Бошетунмай

Январь Сережа просыпается на удивление рано: пытается пошевелиться, но к кровати его пригвоздило тело непонятно откуда взявшегося Андрея. Засранная разрушенная квартира под стать внутреннему моральному состоянию Разумовского, пьяная сопящая в ногах Аня ужасно напоминает собаку, а их Сережа с недавнего времени ненавидит, поэтому дергает ногой, с каким-то мизантропическим наслаждением наблюдая, как резко пробудившаяся девушка в непонимании двигается в сторону. Телевизор, видимо не выключавшийся с ночи, монотонно нашептывает откуда-то сбоку прогноз погоды, но если и есть Сереже до чего-то сейчас дело, то точно не до того, под какого рода дождь разлагаться сегодня. Он с трудом выкарабкивается из-под Андрея, не брезгуя вытащить из его заднего кармана какую-то мелочь, переваливается через шею Кости, борясь с желанием наступить на нее, и воющим путем пробирается на кухню, ловя спиной тихие проклятия. Сереже почему-то все отчетливее кажется, что на него наложили ворожбу. Чайник кипит возмутительно громко на фоне всеобщей тишины и траура, в который погружена вся ничтожно маленькая для такого количества людей хрущевка. Найденные в ванной две незнакомые Разумовскому девушки удивляют чуть меньше, чем прожженная скатерть и треснувшее окно. Совсем равнодушно реагирует на разорванную пополам фотографию Волкова, сиротливо валяющуюся на кухонном полу: запихивает ногой куда-то под тумбу и делает вид, что забывает. Он пьет горячую воду, запамятовав окунуть в нее заварку, и долго смотрит на трещину. Чужой эгоизм бьёт эгоизм собственный в грудь тупой стороной ножа, сопротивление двух начал одного разрозненного существа нервирует, внутренний голос с раздражением спрашивает, когда Олег Волков умудрился раствориться в Сереже Разумовском и кто допустил этот нонсенс. Разумовский выходит на работу 4 января. Сомнамбулой перемещается между компьютерами и машинально клацает по кнопкам, на автомате выходит со всеми «на перекур», шаблонно отшучивается про отходняк и картонной фигурой уходит из клуба ровно в шесть. На почте пропускает мимо все взгляды и перешептывания, отправляя письмо в никуда — на конверте, облепленном марками с изображением Владимира и Кремля, нелепое одинокое «Грозный». Через неделю узнает о провальном новогоднем штурме из новостей. С этого момента плата за электроэнергию растет в геометрической прогрессии, Сережины неутешность и нервозность не отстают от нее ни на йоту. Спится трудно, из-за бесконечного тремора приходится выслушивать шутки про алкоголизм от каждого второго — в один из вечеров Сережа и правда находит это выходом, но бюджета хватает лишь на единичное употребление. Знакомые Волкова в алкогольном бизнесе, увы, не идут вместе с ним в комплекте — запивая тоску водкой, Сережа думает, что не отказался хотя бы от самого Олега. Сойдет и пробная версия, состоящая из тяжелых шагов по коридору и низкого бормотания. Постепенно вся жизнь сводится к однообразной траектории передвижения: дом — работа — почта — дом, изредка разбавляется военкоматом, из которого Разумовского гонят ссаными тряпками уже на третий раз. Никогда Сережа не мог помыслить, что будет сожалеть о собственной «Д» категории здоровья, когда-то подарившей ему полную свободу от армейской службы. Он пишет письма и стопками складирует их на прикроватной тумбе, отправляет по одному каждый день: обвиняет в самолюбии, беспросветной глупости, убеждает некоего Олега, что сменил замок и вообще переехал в Климовск, в следующем письме — извиняется. Ядовитая вина приводит существование Разумовского к нездоровому извращенному колесу Сансары. К концу января у Сережи и его компьютеров становится намного больше общего. Февраль Яркая вспышка слепит, Сережа смаргивает появившиеся в уголках глаз слезинки и поправляет полосатый галстук. Стать работником месяца как покорить очередную высоту, лишняя галочка в списке жизненных целей, достиг