океаны на потолке, камни в сердце

Содержание кислорода в воздухе, которым мы дышим — ничтожный двадцать один процент. Содержание в этом воздухе азота составляет семьдесят восемь процентов и последний один остается на примесь остальных газов. У Изуку есть особенный пункт по поводу чисел. На его руке часы с электронным циферблатом, а в ладонях сжаты ручка и блокнот с цифрами. На самом деле, Деку понимал, что что-то не так. Все эти люди. Ходят туда-сюда, суетятся и раздражают. — Принимай таблетки, ешь по расписанию и, — врач смотрит с таким же скепсисом, как тогда, когда Изуку отчаянно доказывал, что упал случайно — не удержался. — Не выдергивай иголку. Еду медсестра принесла сразу же, как только доктор вышел из палаты. Тарелка с кашей и ломтик хлеба умостились рядом с вазой и прозвучал громкий дребезг: фарфоровый край коснулся прозрачного зеленого стекла. — Как поешь, примешь эти таблетки, — она положила их тоже рядом с цветами. Не дождавшись ответа, она укатила металлический разнос с такими же тарелками и негромко прикрыла за собой дверь. Когда приходят родители, он задает один единственный вопрос: «Когда меня отпустят?» Они оба пожимают плечами и сочувствующе улыбаются, достают пахнущие Новым Годом апельсины, которые не помогают при переломах, кстати. Мама порывается обнять, но передумывает, чтобы случайно не надавить на травмированную руку. — Знаешь, врачи сказали, что если бы ты был спортсменом, то с такой травмой ты бы не смог вернуться в спорт, — расплывчато говорит отец и поправляет край сползшего белого одеяла. Халаты на них — тоже белые. — Изуку, — мама берет его за здоровую руку и сжимает чуть крепче. — Все в порядке, — тихо шепчет он. — Я же жив. Скоро буду в норме, — швыряется он штампованными фразами, потому что не умеет по-другому: Изуку — это сдерживание эмоций и понимающий взгляд, хотя он никогда не умел поддерживать. Фразы «Все будет хорошо», «Все наладится», «Не переживай» — его точка максимума. У всех людей есть свой предел чувствительности, и Деку достиг своего. Но спустя две недели его выписывают и все налаживается: врач сделал вид, что он поверил в то, что падение и правда было случайностью и Изуку вовсе не самоубийца, родители вообще решили забыть про это: перелом, ну и перелом, кто руки не ломал-то. На самом деле, дома намного лучше, чем в больнице. На самом деле, здесь спокойнее. — А твой этот друг… Как там его? Киришима. Не гей? — Э? С чего ты взял? — Да странный он какой-то. Уши проколоты… — Это тоннели, пап, так модно, — перебил Изуку. — Волосы в красный покрасил, сам в красном ходит, татуировки на руках с цветами. Деку пожал плечами, мол, что здесь такого? Они в Питере, тут каких только личностей не встретишь. — Господи, Хисаши, двадцать первый век! Они все геи! — Что?! — на самом деле мама Изуку любит постебать своего мужа, нередко и на такие острые темы. — Инко, не мели ерунды. Мой сын — не гей! — Нашли тему, — мямлит Изуку, натягивая край рукава по самую пятерню. — Взрослые люди же. — Нет, ну, вот что мне прикажешь делать, когда ты приведешь в дом парня? Деку вздохнул: — Ладно. Я понял. Вы думаете, я гей? — Нет-нет, Изуку, — запротестовала мать и для убедительности покачала головой: на самом деле делала так всегда, когда лгала. Отец молчал. — Господи. — Ты же атеист! — заметила мать. — И гей! — добавил отец. — Я не гей! Неделю вокруг да около ходите! Сказал же, что не гей. Еще минут пять Деку доказывал, что не гей, приводил скупые аргументы, что ему вообще все равно и на мальчиков, и на девочек, и на все пестики-тычинки, но в итоге после: «Так не бывает, чтобы никто не нравился», замолчал. Родители тоже больше ничего не говорили. — Я пойду прогуляюсь. — Только не задерживайся слишком долго, — попросила мама. — Да. Спасибо за ужин.

