Кошатница

      В комнате душно и до противного тихо. На матрасе Русалки сидит Спица, заваленная со всех сторон отрезами белой ткани, коробочками с нитками, выкройками, лентами и блестящим шифоном. Она сосредоточенно пришивает рукав к свадебному платью и то и дело бросает сердитые взгляды в сторону Кошатницы. Никто из девушек до сих пор не проронил ни слова.       Спица жутко раздражает Кошачью маму. Новоявленная невеста не чует стонов серых стен, ей не нужна их защита. Спица готова спешно выпорхнуть из гнезда. Раздавить каблуками осыпавшуюся штукатурку, как опостылевшую скорлупу. Вот она с новым рвением взялась за шитьё своего спец-костюма. Маскировка, которая позволит Спице стать своей среди людей Наружности. Ей необходимо иметь в наличии все составляющие, нашептанные оком телевизора, чтобы "быть не хуже других". Слиться, смешаться с толпой, чтобы ни одна душа не смогла рассмотреть в ней бывшую обитательницу Дома. Обыватель, приспособленец, предательница! — Сама дура! Завидно, так и молчи! — Спица брезгливо сжала губы и демонстративно отвернулась.       Скорее всего, Кошатница вновь начала рассуждать вслух, если заслужила столь бурную реплику. Впрочем, наплевать, что там о её персоне думает Спица.       Кошачья мама была на другой стороне. Она осталась с теми, кто не задумывался о будущей жизни в Наружности. Потому что ничего кроме вязкого, растягивающегося до бесконечности пространства Дома нет и не будет. Кошатница была одним из прирождённых его жителей, оставалась неотъемлемой частью СероДомья. Её корни давным-давно проросли в стены и полы, в каждый кирпичик их общего, дряхлого Домика. И разорвать их, не убив Кошатницу, невозможно.       Тех, кто выберет после выпуска Наружность легко отличить от остальных. Сейчас, когда до Конца, до величайшего Шваха, оставались считанные недели, все одинаково грустные и дёрганные. Всем без исключения невыносимо тяжело, но у первых в глазах горит нервный ажиотаж, а взгляды последних полны обречённости. Два лагеря по разные стороны границы. Между ними нет войны, нет разделения на плохих и хороших. Все они — чёрные и белые фигуры на шахматной доске жизни.       Вот длинные пальцы Табаки, ещё более коричневые от потёков шоколада, ставят на клетку доски деревянного слона. Клешня Сфинкса толкает и опрокидывает фигурку. На её место встаёт его белый ферзь. Шах! Глаза Крёстной сверкают ненавистью: "Отбой! Все по комнатам, плебейки!" Она бьёт линейкой наотмашь по руке Рыжей, и на веснушчатой коже загорается пунцовая полоса. Внезапно, словно услышав чей-то призыв, Крёстная оборачивается. Чёрный король сметает с шахматной доски белую королеву. Та теряет весь свой воинственный вид, скукоживается в грязный комок и пропадает. В критических ситуациях серые стены проглатывают и совсем несъедобное. — Ваш следующий ход, мастер?       Наружность или Дом? Пока чувствуется острое нападение первой извне, давление мира снаружи. Дом сворачивается и прячется сам в себя, окукливается, выворачивается тылом в Изнанку и потихоньку начинает запуск самоуничтожения на этой стороне. Его последний выводок, дикие дети своего отца готовятся сделать выбор. Шаг, который уже давно предугадан и нашептан СероДомными сказками.       Кошатница заёрзала в своём углу у окна. Очень хочется курить, но попросить помощи у обиженной Спицы не позволяет гордость. Поэтому Кошачья мама, попутно стряхивая с себя спящих котов, тянется к магнитофону и включает музыку. Мелодия, как порыв свежего воздуха, мгновенно заполняет собой пространство комнаты. Отгораживает прочной стеной от чужих глаз. Закутывает покрывалом тепла и ласки. Узоры ритмичных звуков раскрывают душу и уносят её за собой.       