Бошетунмай

Август — Я никогда не думал, что готовка может приносить столько удовольствия. Серег, клянусь, ты теперь заживешь, как император. — Император трущоб, разве что, — Разумовский закатывает глаза, не зная, как реагировать на нового Волкова. В Чечне, кажется, вместе с ампутированными безымянным и средним пальцами осталась и угрюмость Олега, прострелянная из автоматов и закопанная в грязи. Он говорит почти не переставая, чуть ли не каждый свой день пересказывает в мельчайших подробностях, и все в его россказнях — как сказка наяву. Надо же, в один момент ловит себя на непонятном раздражении Сережа, он то думал, что война — страшное место, а вон оно как оказывается на самом деле, хоть детей своих на отдых вози. Они прогуливаются по набережной, направляясь в сторону лесной зоны Парка Горького. Сережа летнюю жару и зной любит, Олег — ненавидит и бесконечно ноет о том, что из него уже можно выжать «Ниагару». В конце концов Волков вынуждает Сережу усесться на лавочку в тенечке. Разумовский хочет помолчать, потому что свыкнуться с мыслью о присутствии Олега вокруг до сих пор крайне тяжело, и он в больших количествах кажется ему отравляющим, но Волков категорически не согласен с таким раскладом дел: все накопившиеся за четыре месяца отсутствия глупейшие мысли и случаи, мелкие замечания и новые идеи повисли камнем на шее Олега. На войне в его руках побывало множество ножей, но ни один из них не был способен разрезать эту веревку. — Мы однажды с Гошей захотели посмотреть футбол. А с этим, сам понимаешь, на войне немного туго: телевизоры — роскошь, простым рядовым не доступная. Разумовский почти не слышит очередную фронтовую историю Олега, кивает машинально, иногда издает какие-то звуки, но мыслями находясь далеко отсюда — в январе рядом с растерянным брошенным самим собой. Неискренне счастливый Олег больно бьет и самолюбие: беззаботно щебечущий, он своим поведением совершенно обесценивает все переживания Сережи, и Разумовский открывает рот, чтобы высказать все свои претензии, и не решается. — …итоге разгребали потом всем взводом, влетело, как школьникам! Сережа фальшиво смеется, Волков его натянутость или пропускает мимо себя, или вовсе не видит, разучившись замечать такие мелочи, как чужая грусть на фоне всеобщего горя.  — Нет, ну это вообще никуда не пойдет… ты так всю зиму жил? — Шерлок, давно в отставку вышли? — Не нуди. Олег вертится вокруг разбитого окна минут тридцать, не впуская Сережу на кухню — он и не рвется, наслаждаясь редкими секундами покоя и одиночества, насмешливо ироничного. Волков пыжится, хмурится, щелкает пальцами и шеей, дует себе на лоб, когда к нему прилипают пряди волос. Сережа не может сдержать смех, видя заделанную синей изолентой трещину и довольного покрасневшего Олега возле нее, с надеждой глядящего на него. — Ну теперь-то мы точно в безопасности, — Сережа скрещивает руки на груди и неожиданно для себя замечает, что мелькнувшая в темных глазах Олега обида доставляет ему сказочное удовольствие. Постепенно Волков заново пускает свои корни в их полы и ковры: передачи по телевизору все бессмысленнее, «Курска» на полках меньше, по утрам Сережу будит копошение, и грязные майки размера L чаще и чаще становятся препятствием на пути из ванной на кухню. Все эти тысячи фрагментов прошлых жизней Разумовского острыми осколками выстилают путь к настоящему, и пускай мир вокруг мало чем отличается от своего декабрьского положения, ступни все равно кровоточат, а дыхание перехватывает каждый раз, когда Олег уходит с утра на пробежку. Сережа ловит себя на осознании простой истины: перманентное ожидание момента, когда его снова оставят, стало его базовым состоянием. Олегу правда нравится готовить. Он и раньше подмечал за собой способности к этому делу, но война словно снова пробудила