и забыл. На обмывании этого события смеется громче всех и раньше всех собирается уйти, но Илья, заметив попытавшегося ретироваться Разумовского, останавливает его. — Посмотрите на героя нашего времени, обскакал всех и даже не хочет погреться в лучах славы! Разумовский нервно дергает плечом, но улыбается Илье и соглашается остаться еще ненадолго. Его кличут павлином и упрекают в том, что мальчик зазнался, и общество простых «компьютерщиков» недостаточно хорошо для звезды местной чеканки, Сережа отпивает пиво из пластмассового стаканчика и заявляет, что когда-нибудь пригласит их работать в свою собственную компанию. — А меня сделаешь премьером, когда станешь президентом, да? Сережа очень хочет ответить «да», но кусает себя за язык, вспоминая, за кем уже давно закреплена эта должность. Обещает устроить Диму министром блядства, Кочетков усмехается, но смиренно соглашается при условии, что зарплата будет выдаваться вовремя, а не как в клубе — через месяц в полнолунье. Они засиживаются допоздна, и на почту Сережа не успевает, коря себя за праздность и излишек выпитого. До дома добирается с горем пополам, то уезжая дальше нужной станции, то путая автобусы. Возле двери долго не может вставить ключ в замок, попадя внутрь стоит, ошарашенно осознавая пустоту и борясь с желанием переночевать на улице, где людей чуть больше, чем одно косое хмельное отражение в круглом зеркале. Загроможденная, больше напоминающая барахолку безумного ученого, квартира совсем чужая, несмотря на всю свою обжитость. Сережа как-то растерянно смотрит на кучу разбитого стекла, так и не убранную с Нового Года, ежится из-за просочившегося сквозь треснувшее стекло порыва февральского ветра, открывает и закрывает шкафы и тумбы, потерянно здоровается с уже запылившейся фотографией Волкова, торчащей из-под шкафа, садится за стол и, наверное, первый раз за последние десять лет позволяет себе заплакать в огрубевшие из-за мороза ладони. Сережа замечает его не сразу. Только спустя несколько дней настойчиво бурящих спину Разумовского взглядов и практически перманентного пребывания в клубе он позволяет себе обратить внимание на их нового постоянного клиента. Тот играет в стратегии, реже — в файтинги, периодически отходит в уборную и возвращается оттуда со стаканом, наполненным водой. Сережа продолжает нудно высказывать ему заученную фразу о том, что с водой у компьютеров запрещено, их гость продолжает возвращаться со стаканчиком. Смотрят друг на друга украдкой, Разумовский непонимающе, незнакомец с насмешкой. Напряжение растет, когда однажды «Цивилизация» на его компьютере умудряется вылететь. Сережа нехотя подходит к нужному столу, наклоняется над клавиатурой и чувствует теплое дыхание у своего плеча. — Вы ее свернули, — наконец, выдает он, бесцельно пялясь в экран монитора несколько секунд. — Меня Артур зовут. — Вот, все, как и было. Если что, зовите, приятной игры. Артур улыбается подозрительно часто, Сережа пытается бойкотировать любые попытки мужчины познакомиться с ним, но оставить без внимания тот факт, что совершенно случайно Артур занимается организацией художественных выставок, страсть к искусству Сереже не позволяет. О своем новом одностороннем знакомом Сережа узнает постепенно, получает дозированную информацию при проходе мимо его стола — работает в ЦДХ, по большей части специализируется на фотографии, психолог по образованию, любит кошек. У него темные короткие волосы и удивительно крепкая фигура, прямое прямоугольное лицо и широкий чуть вздернутый нос, но Сережа вполне мог бы назвать его приятным, если бы не потерял это слово в бесконечности своих «паршивый» много лет назад. — У нас намечается выставка Кибрика, могу провести персональную экскурсию. Сергей, за риторику у меня всегда стояло исключительно «отлично», — «Сергеем» его называли, пожалуй, только в тех воспоминаниях, которые Разумовский упорно пытался