Омут памяти Гермионы Грейнджер

Дышать было трудно. Казалось, кто-то намеренно давит на грудную клетку, медленно убивая ее, лишенную воздуха. И Гермиона до конца не понимала, хочет она вдохнуть или лучше оставить как есть. Так страшно ей не было очень давно. Возможно, честнее будет сказать «никогда». В любой другой ситуации она знала, что и как делать. Всегда находила ответы, даже если казалось, что выхода совсем нет. В голове без проблем возникали самые разные решения, выстраивались возможные последствия. — Ты сама этого хотела, — насмешливо напоминает Малфой. Гермиона наградила его мрачным взглядом. Но глаза мгновенно наполнились слезами от осознания, что он прав — хотела. Грейнджер опустила голову, изо всех сил сдерживая слезы. До боли сжимая кулаки. С ужасом понимая, что она совершенно растеряна. Мерлин, как же ей страшно! До трясущихся поджилок, до потери сознания, до боли, до… — Мы можем вернуться, — теплое дыхание пошевелило волосы, коснулось уха. Малфой обхватил ее плечи и обнял, прижимая Гермиону к себе спиной. Всем телом он чувствовал, как ее трясет. И от осознания этого было… не по себе. Впрочем, как и всегда рядом с ней. Он никогда не сможет забыть, с чего все начиналось, и вряд ли поймет, как продолжается. Но это стало так… правильно. Правильно для них двоих. И нужно — настолько, что без ее теплого тела под боком стало совсем не заснуть. Малфой и Грейнджер. Вечное противостояние. Им всегда будет сложно. — Нет, — тихо, но решительно ответила Грейнджер, погладив обнимающие ее ладони. Так надо. Не кому-нибудь — ей. Слишком тяжело жить вот так. Каждую секунду, что она проводила с Драко, Гермиона чувствовала, как предает нечто очень важное, скрываясь. Ей ни с кем не было так легко и уютно, никогда Гермиона не чувствовала себя настолько на своем месте. Любит. Гермиона давно призналась себе, что любит Малфоя. Это было непросто, она поняла не сразу, но точка поставлена. Отступать не в ее правилах. — Я просто… — Гермиона выдохнула, откинув голову на плечо Драко. Она закрыла глаза и тихо сказала: — Это сложно. Мы же… терпеть тебя не могли. Ты был просто отвратительным ребенком, Малфой! — добавила она обвинительно. — А ты была такой душкой, — фыркнул Драко. — Особенно когда почти сломала мне нос. Гермиона улыбнулась: — Ты это заслужил. — Не отрицаю, — усмехнулся Малфой. Тишина успокаивала. Гермионе была бы не прочь ничего не делать. Впервые в жизни она хотела все бросить и оставить как есть. Не бороться. Просто… сбежать. Повернуться к Малфою лицом, обнять в ответ и стоять, не двигаясь, до конца своих дней. Но так нельзя. Она просто не сможет жить с этим камнем на груди, не дающим дышать. И Гермиона открыла глаза, решительно выдохнув, и посмотрела на белоснежную дверь, за которой слышался веселый смех. Малфой усмехнулся, заметив, и перестал обнимать. Он встал рядом, не касаясь, чтобы не разрушить тот хлипкий настрой, который Грейнджер с таким трудом наскребла в себе, — ей это важно. Драко никогда не поймет почему, но… он до дрожи боялся дать ей повод бросить его. Малфой вряд ли когда-нибудь признается, насколько она ему нужна. Гермиона всегда могла предугадать, чего ожидать. Даже если оказывалась не права, хоть какие-то предположения были. А если просчитать становилось невозможно, то просто отдавалась моменту. И Гермиона Джин Грейнджер сделала, пожалуй, самый значимый шаг за всю свою жизнь. А потом еще и еще, пока не достигла двери. Ладонь дрогнула, на долю секунды задержавшись над дверной ручкой, но Гермиона не позволила себе мешкать — соблазн сбежать был все еще слишком силен. И похолодевшие в миг пальцы коснулись метала, чтобы уверенно сжать рукоять и потянуть вниз, вынуждая открыть самые страшные в ее жизни двери. Это было пострашнее монстров под кроватью, которыми в детстве пугал отец. Пострашнее жизни до Хогвартса, в которой она часто