в нем древнюю страсть. С пособием по инвалидности в их почти столовском меню появляется разнообразие. Сережа все еще не видит лобстеров перед собой на ужин, но печеная щука на день физкультурника России признается достойной альтернативой. Он пытается восстановить каждый упущенный час, Сережа искренне понимает это и пытается содействовать Волкову в его нелегком деле, но не может избавиться от настойчивых обвинительных мыслей — ничего бы не пришлось восстанавливать, не уезжай он никуда. Аня бросается Олегу на шею, и к собственному удивлению Олег обнимает ее в ответ. Сначала словно чем-то стесненные руки аккуратно падают на ее маленькую спину, затем сжимают чуть крепче. Он утыкается лицом в открытую слегка влажную из-за жары шею, девичье тело в его руках кажется фарфоровым и нелепо хрупким. Аня почти плачет, а Волков не может понять, что же такого нашло его сознание в этом моменте, что тело не способно остановиться. Сережа смутно помнит мартовский пьяный разговор, но все равно уголками губ улыбается Ане и отчего-то чувствует, как эта улыбка спастической болью расходится по всему лицу. Все реагируют на Олега, как на вернувшегося с небес — мессия, второе пришествие, встретив его на улице, распахивают в излишне актерском удивлении глаза и тянутся пожать руку, хлопнуть по плечу, приобнять или спросить «ну как оно?». Олег смущается и тушуется, чешет свои еще не успевшие отрасти волосы и отвечает невпопад. — Ну как оно? — Бывало и хуже. — Ну как оно? — Солнечно. — Ну как оно? — Чего? Они в очередной раз гуляют, празднуя начало отпуска Разумовского, когда происходит что-то, к чему Сережа в своих воспоминаниях будет возвращаться день изо дня, ища ответ на простой вопрос: можно ли было предотвратить весь этот хаос? Он никогда не был фаталистом, но пьяный Волков, Волков смешной и несуразный, подметающий полы, Волков побитый, Волков спящий и Волков, глядящий на него исподлобья задумчиво, постепенно убеждает Разумовского в неотвратимости некоторых событий. Олег не мог не натворить хуйни, это бы противоречило его природе, в его коде записана необходимость в ошибках, возможно, весь Олег — одна сплошная ошибка кодировщика. Идут почти нога в ногу, по крайней мере, Сережа пытается семенить в такт, занимая свое время хоть чем-нибудь, лишь бы не слышать бравурные интонации Волковских армейских баек. Омерзительно веселая Чеченская война не вписывается в концепцию миропонимания Сережи, поэтому он вычеркивает ее всеми доступными способами. Разумовский открывает рот, собираясь бесцеремонно прервать речь друга и предложить купить воды, когда Олег неестественно резко дергает головой и с силой швыряет Сережу на землю, выбивая из того дух. Разумовский от возмущения теряет дар речи, захлебываясь разрывающими его эмоциями. — Совсем рехнулся?! Олег выглядит растерянно и ошарашенно. Движением головы следит за проезжающей по дороге и оповещающей о своем присутствии громкой сиреной машиной скорой помощи. Сережа следит за его взглядом и снова возвращается к Волкову, силясь осознать произошедшее. Он ловит Волкова в коридоре и не дает ему пройти в комнату, тянет за собой на кухню и с деспотическим видом наваливается сверху, с громким стуком ставя перед Олегом стакан. Водка, решает про себя Олег, но, глотнув, с удивлением обнаруживает — просто вода. — Я по горло сыт твоими рассказами о том, как охуительно весело ты провел свои каникулы. Сегодня ты либо говоришь, что происходит, либо… Он хочет сказать «выметаешься отсюда», но обрывается на полуслове. Поджимает губы и, скрывая замешательство, поправляет выпадающие из-за ушей пряди отросших секущихся волос. Олегу не нужно продолжение, чтобы понять смысл. Он угрюмо смотрит на заклеенное стекло, где размыто отражается Разумовский на фоне слабого желтого света от лампочки. Собственное