похоронить. Собственное имя звучит несуразно и едко. Артур стоит возле выхода из клуба, докуривая сигарету, и смотрит на него выжидающе. — Сережа… Разумовский, и на вашем месте я бы бросил все силы на информатику — чесание языком не поможет со свернувшейся игрой. — Нет, но чесание языком приведет меня к человеку, способному разобраться и с этой проблемой, Сережа Разумовский. Сережа может не замечать переглядывания, пропускать мимо ушей все попытки начать разговор, оставаться механическим роботом, находясь на работе в окружении знакомой обстановки, но этот человек ловит его в момент исключительной уязвимости. В ранних сумерках под светом тусклого фонаря Артур выглядит удивительно знакомо, его флирт нелепый и неловкий, голос прокуренный, гортанный, взгляд чуть прищуренный и веселый; Сережа сдается, даже не попытавшись начать борьбу. Двадцать пятого февраля, когда на улицу выползают не окончившие празднование Дня Защитника Отечества полумертвые особи человека-пьющего, Сережа в компании Артура через задний выход проходит в «Центральный Дом Художника». Наблюдает, как его знакомый перешучивается с гардеробщиками и контроллерами, неуклюжей тенью шествует за Артуром в зал и, наконец, понимает, почему «отлично» ему ставили заслуженно. Этот человек, кажется, не устает говорить, знает столько, словно в его голову вживили поисковую систему, останавливается у каждой картины и взахлеб рассказывает все, что только можно рассказать о ней, начиная от истории изготовления и заканчивая характеристиками использованных материалов. Сережа не устает слушать, но навязчивое ощущение поменявшихся полюсов не дает ему покоя. Артур живой и поразительно начитанный, Сережа никогда не думал, что у людей действительно можно чему-то учиться. Они проходят все за полтора часа, но начинают второй круг, потому что у Артура в закромах его энциклопедических знаний откуда-то берется новая информация. В Сереже просыпается ребяческий азарт, он пытается подловить своего экскурсовода на мелких деталях — безуспешно. Затем в игру вступает чувство собственного достоинства, попытки впечатлить Артура своими знаниями им воспринимаются с добродушным смехом, Разумовский дует губы и вновь возвращается на их интеллектуальное поприще. Прогулка становится похожа на переиначенный своеобразный выпуск «Своей Игры», Сережа находит в этом некий шарм. После музея решают прогуляться: слова у Артура, в конце концов, кончаются, и Разумовский со злорадным удовольствием занимает его престол. Скоротечно свалившаяся на их головы зимняя темнота скрывает возросшее Сережино смущение, не имеющее никакого рационального объяснения. Он запинается чуть чаще положенного, косит взгляд в сторону и пытается отогнать призрак знакомого силуэта. Редкостная схожесть Олега и Артура играет с ним злую шутку. Когда они останавливаются чуть поодаль от входа на станцию Кропоткинская, готовясь распрощаться, Сережа долго смотрит прямо в его светлые глаза. Артур тоже молчит, выговорившись за весь день. — Ну… до встречи, — наконец-то, бормочет Сережа, кусая нижнюю губу. — Я тут недалеко живу, к слову. Ну так, просто как интересный факт. Быстро доеду, понимаешь? Сережа не знает, как сказать, что сам факт состоявшейся встречи был неуместен и глуп уже в одной только своей задумке. Ответ Артур дает сам — наклоняется к Разумовскому слегка, заставляя его отступить на пару шагов. Смотрит своим прямым прошивающим взглядом в недоумении, у Серёжи сердце колотится громче, чем звучали бы колокола Храма Христа Спасителя, не будь он сейчас лишь грудой разрушенных человеческих надежд. Разумовский разворачивается и широким шагом заходит в метро, сливаясь с толпой и растворяясь в ней. Долго обдумывает все произошедшее, прислонившись головой к металлическим поручням — объяснение находит в цвете глаз. У Артура они светло-синие, почти прозрачные, у Олега — темные, карие, нечитаемые. Решает