***

Иногда разбавляемые осмотрами у врачей, прошли еще две недели. Изуку семнадцать и сейчас ему кажется, что он обожает все драматизировать. Он говорит: «Бога нет, идите нахер с этим», и ему плевать на сказанные, словно выплюнутые, в ответ слова: «Ты будешь гореть в Аду». Изуку семнадцать, он говнюк-одиннадцатиклассник почти что забивший на учебу, и он не собирается что-то менять (или же меняться). Деку просто не самый хороший парень. Деку просто принимает себя. На набережной на самом-то деле холодно, а на мосту дует ветер. Какой-то парень перелез через перрон и держится у самого края. «Наверное, спрыгнуть захотел», — думает Изуку. «Не важно», — быстро решает он не обращать никакого внимания на почти утопленника. Смерть, конечно же, не самую перспективную выбрал. «Отстойную», — хмыкает про себя Деку. Он поежился, когда ветер обдал морозом: зима скоро все-таки. Изуку натянул край воротника повыше, до подбородка. — Ну и долго ты там стоять собрался? Я уже минуту смотрю и жду, — Деку очень холодно, чтобы просто смотреть. — Ты там как, прыгать собираешься вообще, или романтично смотришь в даль? — А ты что, очередь занял? — а голос у него приятный, бархатистый и мягкий. И не скажешь, что сдохнуть собирается. Надломленности нет и не дрожит. — Не, нафиг. Я пару месяцев назад прыгал, так там холодно — пиздец. А ещё оказывается, что если ты хорошо плаваешь, утонуть очень сложно. А меня ещё какой-то придурок спасать кинулся, так сам чуть не утоп, пришлось его вытаскивать. Так что мой тебе совет, хочешь красиво уйти — попроси друга удушить тебя подушкой. — Я не нуждаюсь в поддержке или одобрении. Иди на хуй. — Я б сказал, что потом как-нибудь схожу, да что-то не к месту, да? — Ты из этих что ли? — А ты что, гомофоб что ли? — Может быть. — Хьюстон, у нас проблема. — Чего? — Забей, — выдыхает Изуку тихо. Парень чиркает чем-то и в темноте появляется маленький огонек. Прикуривает сигарету, понял Деку. Воздух в больших городах — отравлен. Вовсе не из-за сигаретного дыма, «Lucky Strike» или же курильщиков, а из-за людей в целом. Они так и стоят: Изуку переминается с ноги на ногу в попытке согреться, а новый знакомый медленно затягивался и не менее медленно выпускал дым с придыханиями, которые Деку слышал даже оттуда. Тишина не давит. Только прибавляет своего непонятного (больного, черт возьми) шарма. Фонари над мостом только что зажглись, и Изуку все равно, почему они не горели раньше: может, провода пережало где-то там, ну или еще что. — Так значит, ты не гомофоб? — Хочешь поговорить о проблеме гомофобии в этой стране? — Нет. Я не знаю о чем говорить с людьми в такой ситуации. Совсем. Я не хочу кого-то слышать, когда в настроении подохнуть, — Изуку задумался на секунду. — Ты знал, что недавно открыли новый вид рыб, которые светятся в темноте разной яркостью в зависимости от глубины? — Балаболка, — прыснул парень. — Чего-о-о? — и все равно, блядь, Деку чувствует, как будто у него во рту шипит карбид. — У меня желание вскипятить воду на морском дне, чтобы эти рыбы сварились заживо, мясо отслаивалось от их позвоночников, а разваренные кости отделялись друг друга. Понял мое настроение, да, блять? — Изуку понял. Такие моменты, как этот, он считает по-настоящему искусством: красиво, и ты вряд ли сможешь найти этому хоть какую-то замену, потому что эти эмоции — бесценны в своей пугающей неестественности, и ты думаешь: «Господи, что же я, блять, за чудовище такое? Лучше бы меня вообще не было». И хочется быть там, на дне плавать с этими лупатыми рыбами, и свариться вместе со своими ненормальными мыслями. «Эй, а ты мне нравишься. Я не ебу, конечно, кто ты, но ты классный парень», — зато правда. И абсолютно все равно, что она сказана тому, чьего имени ты не знаешь (пока что), тому, кто хочет умереть (ведь ты тоже безуспешно пытаешься это сделать), и вы два мудака-урода, понимаете, что это искра, и между вами сейчас скачет электричество, а в разряженном воздухе витает «Ис-кус-ство» и ты, черт возьми, впервые согласен со своими внутренними монстрами, потому что ты, если судить по состоянию души, горишь. — Правда, что ли, нравлюсь? — он кажется растерялся. — Как тебя зовут? — Изуку решил оставить предыдущий вопрос безответным и узнать ответ на этот, более волнующий вопрос. — Катсуки я, — он затушил сигарету и бросил окурок куда-то туда на дно, к лупоглазым рыбам. — Изуку. — Странно познакомиться, — Катсуки усмехается, поправляет короткий ежик на голове и садится, свешивая ноги с моста. — Да, — улыбается Деку, совсем позабыв, что тут было холодно. — Мне тоже. — Сколько тебе? — Семнадцать. Не сливай этот момент в типичное знакомство на романтическом свидании, — Изуку почти закатывает глаза. Почти (потому что ему отчего-то нравится). — Мне двадцать один, — и Бакуго сдерживается, чтобы не добавить: «И это одна из моих проблем». Катсуки молодой и красивый. Катсуки занимается спортом и правильно питается. Катсуки не-хо-ро-ший парень. Он собирается прыгнуть с моста в Неву, вообще-то. — Понятно, — вздыхает