огрубевшее лицо перекрывается изолентой где-то в области скул. Разумовский понимает, что не хочет слышать правду ровно настолько же, насколько ему опостылела эта сказка для взрослых, но поникший Олег и его хриплый голос, монотонно перечисляющий каждого убитого его рукою и каждого, ею же пригретого, гипнотизируют. Сережа чувствует, что его стошнит, еще раз упомяни Олег кровь, болезни, смерть, бессмысленность — все составляющие любой мало-мальски приличной войны, однако организм парадоксально отказывается реагировать на сигналы мозга. Олег вырывает из памяти уже похороненное, но еще не успевшее упокоиться, с грязным шлепающим звуком швыряет это перед Сережей, боится и стыдится этого страха. Когда Сережа после долгого молчания интересуется, стоило ли оно того, Олег без заминки отвечает да. Короткое слово, с такой легкостью сорвавшееся с только что перегрызших чью-то глотку губ, холодом прошивает Разумовского, и от дребезга крыльев мухи, бьющейся о стекло лампы, закладывает уши. Несмотря на поразительное количество подробностей, под конец рассказа, когда Олег больше шелестит и невнятно мычит, нежели говорит, Сережа понимает, что выстроенная словами Волкова картина удивительно мутная и расплывчатая, без определённых временных рамок, действующих лиц или конкретных событий — одна большая дурно пахнущая яма гнилой реминисценции. «Вьетнамские, блять, флэшбеки», как окрестил их Сережа, случаются с Олегом еще пару раз, но он упорно скрывает их наличие до тех пор, пока это не становится потешным. Сережа лениво щелкает каналы, иногда переводя скучающий взгляд на ворочающегося и порядком вспотевшего спящего Олега. Будить его себе дороже, уже давно успел понять Разумовский. Вырвешь его из одного кошмара — окунется в другой. Терзания Олега не прекращаются, Сережа, закатив глаза, подсаживается к нему ближе и запускает пальцы в жесткую сальную шевелюру. Поглаживает виски, массирующими движениями проходится по затылочной части и к ушам. Олег не перестает мычать и бормотать что-то себе под нос, Сережа не слишком удивлен не произведенным эффект, — он же не Николай Чудотворец, в конце концов, — однако непонятной природы обида все равно закипает внутри. Когда Волков, наконец, просыпается, Разумовский лежит в другом конце комнаты, отвернувшись лицом к стене. Октябрь Сережа осознал всю ценность отсутствия соседей по лестничной клетке только тогда, когда в соседнюю квартиру въехала молодая пара. Все, как и принято в негласных мировых законах бытия, началось с малого: то через тонкие стены слышен чей-то смех или музыка, то столкнутся на пороге и обменяются неловкими приветствиями и бессмысленными разговорами. Только поженились, приехали из Томска, мечтают о ребенке, район очень красивый и зеленый. Олег со смехом наблюдает за изнывающим под гнетом пустословия Сережей, облокотившись на зеленую стену. — Ой, Сережа, здравствуйте! Ну как поживаете? — Лучше многих, — сквозь зубы шепчет Сережа, натягивая на лицо улыбку, — а вы как? Роман нашел работу? — Да куда там… сами знаете, эта чехарда с приватизацией. Сунется куда-нибудь, вроде все отлично, собеседование проходит, хоть завтра на работу, возвращаемся — а мероприятие уже закрыто! — Да уж, точно не за это голосовали, да? — И не говорите. Но слава богу, что мирное небо над головой. Моя сестра, знаете, вышла замуж за югослава и уехала. Думала, что вырвалась наконец-то, а там… ну вы и сами знаете, что там. — Видимо, не мы одни не разбираемся в мужчинах. Девушка молчит, слабо улыбаясь, и Сережа, глядя на застрявший в ее замочной скважине ключ, который она, кажется, совершенно не собирается прокрутить, непроизвольно сжимает челюсть. Олег, поняв, что шоу подходит к горячей точке, наконец решает взять дело в свои руки и, выступив из-за спины Разумовского, вопросительно