тодзи поразил отца кинжалом, осознал, что натворил, посчитал себя виноватым и пожелал избавить себя от этого кошмара! — Нет! — Кенске отбросил назад тетрадку и вцепился в Тодзи. Он обнаружил в себе ярое желание помешать другу. Кенске испытал в себе огромное желание спасти его. Плевать, что Тодзи убил отца! — Я не дам скормить тебя этой ёбаной срани! Среагировав на его крик, Сакура выбросила дюжину конечности-лозы и обхватила им Тодзи. Несколько лоз схватили и Кенске! — «Похоже, заклятие, которое держало эту тварь во сне, закончилось, либо Сакура отведала мясо человека и теперь нападает на людей!» Их шипы вонзились в кожу Тодзи, парень прокричал от боли. Почувствовав кровь, Сакура сразу поняла, что имеет дело с чем-то съедобным. Химера с радостью потянула своего брата на себя, попутно выпуская новые и новые лозы. — Опусти меня, Кенске! Оно тебя тоже сожрёт! — прокричал Тодзи. — Не отпущу! — Кенске со всей силы потянул полубезумного друга на себя. — Я не дам тебе умереть, Тодзи! Тодзи сжал зубы, его растягивали, шипы резали его голый торс, шею и руки. Одна лоза обвилась вокруг головы, вонзив шипы в лоб, виски и затылок. Кенске тоже досталось — его схваченную кисть пронзили шипы. Но ради друга он был готов и терпеть боль, и со всей силы оттаскивать его от смерти. Благо зимняя куртка спасала от шипов в других местах. Кенске пытался перетащить друга в безопасное место — увы, он не мог схватить кинжал Лемуров, он не мог схватить оружие Йит, иначе надо было бы отпустить Тодзи. — Идиот! Я больше не хочу жить! Я не достоин жить! — завопил Тодзи. — Идиот ты, блядь! Ты мне живым нужен! — прокричал Кенске. Видя, что друг не собирается отпускать его, Тодзи сам откинул Кенске от себя и бросился к Сакуре. Настолько сильной была боль от убийства отца! — Нет! — напуганный, Кенске едва не упал на пол от толчка Тодзи. Сакура всеми лозами захватила брата. Он в свою очередь как бы обнял её. Кенске завертел головой, пытаясь что-то придумать… Кинжал Лемуров, которым Тодзи убил своего отца, лежал слишком близко к Сакуре — если попытаться схватить его, то та в свою очередь сильнее вцепится. Тут Кенске увидел комнату Тодзи. Бросился туда, вспомнив про электрошокер и прочие средства защиты. Среди всего, он схватил плотные рукавицы и быстро надел, вспомнил про припрятанный топорик (который как-то показывал ему Тодзи) и вооружился к этому всему электрошокером. Оружие Йит было бы слишком опасным для Тодзи. Вместе с этим Кенске кинулся спасать друга… Сакура начала утробно реветь, когда Кенске ткнул её включённым электрошокером. Всё-таки эта штука сработала. Бутоны раскрылись, хищно защёлкав острыми зубами. Она вытянула их на стеблях, пытаясь кусать напавшего. Попутно ревя от боли, химера попыталась отползти, но её раздутое тело не дало ей толком сдвинутся с места, как бы она не отталкивалась от пола конечностями. Тогда Сакура приоткрыла ещё шире свою основную зубастую пасть. Оттуда вырвался очень жгучий, кислотный смрад. В тёмно-зелёной массе показалось мокрое раскисшее мясо. Сакура стала его вываливать наружу, одновременно с этим бросив в бой все лозы. Весь ободранный и окровавленный, Тодзи всё же освобождён от этой хватки. Кенске активней заработал топором. К счастью, плотные штаны, перчатки и куртку шипы лоз и зубы бутонов не брали. Парень ловко отрубил несколько лоз, размозжил несколько бутонов, оставил пару глубоких ран от лезвия топора на теле монстра и ещё раз ударил Сакуру электрошокером. В ответ та в слепую обхватила руку и ствол этого оружия. Пока его друг бился с его сестрой, Тодзи, весь охваченный болью, облокотился на стену. На его глаза попался кинжал Лемуров, тот самый, которым он заколол родного отца. — Получи, хуйня ебаная! — Кенске в ярости ударил лезвием топора по схватившим его лозам. Он срубил порядочное их количество. Остальные оказались следом