Деку и шагает, шаркая по влажному асфальту. — Почему, — голос Изуку звучит почти у Катсуки над ухом, и тот слышит его приятный тембр, — ты, — Изуку перелазит и становится на самый край, где стоял Катсуки, — решился на это? — он садится совсем рядом, Катсуки чувствует, что от Изуку пахнет дорогой туалетной водой. И болью. Горло схватывает спазмами: один за другим, ни вдохнуть, ни выдохнуть. И Деку просто громко кашляет и чувствует как его притянули ближе, впившись ладонью в бок. — Не свались, черт тебя дери, — глаза у Бакуго ошалелые и смотрят будто сквозь тебя, внутрь, в душу. Они красно-карие и красивые. — Чего мне бояться, опыт уже есть, — со смешком отвечает Изуку и демонстрирует загипсованную левую руку. — Пятый этаж. Деку нельзя назвать циником или несчастным человеком хотя бы потому, что он верит в добро и справедливость. — Ты выпал с пятого этажа? — голос Катсуки все такой же равнодушно-спокойный, а вот глаза, потрясающие глаза, кажется, вот-вот выпадут из глазниц. Деку думает, что если бы это случилось, он забрал бы их себе. — Ну как выпал? — пожимает Изуку плечами, очень довольный произведенным впечатлением. Деку все равно на общественное мнение. Он читает Паланика, смотрит на задницы спортивных парней, ведет здоровый образ жизни и одевается, как сраный интеллигент. Ему обычно плевать, кто и что думает, но вместе с этим ему очень нравится нравиться, шокировать и ошеломлять. Он как энергетический вампир, питающийся эмоциями. Любимая эмоция Изуку, которую он способен вызвать это «охуеть, да этот парень сумасшедший». — Спрыгнул. — Зачем? — ошарашенно спрашивает Катсуки, как будто это не он только что собирался утопиться и напрочь проигнорировал такой же вопрос, обращенный к нему. — Просто. Интересно было. Знаешь, я думаю, это глобальная ошибка всего человечества, всегда делать «потому что» и «из-за чего-то». По мне, так не обязательно выдумывать оправдания своим желаниям. Хочется — сделай. — Пошли отсюда. Холодно, — Изуку резко ведет плечом в сторону, скорее инстинктивно. Катсуки кивает и они оба поднимаются с пыльного асфальта и перелазят обратно. Идут молча, пока Бакуго не заговорил первым: — Ты ведь мог разбиться. Насмерть. Пятый этаж, всё-таки, — он тушит сигарету о спичечный коробок и ловко попадает окурком прямо в урну. Деку тут же ему завидует: у него самого руки растут из того места, что в приличном обществе называть неприлично. Как в том анекдоте — жопа есть, а слова нет. — Мог бы, но не разбился. Я даже в скорую сам залез. Но вообще, как вариант самоубийства, падение с высоты — на троечку. И пока летишь страшно, и приземляться больно, и стопроцентной гарантии нет — вот так захочешь умереть, а вместо этого инвалидом на всю жизнь останешься. Вообще, конечно, идеального способа не существует, везде есть свои риски, — как зазубренный текст выдал Изуку без заминки. — А ты в этом деле эксперт, как я посмотрю, — хмыкает Катсуки. — Да, даже книгу могу написать, только не буду, не хочу пропагандой заниматься. Я вообще-то против суицидов. — Но ты же сам… — Ну, я-то ебанутый, чего с меня возьмешь. — Красиво тут, на набережной. — Да ты сраный мастер по переводу темы разговора, — фыркнул Деку. — Дак реально красиво. — Ты никогда тут не гулял что ли? — Гулял, конечно, — снежинка упала Бакуго на ресницы и он смахнул ее рукой, машинально; забавно смотрелось со стороны, Изуку невольно улыбнулся и посмотрел под ноги, отводя взгляд от лица Катсуки. — Просто знаешь, с кем-то я тут не был ни разу, — неожиданно продолжил он. — Я тоже, — признался Деку. — Тем более ночью. Особенная атмосфера, знаешь. — Мне кажется, я засосу тебя прямо у того фонарного столба, — спокойно сказал Бакуго. В искусственном свете его волосы отливали золотом. — Я и не против, — Изуку сжал ладонь в кулак. — Можно даже ускорить. Догоняй! — крикнул он, срываясь на бег. Дальше как в кино: Катсуки с азартом бежит за Деку и кидается на него у фонаря, и они падают в сугроб, смеются. Смех медленно стихает, они смотрят друг другу в глаза: ошалело и серьезно. Сейчас Бакуго хочет, чтобы Изуку не говорил ничего; лучше молчать, когда тебя напористо целуют. Катсуки закатывает глаза от удовольствия. Катсуки хорошо и охуенно, в нем горит топливо звезды сверхновой. — Подожди, — немного стушевавшись, Изуку начал вырываться из объятий. — Что еще? — шепчет Бакуго и тянется губами снова, закрыв глаза. — Ты же стриптизер из того клуба… Не помню, как называется. — У тебя с этим проблемы? — не до конца очухался Катсуки, однако тянуться к губам Деку перестал. — У меня нет никаких проблем, Хьюстон. — Давай, — Бакуго встает на ноги и протягивает руку, за которую Изуку сразу же хватается и встает следом. — Кстати, номер телефона свой тоже давай. — Нет. — В смысле «нет»? — Мне хватит одного раза, пожалуй. — Резко ты сменил милость на гнев. Просто из-за того, что я подрабатываю в клубе? — Да при чем тут это? — Понятия не имею? — Не важно, знаешь. Спасибо за приятный вечер-ночь. — Да, взаимно, — вышло слишком грубо.