смотрит на соседку. — У вас дверь захлопнулась? Вам помочь? — А? О, нет, нет! Простите, задумалась просто. Это ж надо так сказать: «Не разбираемся в мужчинах…». А причём тут мужчины-то? Она ж не знала… — Тихий голос раздаётся из-за закрывающейся входной двери. Когда она захлопывается, Сережа не может сдержать облегчённого выдоха. — Волков, я этой пытки учтивостью больше не выдержу. Я ее зарежу и мирно откочую на нары. — Давай ты на работу для начала откочевать попробуешь, ладно? — А времени сколько? — Восемь ровно. — Вот сука! Разумовский срывается с места, но на полпути разворачивается и сплевывает под соседскую дверь, продолжая материться себе под нос. Олег искренне не понимает и даже не пытается вникнуть в причины раздражения Сережи, только наблюдает за ним, покачивая головой, а когда он исчезает из поля зрения, носком туфли растирает слюну по бетону. С осенью мирские хлопоты и заботы заглатывают их обоих с головой, не оставляя времени на переживания и душевные муки. Разумовский живет от выходных до выходных, упорно идя на повышение. Олег же пристроился к своему сослуживцу. Сережа не до конца понимал, чем он занимался, искренне считая, что Волков снова встал на кривую дорожку, но Олег божился, что он просто курьер «с расширенным спектром задач и услуг», поэтому, помытарив эту тему пару вечеров, Сережа решил оставить ее. В конце концов, пока Олег приносит свою долю в их совместное проживание и, что важнее всего, себя домой, он сохраняет относительное спокойствие. События полугодовой давности на данной дистанции кажутся слишком далёкими и бессвязными, чтобы уделять им хоть каплю своего внимания, считает Сережа, но все равно прячет паспорт Волкова в стопку со своим бельем, выдавая только по острой нужде после полного отчета о причине необходимости. Олег не возмущается то ли из-за жгучих фейерверков совести, пробудившихся в нем после возвращения, то ли потому что у Разумовского давно выработался иммунитет к возмущениям любого характера. — Ты же понимаешь, что бесплатный сыр только в мышеловке? Выражаясь языком понятным, это наебалово, Волков. Сережа щурит глаза, критически глядя на залипающего в рекламу «МММ» Олега. Тот отмахивается от него, называя убийцей надежд и упрекая в отсутствии даже ростка мечтательности. — Зато у тебя сорняками все мозги заросли, — парирует Сережа и устало шагает в ванную, бросая попытки вразумить друга. Пятнадцать лет назад не получилось, с чего бы сейчас чему-то измениться? Под струями душа к Сереже приходит осознание того, что жизнь постепенно устаканилась. Он не знает, что чувствовать по этому поводу — привычка существовать в непрекращающихся моральных самоистязаниях играет злую шутку, и нормальность кажется опасной и туманной. Сережа хочет спросить Олега о его мыслях, но умиротворенное лицо друга дает ответы на все вопросы. Сережа вздыхает и идет на кухню, зажигает конфорку и ставит на синее пламя железный чайник. Волков сам приходит к нему часам к восьми. Сначала молча наливает чай, делает вид, что читает газету, но Сережа с усмешкой замечает периодически бросаемые в его сторону нерешительные взгляды. Когда ситуация становится абсурдно комической, Сережа хитро жмурится и поворачивается к Олегу. — В тапки нассал что ли или обои ободрал? — А? — Че такой виноватый? Олег кусает ноготь большого пальца и бормочет что-то вроде «ничего», но Серёжа не успевает досчитать и до тридцати, когда Олег предпринимает новую попытку начать разговор. — Я все про себя и про себя, — Сережа саркастически фыркает, Олег цокает, но перебарывает себя и продолжает, — а ты так ничего и не рассказал. Ну, как… жилось. Сережа очень хочет, но не может поверить своим ушам. Пялится на Волкова до боли в глазах и невольно сардонически смеется, вызывая недоумение со стороны Олега. — Я что-то не