извиниться завтра: это его, Сережина, вина, это он не умеет обращаться с такими людьми — не Олегами, — но Артур в клубе больше не появляется. Март Сережа считает скопленные деньги и удрученно понимает, что до нового компьютера ему еще шесть, а то и все семь премий «работника месяца». На фоне в новостях ведущий озабоченным голосом ведет рассказ о Бамуте, но Сережа почти не слушает его. Засовывает толстую стопку денег в наволочку, параноидально проверяя несколько раз, не смотрел ли кто в окно и точно ли он все спрятал. Несколько месяцев назад Разумовский бы сыронизировал над подобными причудами, сейчас же жизнь совсем не оставляет места для смеха. В его квартире невозможно ходить, не споткнувшись о потерянное нечто, не ударившись о коробку, не поцарапавшись и не заблудившись в горе невыраженных эмоций. Каждая мельчайшая деталь задыхающегося в пыли и хламе жилища находит отражение в облике Сережи: в глазах, покрасневших из-за лопнувших сосудов, грязных, давно не стриженных волосах, в кровавых заусенцах, в потрескавшихся бледных губах, даже голос, всегда гулкий и громкий, сейчас звучит сипло, как сломанная советская пищалка. Свое собственное состояние Сережа обходит стороной с той же грациозностью, с которой переступает до сих пор не убранные осколки. Растеряв способности к любым видам деятельности, кроме выживания, Разумовский отчего-то все еще находит в себе силы сражаться со здравым смыслом. Под ногами Сережи земля хлюпает, плачет, растекается, как море перед Моисеем, грязная черная остаточная жидкость пробивается сквозь тонкую подошву кроссовок — по ногам от промокших носков бегут мурашки. Сережа шмыгает носом и, поправляя сумку на плече, упрямо шагает вперед, изредка на доли секунд теряя равновесие и изворачиваясь невиданными фигурами в попытке избежать очередную мутную лужу. Спускается в подвал, словно идет на бал, перескакивая через ступени и рывком открывая тяжёлую металлическую дверь. С коллегами не здоровается, падает перед выделенным под нужды работников компьютером и, не глядя на клавиатуру, бегло печатает запрос в поисковую строку. Колесико крутится, с мерным шершавым звуком обтираясь о стенки проделанной под него выемки, Сережа уставшим взглядом пробегается по именам погибших и без вести пропавших — как они утекают в сеть, можно ли верить этой информации, не чья-то ли это злая шутка — все эти вопросы разумного человека не волнуют Разумовского, единственное, о чем он печется — просмотреть все фамилии, начинающиеся на «Во…» «Возиян Игорь Семенович; Войнов Петр Александрович; Войтенко Григорий Андреевич; Волков…» Сережа замирает на мгновение, пытаясь вдохнуть. «Волков Геннадий Львович; Волков Илья Дмитриевич; Волков Артем Самойлович; Воленко Игорь Константинович; Вороной…» Волкова Олега история запечатлеть не успела. На почте Сережу встречают, как родного. Интересуются, как здоровье, что он думает по поводу погоды, успевают посетовать на тяжкую долю, пока Разумовский подписывает конверт, с улыбкой принимают его и с такой же улыбкой кладут в стол, как только Сережа отворачивается — его письма не отправляются уже второй месяц, и уже второй месяц Разумовский ждет хоть одного ответа, хоть одного звонка, чего-нибудь, что могло бы намекнуть на существования Волкова в этом мире. На почте делают ставки, кому именно Сережа отправляет все эти письма: девушке, семье, просто так, по велению шизофрении? Молоденькие работницы давно порываются вскрыть один из конвертов, но суровая матерая секретарша запрещает, каждый раз с неземной скорбью провожая удаляющегося безнадежно несчастного Разумовского. Из ларьков ему машут рукой и кричат громкие приветствия, Сережа слабо улыбается в ответ, шерстя карманы в поисках купюр — покупает пачку «Курска» и свежую газету. Однажды на сигареты не хватает, и Сережа, отчаянно обшаривая карманы, почти воет от досады, но давно знакомый с ним пожилой продавец цокает