чувствовала себя бесконечно одинокой. Почти столь же ужасающе страшно было во время войны, когда казалось, что жизнь рушится. Но Гермиона победила почти всех своих своих монстров. Остался только один. В гостиной родительского дома было шумно. Гремела музыка из магнитофона, у которого стояли мистер Уизли и ее отец, на диване весело щебетали две самые прекрасные в ее жизни женщины. На ковре у рождественской елки играли в магические шахматы Гарри и Рон, нахмуривший брови, — кажется, Гарри впервые выигрывал. За их игрой наблюдали Джинни и Джордж, а Билл и Флер, обнявшись, стояли у окна и старший из детей Уизли что-то шептал Флер на ухо. Их заметили почти сразу, но Гермионе казалось, что прошла вечность. Вечность из замедленной съемки. Она кожей ощутила, как на звук открывшейся двери повернулась Джинни и миссис Уизли с мамой. Видела, как радостная улыбка единственной дочери Артура и Молли сменяется удивлением. Медленно, очень медленно наступала тишина, прерываемая только музыкой из магнитофона. Последним очнулся Рон — слишком пристально он вглядывался в игральную доску, словно пытался разобраться, как перекрутить все так, чтобы победа осталась за ним. Гермиона переводила взгляд с одного на другого, нервно сжимая и разжимая пальцы, и не знала, что сказать. Она повернулась к стоящему рядом Малфою и Драко впервые увидел настолько испуганную Гермиону. Ладонь сама потянулась за ее рукой, скользнула по запястью и переплела их пальцы. Свободной рукой Гермиона схватилась за его локоть, словно это была веревка, брошенная ей, висящей на краю обрыва. Его теплый и уверенный взгляд заставил сердце Гермионы замедлить стремительно бьющееся в грудной клетке сердце. И Гермиона нашла в себе силы вновь обернуться к людям, которых называла семьей. Мистер Уизли нажал кнопку, выключая магнитофон. И в наступившей теперь уже полноценной тишине Гермиона неуверенно улыбнулась и открыла рот, чтобы сказать хоть что-то. Она тысячу раз проигрывала это у себя в голове, записала множество вариаций того, что скажет… — С Рождеством, — произнесла Джинни, поднимаясь со своего места. Она подошла вплотную к Гермионе и крепко ее обняла, шепнув на ухо: — С Роном будет сложно. Остальные справятся. И когда младшая Уизли отстранилась, на губах ее играла широкая улыбка. Она посмотрела на Малфоя, склонив голову к плечу, и протянула руку. Драко хмыкнул и пожал ладонь. Джинни кивнула и, отпуская руку, рывком вытащив из кармана палочку, развернулась в сторону, где стоял магнитофон. Взмахнув палочкой, она включила музыку и комнату снова наполнили звуки мелодии. Джинни будто дала отмашку. С дивана поднялась миссис Грейнджер, обняла дочь, шепнув «Счастливого Рождества!», а когда отстранилась и посмотрела в сторону Малфоя, тот произнес: — Меня зовут Драко Малфой, и я рад наконец-то с вами познакомиться, миссис Грейнджер. — Я тоже очень рада. — Джин Грейнджер улыбнулась и обняла растерявшегося Малфоя. Медленно, друг за другом каждый подходил, чтобы обнять Гермиону и настороженно поздороваться с Малфоем. На удивление все еще не верившей в происходящее Гермионы, их встретили тепло — все заготовленные ею сценарии рухнули. Когда все закончилось и каждый вернулся к своим делам, Драко наклонился к уху Гермионы и прошептал: — Меня не разорвали авадой и тебя не выгнали из дома. — Что? — нервно отозвалась Гермиона. — Ты это к чему? — Ты сейчас оторвешь мне руку, — усмехнулся Драко. Гермиона опустила взгляд вниз и резко разжала пальцы обеих рук. Малфой тихо рассмеялся и повернул ее за плечи лицом к себе, обнимая. Вдыхая запах ее волос. — Все хорошо, Гермиона, — тихо сказал Драко. — Тебя никто не оставит. Но Гермиона не слушала дальше первой фразы. В висках билось «все хорошо», а тело обволакивало тепло, исходящее от его рук и дыхания. «Все хорошо». Гермиона даже не думала, что когда-нибудь поверит в эти слова.