так сказал? — Нет — нет, что ты! Сказал то все правильно, сделал по-уродски. — Я по-хорошему поговорить пришел, а ты все выворачиваешь в свою больную извращенную сторону. — Этот панфиловец меня еще больным и извращённым называть будет. Сережа в своем возмущении сжимает губы в тонкую полоску и искрящимися глазами прошивает сгорбившуюся фигуру Олега. Тому хочется уйти или хотя бы закричать для приличия, но груз вины, взваленной на него Сережей и на самом деле не разделяемой самим Олегом, не позволяет ему сделать ни то, ни другое. — Хочешь знать, как я тут жил? Да неплохо как-то вот, спокойно. Работал себе потихоньку, сигареты коллекционировал, от новостей не отлипал. Ну все стандартно, сам понимаешь, «спасибо деду за победу, а бабуле за потрясающие пули». Все гадал, похоронка не приходит, потому что ты жив или потому что мы наш брак гражданский по закону оформить не успели. Сережа замолкает. Замолкает, кажется, и радиоприемник за соседской стеной. Молчит и Олег, скрипя зубами, и Разумовский, не дождавшись от него никакого ответа, дает волю эмоциям. — Пока ты где-то играешь в героя, я здесь играю в нормальную жизнь, в которой люди не срываются из домов ни с того ни с сего, чтобы решать политические проблемы, в которых они не разбираются и, что важнее, которые их не касаются от слова никак. — По-моему это не я рвался к Моссовету и не я обзванивал редакции со своими сумасшедшими бреднями. — По-моему это не я уходил на сраную войну, Волков, ты себя вообще слышишь? Сережа ударяет ладонью по лбу и сжимает пальцы второй руки в кулак, пытаясь успокоиться и выглядеть чуть менее взволнованно. Олег сглатывает и поднимается. — О, ну конечно, вали. Давай снова в часть, а? Там вон недавно Дудаева пробовали прикончить, держу пари, руки у тебя чешутся. Может, «героя России» получишь. Ты же об этом мечтал? Мудак. — Конфликт из ниоткуда. — Это ты из ниоткуда, Волков. Уходишь в никуда и из ниоткуда появляешься на пороге, здравствуйте, я ваша тетя, получите — распишитесь и пляшите все вокруг меня, я воевавший ветеран. Не верите? Вот вам культя и посттрамват, а то жить то слишком просто стало! Они никогда не говорили этого слова, как будто боялись, что назови что-то своим именем, оно укоренится и навсегда привяжется к человеку, как бродячая собака. Олег хмурится и смотрит на Сережу, но он не поднимает взгляда, осознавая, что только что сделал. Слова извинения застревают в горле булькающим звуком. Он ждет, что Олег развернется, снова нацепит свою идиотскую шапку и уйдет, теперь уже навсегда, но вместо этого Волков опускается перед ним на корточки и, замявшись, протягивает ладонь. Сережа смотрит на недостающие пальцы, как будто пытается найти их на покалеченной конечности, и не может собраться с духом, чтобы протянуть свою руку в ответ. Волков его не торопит. — Я знаю, что это было неправильно. Больше, чем неправильно, — быстро добавляет он, останавливая новый прилив возмущения Сережи, — но не все вертится вокруг того, чтобы причинить тебе… чтобы сделать тебе неприятно. Это было тупо, необдуманно, согласен. Но только так и можно было поступить. Не сейчас, так потом, а кто знает, как бы оно обернулось? — Я не понимаю, Волков. Че это за нахер то был? Зачем? — Сергей Разумовский — юноша выдающийся. Красный диплом, рекомендательные письма, амбиций больше, чем звезд на небе. — Ага, и куда меня мой красный диплом привел? А рекомендательные письма? Ты про те, которые ребра ломали? — Сережа закатывает глаза и язвительно огрызается, чуть отворачиваясь от Олега. — А кто такой Олег Волков? Это тот, который личный телохранитель? — Че несешь… — Секретарь? Не только тебе нужно реализовываться, Разумовский. — Реализовываться на ебучем фронте? — Хоть где, но не вокруг тебя. Олег убирает руку, но не поднимается. Он думает, что