и подает ему злосчастную чуть помятую картонную коробочку. — Потом вернешь. Сережа не курит, от дыма после той выкуренный за ночь пачки ему тошно, но целая кухонная полка уходит под «Курск»: за два месяца их скопилось достаточно, чтобы продать оптом, но Разумовский хранит свою прелесть, как зеницу ока. Охранять, на самом деле, не от кого — последний раз в гости заходили в январе, забрать свои забытые вещи. Разбитый скомканный собственной апатией Разумовский успешно распространил на всю квартиру ауру недоброжелательности. Развалившись амебной текучей массой на раскладушке, Сережа с «Чувашским Букетом» смотрит брейн-ринг, отпивая горькую жидкость и громко выкрикивая правильные ответы раньше любой из команд. Засыпает к трем часам в обнимку с пустой бутылкой, завернувшись в холодную, провонявшую затхлостью простынь. Сегодня мало чем отличается от вчера, дальше — так же, вереница одинаковых дней течет плавной Янцзы, смешиваясь в однородную грязную жидкую массу. Сережа мечется в ней, не сопротивляясь и позволяя течению бить себя о берега и дно, дышит через силу, ест, когда придется, думает циклично. «Возиян Игорь Семенович; Войнов Петр Александрович; Войтенко Григорий Андреевич; Волков Геннадий Львович; Волков Илья Дмитриевич; Волков Артем Самойлович; Воленко Игорь Константинович; Вороной…» — Ну и погода, не удивлюсь, если к маю Москва станет Венецией. Боюсь представить, что там в Питере сейчас творится… — Спасибо, что без сдачи! «Возиян Игорь Семенович; Войнов Петр Александрович; Войтенко Григорий Андреевич; Волков Геннадий Львович; Волков Илья Дмитриевич; Волков Артем Самойлович; Воленко Игорь Константинович; Вороной…» — Представляете, у меня сестра замуж выходит! Вот зараза, обскакала — таки… — Для тебя, малец, всегда пачку припасу. «Возиян Игорь Семенович; Войнов Петр Александрович; Войтенко Григорий Андреевич; Волков Геннадий Львович…» Звонок в дверь вырывает Сережу из его полудремы. Он не сразу понимает, что это за звук и откуда он доносится, долго стоит перед дверью, вытирая выступивший на ладонях пот и ошарашенно бегая взглядом по прихожей. Дрожащими пальцами нажимает на дверную ручку и потерянно смотрит на Аню. Она кусает мизинец, прекрасно понимая, почему ее друг выглядит так, словно на его глазах произвели геноцид человечества. — Привет, впустишь? — У меня не убрано. — Кого волнует? — Никого. Стоят на пороге, одна переминаясь с ноги на ногу, другой сглатывая ком в горле. — Впустишь? — Впущу. — Впускай. — Впускаю. Сережа отходит в сторону, пропуская Аню в свою квартиру и вдыхая аромат ее недорогих цветочных духов. На фоне этого запаха кислая вонь его гниющего бытия чувствуется еще более тошнотно. Аня критически оглядывает слои пыли, разбросанные вещи, в абстракции расставленные по всему коридору пустые пивные бутылки и завершающую образ вишенку на торте открывшейся ей пещеры уныния — разбитую посуду на кухне — ту самую, которую она лично уронила в ночь с 31 на 1 и решила оставить, как есть. — Сереж, это пиздец, — лаконично отзывается она, проходя в зал и присаживаясь прямо на пол. Сережа садится рядом и протягивает ей пиво, но Аня, понюхав его и поморщившись, отказывается, доставая из шуршащего черного пакета армянский коньяк. Разумовский хочет спросить, где она его нарыла, но не спрашивает — за эти месяцы он совсем отвык осуществлять свои секундные прихоти.  — Поговорим?  — Попьем? Аня усмехается, посылает Сережу за стаканами и открывалкой, просит принести что-нибудь на закуску, но из хотя бы приближенного к съестнуму у Разумовского наблюдается только злосчастный «Курск». Аня усмехается: «Так даже веселее», и делает первый глоток, не чокаясь. Сережа не противится — считать Олега за покойника стало привычкой. Некоторое время пьют молча, изредка перебрасываясь колкими фразами и тяжелыми взглядами. К середине бутылки языки обоих развязываются, Аня облокачивается на Разумовского, Сережа чуть обнимает ее за плечи и тянет за собой на пол. Потрескавшийся потолок с обвалившейся штукатуркой заменяет им звёздное небо. — С ним вообще что-то дикое творилось последнее время. Мы и дня мирно провести не могли, собачились по любому поводу — сразу же мирились, конечно, но все же. — Понимаю, с тобой сложно не собачиться. — Я буду считать, что ты хотела сказать «с Волковым» и оговорилась, пьяная свинота. — Я буду считать, что ты сосешь хер. Хрипло смеются, Сережа пытается выпить лежа, но половина коньяка разливается по его футболке: Аня сильно бьет его по плечу за бессмысленную трату невосполнимых ресурсов. — Но то, что он реально в армию уйдет… блять, как такое вообще можно предугадать? Что у него в башке творилось? Вернее, творилось ли там хоть что-то? — Ты, наверное, — Аня хмыкает и устраивается поудобнее, елозя мятую футболку Разумовского. — Перестань нести всю эту хрень, я не могу понять, что ты подразумеваешь… вот под этим всем. — Да я сама не понимаю, Сереж. Просто говорю, что думаю и вижу. Вы с ним с детства друг от друга не отлипаете, мистер инь и господин янь, приятно познакомиться. К тебе и не тянулись, а он как связался с тобой, перестал других вообще подпускать — и к тебе, и к себе тоже. — Ну охуительное ему спасибо, наверное, надо сказать! — Я тоже этого не понимаю, но Олежа хороший, на самом деле. — Ты меня с этим лечишь? Я два года на его шее тащился. Он пробовал даже в рэкетиры податься, прикинь? — Да гонишь. — Гнать твой дед самогонку будет, а я тебе отвечаю. Крышевал, как я понял, какую-то лавочку питейную. Уж не знаю, как он умудрился кого-то запугать, слепых только, разве что. Он же как щенок, у него любовь к человеку из глаз плещется. — Ага, землю хвостом своим подметает, потерянный Дружок. Они смеются с каким-то надрывом: Аня утирает выступившие слезы, у Сережи сводит скулы. Собака породы Олег Волков кажется неисполнимой детской мечтой. — Я на день рождения ему как-то подарила открытку. Ну, знаешь… самодельные такие, охренеть какие уродливые, зато с душой. Он сказал спасибо, а потом я нашла ее в урне. — Мы с ним дрались каждый день. И потом тоже. Не каждый день, конечно, но частенько. — Научил меня курить, гоняли с ним за футбольное поле. Я, когда первый раз затянулась, закашляла, как туберкулезник с тридцатилетним стажем, он заржал. Мне так обидно стало, ты бы знал, я тайком по полпачки выкуривала, чтобы не кашлять больше. Вот тупица. — Поссорились как-то, он шахматную доску сломал мою. Я с ним неделю не разговаривал, так он нарисовал на клетчатой бумаге с клеткой 1×1 новую. Вот кто тупица. Они снова заливаются смехом, но Анин очень скоро перерастает во всхлипы. Сережа лежит, не зная, как на это реагировать — он ожидал, что утешать будут его.  — Он на выпускном меня на медленный танец знаешь зачем пригласил? Чтобы ты этого не сделал, — голос подруги дрожит, но она делает глубокий вдох, пытаясь собраться и успокоиться. Сережа неловко проводит пальцами по ее плечу, из-за выпитого алкоголя не до конца осознавая всю ситуацию. С этими идиотскими историями стало казаться, что Олег не в чертовой Чечне, возможно, лежит мертвый в братской могиле, а ушел на работу и вот-вот должен вернуться, сутулясь и устало матерясь себе под нос. — Больной. — Отбитый. — Конченный. — Я его любила, Сереж. Очень сильно. Да и сейчас люблю. — А Костя? — И Костю люблю, просто не так. Так, как его, никого больше не буду. Всю жизнь за ним бегаю, а он бегает за тобой, вот ирония то какая… у судьбы. Сереж, а вы с ним… — А? — Ну… — Нет, нет, — Сережа с запозданием понимает заложенный в вопрос Ани смысл. Хмурится, тряся головой и отгоняя непонятного рода пьяные мысли, Аня недовольно мычит снизу, реагируя на попытку нарушить ее покой. — А хотели бы? — Не знаю. — Вот и я не знаю. Если не того, то какого тогда? — Какого-то непонятного, наверное. Она остается у него на ночь. Предлагает