перерублены острым ножом. Кенске повернул голову и увидел Тодзи, схватившего это оружие. На него было едва ли менее страшно смотреть, чем на чудовище — Тодзи словно закутали в колючую проволоку и размотали. Выше пояса на нём практически не осталось живого места. — Беги! — Тодзи махнул перед ним кинжалом, заставив Кенске отшатнуться. — Идиот, блядь, я тебя спасаю! Не махай этой хуйнёй! — покричал Кенске, и ударил Сакуру топором в ответ на новую попытку атаковать бутонами. Она ещё сильнее взвыла. Кенске испытал боль в носу от едкого запаха — так вонял желудочный сок монстра. — Не надо меня спасать! Я хочу умереть! Я не хочу, чтобы ты умер, Кенске! — Тодзи взял кинжал по-другому. Похоже, он собрался вонзить его в себя. Чтобы остановить его, Кенске вытащил топор из Сакуры и ударил им по руке парня — чтоб наверняка выбить оружие. Тодзи вскрикнул от боли, отскочив назад. Ему это удалось сделать — окровавленный кинжал выпал вместе с двумя фалангами отсечённых пальцев. Ещё один палец повис на куске коже. Болевой шок затормозил прижатого к стене Тодзи — он встал как вкопанный. Быстро сообразив, что друга надо оттащить любой ценой, Кенске со всей силы вонзил топор в кричащую Сакуру, оставив его в ней, свободной рукой взял Тодзи за здоровую руку и со всей силы кинулся к двери. Ему удалось оттянуть друга за порог — благо тот потерял всякую вменяемость и не сопротивлялся. Израненная же Сакура с силой исторгла из себя изъеденный желудочным соком труп, лишённый кожи. Его глаза уже растворены в нём, от волос не осталось и следа. Словом, узнать господина Судзухару было нельзя. Выплюнув труп своего отца, Сакура изрядно убавила в размере. Похоже, она подобно змее растягивалась, когда за один присест заглатывала крупную добычу и лишалась возможности двигаться. После этого она сбежала подальше от места, где ей причинили боль. Там она жалобно завыла, вытаскивая из себя топор. — Бля… — Кенске захлопнул двери и прижался к ней спиной. — Ёбушки блядские!.. Переводя дух, он поглядел на Тодзи. Истекая кровью и пачкая ею стену, друг сполз у двери. Отцеубийца часто и напряжённо моргал. С его рассечённого лба текла кровь, часто попадая в глаза. Он весь сжался, прижимая к себе руку с повреждёнными пальцами. — Что я наделал?! Что я наделал?! Что я наделал?! Как мне больно! Кенске даже пожалел, что пошёл на такие меры. Но времени тогда раздумывать не было. Он спас друга, хотя как тот теперь вообще будет жить после такого? Может и правду стоило его бросить на съедение сестре? Кенске одёрнул себя от таких мыслей. Он не мог бросить друга — как бы тому теперь не пришлось. Нужно было что-то делать сейчас. Сбросив искусанные рукавицы, с торчащими из них обломанными шипами, Кенске достал телефон, дрожащей от напряжения рукой, и начал выбирать номер…

***

      В первой редакции моего фанфика убийство отца было показано в кадре, но я решил по итогу набросать тут недосказанности и показать ситуацию как рассказ Тодзи, а потом — все итоги этого действия. Так мне показалось сделать это более интригующим и неожиданным поворотом. В данный момент Тодзи дошёл до самой финальной точки своего духовного краха — и пытается совершить самоубийство, невзирая на протесты своего лучшего друга. Когда Кенске изо всех сил спасает его, я показал силу их дружбы. Тодзи второй раз переживается состояние аффекта, когда Кенске отрубает ему часть пальцев, чтобы на этот раз не дать другу убить себя. Я до этого очень подробно прописывал всю эту сюжетную линию — я планомерно вёл Тодзи к состоянию полного ментального краха, а также выделил такую черту его характера, как резкая неадекватность и агрессия, когда дело касается защиты его семьи, особенно сестры и невесты. В дальнейшем, никто из друзей Тодзи не говорил ему, что он виноват, и его пытались заверить, что Тодзи не владел собой и ни в чём не виноват.