Сережа обязательно воспримет его слова на свой счет, обязательно обидится, обязательно наговорит еще кучу глупых обвинений и будет выпрашивать извинений — он, конечно же, их даст, без вины виноватый, как и было всегда. Разумовский действительно хочет закричать, но не находит подходящих слов, потому что правда, как бы противно ему ни было это признавать, не на его стороне. Изменщица. — Кому тебе что-то доказывать то надо было? Не говори себе, меня стошнит от киношности. — Да хоть тебе. — А че мне доказывать? Я и так знаю, что ты придурок высшей квалификации, лучший из лучших в этом деле, — они молчат какое-то время, пока Сережа набирает воздух в свои, кажется, дырявые легкие, — я не знал, что ты так себя ощущаешь. — Не сомневаюсь. — Поумничай еще тут блять. Я все понял, Волков, хорошо. Просто не делай так больше. Или делай, но не так. Что угодно делай, но не… Олег прерывает его раньше, чем Разумовский успевает окончательно переплавить все свои схемы. Пожимает его руку и выходит из комнаты, радуясь, что этот разговор, наконец-то, позади. Сережу не покидает ощущение недосказанности, но он молчит сегодня и завтра, молчит на выходных и через неделю, потому что говорить у них обоих получается намного хуже, чем молча существовать рядом. Ноябрь Война, предпосылки к которой Олег тщетно пытался выведать у Разумовского, между их квартирой и соседской вышла на новый уровень. Перманентные уборки и музыкальные концерты по вечерам, а утром — вежливые улыбки и взаимная ненависть из глаз. Олег насмешливо хохочет, но про себя прогнозирует, через сколько к Сереже придет идея отравить их крысиным ядом в постоянно занимаемой соли. Сережа выдает эту мысль к середине ноября, когда у соседей появляется мелкая покрытая свалявшейся шерстью шумная собака, презрительно прозванная Сережей Угрем. Олегу этимология имени объяснена так и не была, но зато Разумовский вполне доступно дал понять, что лишние вопросы ведут к новой фамилии в черном списке. Олег пытается настроить перепавшую к нему от товарища гитару, покоцанную в области розетки, но, в целом, вполне сносную. Сережа всячески подстёгивает его, с наслаждением представляя, как неумелые бренчания Волкова доведут их соседей до белого каления. Настраивать без тюнера и по отсутствующему слуху, ориентируясь лишь на издаваемые Разумовским ноты — сизифов труд, но Сережа упорно продолжает настаивать на том, что поет он, как минимум, кристально чисто, и это проблема Олега, что на его ушах медведи основали колонию. — Ми — си — соль — ре — ля — ми, что сложного то? — Да ничего, если бы ты не пел до — до — до — си — до — до. — Локаторы себе настрой для начала, Оззи Осборн доморощенный. Внезапно звуки за стенкой смолкают. Сережа не сразу верит в свое счастье, приложив ухо к стене и зажмурившись — отвечающая ему тишина кажется райской роскошью. Разумовский шикает на Олега, а когда он не реагирует на него, кидает в голову носок. — Слышишь? — Что? — Вот именно, Волков, вот именно. Ничего. — Ну ты совсем поехал. — Может их парализовало всех? — Да спать легли просто. — Или съехали? — Куда они съедут за десять минут посреди ночи? — Или вымерли. — Ну точно, как я сам не додумался. Олег возводит глаза к расчерченному трещинами и грозящемуся вот-вот обвалиться потолку и вновь возвращается к гитаре, но Разумовский вырывает ее из его рук.  — Рехнулся? Ты же их спровоцируешь, придурок. Олег качает головой, но даже не предпринимает попытки постоять за себя. В эти маниакальные фазы перечить Сереже все равно что самолично вырыть себе могилу, поставить в нее копья и прыгнуть, распластавшись в позе Иисуса. Они ложатся спать, не желая спокойной ночи, потому что понятие «спокойный» в их доме воспринимается, как издевка. Олег начинает проваливаться в глухой сон, когда раздраженное прищелкивание языком с соседней койки и непонятного происхождения звуки вырывают его из лап Морфея. Он недоуменно поднимает все еще расфокусированный взгляд, бормочет что-то нечленораздельное и спрашивает, что Разумовский творит вообще на этой Земле грешной и почему именно ему выпала честь за этим наблюдать. — А ты послушай, — вместо ответа, бурчит Сережа, недовольно дуясь. Олег послушно затихает, прикрывая глаза, и с ужасом для себя осознает, что за звуки все это время он слышал на фоне. Дешевые оргалитовые стены ни на йоту не справляются с их единственной задачей — изоляцией от происходящего по ту сторону, а творятся там вещи страшные, как сразу же решает для себя Олег. Сережа наигранно громко шмыгает, когда соседская кровать ударяется о стену. Все люди имеют свои потребности, понимает Волков, но слушать их удовлетворение в двенадцать ночи — худший из планов на вечер. Олег надеется, что это продлится не дольше десяти минут, но действо затягивается, и чем дальше их соседи распыляются в своей страсти, тем неуютнее становится в собственной комнате. Сережа ерзает и скрипит диванными пружинами, нарочно пытаясь заглушить чужие стоны, но это не убавляет курьезности. — Срам. — Это их квартира, — примирительно шепчет Олег, прекрасно понимая, что сам не верит в собственные слова. Сережа пыхтит и свистит, хлюпает носом и всячески пытается скрыть свое смущение, Олег выбирает другую стратегию — христианское смирение. Он смотрит в окно и слушает высокие женские вздохи и неразборчивый мужской шепот, старается почти не дышать, сам не понимая почему. В какой-то момент даже Сережа смолкает. Лежит подозрительно тихо, словно впав в моральный анабиоз, и Олег из любопытства скашивает глаза в сторону. Разумовский поворачивается набок, положив ладони под щеку, и глядит на него из-под подрагивающих ресниц. Олег улыбается на долю секунды и глотает слюну, накопившуюся за минуты бездействия. Сережа смотрит, практически не мигая, и Олег считает ниже своего достоинства отводить взгляд сейчас. Соседка стонет особенно протяжно, Разумовский передергивает худощавым плечом и кусает губу. Ему кажется, что Волкову снова четырнадцать; они опять на карантине тайно переглядываются с соседних коек и бог их знает, о чем размышляют. Олег искренне не понимает, как она еще не сорвала свой голос. Искренне не понимает, как у него не сводит ноги, когда он поднимается с кровати, но причину, по которой Сережа, увидев это, чуть отодвигается к стене и сжимает челюсть, он видит с аморальной четкостью. Диван прогибается под ним, и Олег, вторя его движению, опускается чуть ниже. Сережа прогибается в пояснице и оказывается к нему лицом к лицу, рвано выдыхая резко потеплевший воздух. Соседка истошно скулит, и в этот момент Сережа, первый прорвав их так долго державшуюся фронтовую линию, целует верхнюю губу Олега. Из-за темноты и стресса промахивается, мажет в нос и чертыхается, Олег прерывает его ругательства, притягивая Разумовского к себе. Расстояние между ними не сосчитать в миллиметрах, они целуются по-детски губами и похожи скорее на игру теней. Сережа с шумом и пошлым звуком отрывается от Олега, смотрит испуганно и ошалело. Олег хочет спросить, что с ним происходит, но вовремя кусает себя за язык. Очередной соседский скрип отвлекает внимание на себя, Сережа резко выворачивает голову в сторону, и Волков, воспользовавшись моментом, касается его шеи сначала пальцами, затем губами и кончиком острого носа. Все выглядит не как на порно-кассетах или журналах, попадавшихся Олегу в юности. Сережа на удивление неудобный, неловкий и смешной, он больше кряхтит, чем шевелится, смеется невпопад и неуклюже ударяется о шкаф, запрокидывая руки. Олег чувствует жар его щек возле своих ключиц и совсем по-отечески коротко целует в макушку, не до конца осознавая, насколько