свою помощь с уборкой, но Сережа с пафосом заявляет, что это миссия, которую он должен выполнить в одиночку. Когда под давлением алкоголя в крови Анина брезгливость отступает, распивают пару бутылок пива, опрометчиво понижая градус и веселясь еще больше. Обнимаются то на полу, то на кровати. Разумовский шепчет ей на ухо какую-то чепуху, Аня вторит ему и смеется слишком громко, заражая своим гоготом. Засыпают беспокойным сном, то и дело просыпаясь и бегая в туалет или продолжая импровизированное застолье. Выходя на работу, Сережа больше не мчится к компьютеру. Список проверяет только к концу рабочего дня, со слабой улыбкой замечая отсутствие изменений — на Чеченском фронте без перемен. Проходит мимо почты, в ларьке покупает только газету — через неделю не берет и ее. Отказаться от новостей не может, считая это ниже своего достоинства — благородный муж должен знать, что творится в мире не только лишь его внутреннем. В последний день месяца, завязав волосы в тугой хвост и вооружившись веником, подступает к груде осколков, смотря на нее сверху вниз самодовольным взглядом победителя. Уходит больше трех часов, но квартира возвращается если не первозданное свое состояние, то хотя бы к предновогоднему — исключением остается уродливо расколотое окно, с трещиной, из-за мороза поползшей дальше. Разумовский долго мнется вокруг нее, задумчиво изучает каждый миллиметр, пытается пристроиться поудобнее, но в итоге решает оставить на потом — сегодня он и без того герой. Сережа довольно вздыхает и собирается с почти спокойной душой предаться праздности и греховной лености, как вдруг замечает так и не убранный обрывок фотографии. Сердце глухо ухает и падает куда-то в живот, все преодоленное за последние пару недель резко стирается, и Разумовский, оглянувшись, осознает, как много Олега до сих пор покоится вокруг него скорбными воспоминаниями, отпечатками чужих пальцев на мебели, слабым запахом пота, Волков — его персональный незавершенный гештальт. Июль Жить стало проще, дышать свободнее, время от времени получается даже веселиться. Задерживаемая зарплата вынуждает Разумовского пользоваться отложенными средствами, на вторую неделю месяца он решает, что лучше быть программистом голодным, чем не имеющим собственный компьютер. Укоризненный взгляд из-под тумбы преследует Разумовского следующий месяц, пока однажды Сережа не решается провести чистку и предать священному огню инквизиции фотографию как источник всех бед — ее могилой становится мусорная урна, надгробием — куча Волковских вещей, сваленных в кашу и кое-как запиханных в небольшое ведро. Все, конечно же, не умещается, но Сережа вовсе не против нескольких заходов — лишь бы, наконец, угомонить свою страждущую душонку. Ее наличие Разумовский со временем стал воспринимать, как свой главный изъян. Сережа стоит с зажженной зажигалкой, готовясь бросить ее в урну, когда в дверь аккуратно стучат три раза. Он фыркает, злясь, что зачастившая к нему в последнее время Аня никогда даже не пытается предупредить о намерении заглянуть на огонек. От этой каламбурной мысли прыскает, и, улыбаясь своим мыслям, идет к двери. Олег Волков выглядит подозрительно свежо для восставшего из мертвых. Он улыбается закрытым ртом, щурясь на один глаз, и пробегается взглядом по всему Сереже. Разумовский заново учится стоять на ногах и вообще существовать. — Серый… — Олег. Волков предпринимает попытку обнять его, но Сережа отступает, протягивая подрагивающую ладонь. Олег смотрит на нее потускневшим взглядом, но все равно жмет в ответ. — Рад тебя видеть, Серег. — И я тебя, Волков. Ну ты проходи… что как неродной. Урне с собственными вещами и зажигалке в руках Сережи Волков усмехается иронично, Разумовский готовится расцарапать его лицо из-за этой усмешки и, наконец-то, облегченно выдыхает, постепенно осознавая возвращение Олега, в смерть которого он так и не позволил себе поверить.