униженным Разумовский чувствует себя в этот момент. Футболки, жалобно треща, стягиваются с тел, и Сережа с удивлением для себя обнаруживает, насколько бесчувственна его кожа к чужим прикосновениям. Поцелуи проявляются скорее на эмоциональном уровне, Сережа пытается закрыть глаза, чтобы почувствовать хоть что-то, но очень скоро понимает, что вместо трепета на него накатывает лишь беззащитность. Он перехватывает чужие губы и, обняв Волкова за шею, пытается остановить его, крепко прижав к себе. Почти задыхается, ловя редкие вдохи в секундных перерывах, чтобы вернуться к стертым губам, когда Олег пытается предпринять хоть что-то, не дает ему пошевелиться. Наверное, впервые чувствует себя виноватым. Олег смотрит на его нервозно бегающий взгляд и, выдохнув, отстраняется, замечая, как Сережа тянется за ним, продлевая их соприкосновение. — Если ты не… — Я не «не», — обрывает его Разумовский, хватает чужие руки и кладет на свои бедра, ощущая себя последним шутом. Олег растроганным взглядом пробегается по его фигуре, тянется за поцелуем и останавливается, не зная, как сказать или показать все испытываемое. Они замирают друг напротив друга, ладони Олега словно врастают в сухую покрытую мелкими прыщами и веснушками кожу Сережи, дышат одним вздохом, Разумовский может поклясться, что видит, как окружение паззлом рассыпается вокруг них двоих. Два взрослых человека, грозой мелькает в обоих умах, а ведут себя скованней любого подростка. — Вот блять, ага? — Пиздец. Сережа мнется и норовит свести ноги, но выгибается в пояснице в излишне порнушной позе — Олег сдерживает смешок, стараясь не расшатать и без того неустойчивую психику Разумовского. Чувствует максимально смешанные эмоции, обводя губами подрагивающий живот, пальцами проводит под ребрами, вызывая приступ смеха. Не смеяться становится сложнее, когда ситуация начинает требовать более настойчивых и значимых действий. Сережа пальцами указывает на тумбу, в которой, по его словам, должны быть презервативы, и Олег задается вопросом, для чего они нужны были Сереже все это время. Разумовский пожимает плечами и зачем-то идет за Олегом, хватая его то за локоть, то за ладони. В суматохе с глухим стуком валятся на пол, ударяясь затылками о кровать и упорно пытаясь игнорировать пульсирующую боль. В унисон звучащий смех обрывается, когда ладонь Олега касается Сережиного таза. Он закусывает внутреннюю сторону щеки и утыкается в ключицу Волкову, прячась то ли от себя, то ли от происходящего беспредела, то ли от всего сразу и желательно навсегда. Сережа хмурится и приоткрывает губы, слабо цепляясь зубами за кожу на плече Олега. Двигаться в такт упорно не получается, толчки получаются смазанные и обрывистые, эмфатическое удовольствие смешивается с всепожирающим дискомфортом и стыдом. Сережа не может объяснить себе причину своих переживаний, понимая, что вся их жизнь была движением от точки первого рукопожатия до этой минуты. Грязно и влажно целуются, Олег чувствует, как по его подбородку стекает чужая слюна. Выравнивают темп скорее машинально, чем преднамеренно, по началу Сережа пытается себя сдерживать, но постепенно входит в раж и срывается на совсем показушные стоны, поглощаемые телом Волкова. Олег закрывает глаза и понимает, во что они ввязали себя, сплетаясь сейчас в похабную цепочку рук, ног, пальцев и поцелуев. Они лежат друг на друге, оценивая масштабы катастрофы. Произведённый геноцид здравого смысла не укладывается ни в одной из растрёпанных голов. Сережа бессмысленно водит пальцем по предплечью Олега, дует на него и наблюдает суетящиеся мурашки. Олег не способен даже на такие простейшие действия, только шепчет что-то одними губами, не то молясь, не то проклиная. — Я… — Не надо. В наставшей тишине они не сразу замечают стыдливо смолкшие голоса за стенкой.