Девичьи коридоры безлюдны и угрюмы, не смотря на обилие электрического света и солнечных бликов. Стены давят своими кристально чистыми, могильными поверхностями. Тошнотворная атмосфера. Ещё совсем недавно здесь трудились рабочие, отскрёбывая надписи и рисунки. Никто кроме котов Кошатницы не замечал, как краски и воззвания Дом тихонько собирал и переносил на другую Грань реальности. На полу коридоров оставалось подозрительно мало разноцветной пыли и кусков застывшей олифы.       Зарёванная Бедуинка перегнулась через подлокотники своей коляски и вцепилась мёртвой хваткой в руку Филина. На его лице застыли чувства отчаянья и безысходности.       В библиотеке, с чуть заметным шелестом, то тут, то там испарялись книги. Чёрный сосредоточенно склонился над толстым журналом и за чтением не замечал их призрачного исчезновения со стеллажей.       Вот новая волна музыки подхватывает бешеной крысиной скачкой и несёт прочь от библиотеки в сторону Второй, вместе со спешащим туда Белобрюхом. Гибрид с Мартышкой стоят, подперев спинами стену у двери спальни, и шёпотом обсуждают появление легендарного автобуса. Наушники и у того, и у другого болтаются безжизненными проводами на плечах. Мелодии сводят с ума разноголосьем.       Дом грустно вздыхает ржавыми водопроводными трубами в учительском туалете. Мертвец открывает глаза, зевает и зябко потягивается, распластавшись на ледяном и промокшем кафеле. Образовавшаяся лужица воды под подтекающей раковиной пахнет болотной тиной и ряской. Сырость и гниение незаметно просачиваются по пакле в межстеновых полостях. Дом устало потягивается вслед за Мертвецом. Деревянные лаги полов стонут и ухают. На чердаке, задремавшая было Химера, тревожно вскидывает голову и прислушивается. Нет, шагов не слышно. Остаётся лишь терпеливо ждать красного дракона, что подхватит её цепкими когтями и унесёт высоко-высоко в небеса.       В прачечной на полу расстелен чёрный пыльный сюртук. На нём, едва касаясь друг друга плечами, сидят Крыса и Слепой. Две худющие тени на стене за ними похожи друг на друга, как близнецы. Вокруг рассыпаны десятки окурков. Разговор был долгим и тягостным. Но сейчас в прачечной тишина, слышен лишь шум крутящихся барабанов стиральных машин и негромкие звуки мелодии за дверью.       Внизу, во влажной темноте подвала, на деревянном ящике у маленького костерка сидит опавший с лица, сильно осунувшийся Соломон. Жалкое подобие прежней самоуверенной крысы, метившей в вожаки. Он достаёт последнюю сигарету из пачки и свободной рукой бросает в пламя новую стопку бумаг. Огонь уносит за Грань прошлое Дома. В свете танцующих язычков пламени корчатся фотографии улыбающихся детей.       Вверх, вместе с мяукающей, резко вспарывающей пространство музыкой. Вслед за Ехидной и Спирохетой поднимаемся по лестнице. В душном убийственном облаке духов и дезодорантов. Отражаясь бликами в стразах. Отскакивая вибрацией от серебряных бусинок пирсинга. На второй этаж... Звуки губной гармошки! Горестные, саднящие стоны, будто наждачка трёт сердце. Эта невесомая паутина, в которую так хочется запутаться. Нити молниеносно затягивают в класс.       Табаки сидит за позолоченным шнуром, в центре своей коллекции. Мустанг забыт у двери. Верный конь встал на дыбы, не устояв под тяжестью набитого рюкзака, без своего седока в качестве противовеса.       Шакал прикрыл глаза, пальцы дёргают гармошку туда-сюда, голова то опускается, то вскидывается вверх. Спутанные пряди волос взлетают в такт музыки, на запястьях звякают металлические квадратики подвесок и один серебряный колокольчик. Заметно, как под единственной майкой учащенно бьётся его сердце. Шакал медленно переползает от одного места коллекции в другое. Мелодия меняет ритм и скорость. Разгоняется и закручивает в задорные спирали. Дотронуться до щеки и забраться за шиворот майки... Табаки ёжится, дёргает плечом и улыбается, не переставая играть. Подвешенная в воздухе луноликая тарелка ярко бликует. Вспышка... Рука тянет в рот очередную сладость. На белом блюде появляется пустое место. Синие филигранные цветы и россыпь ягод нарисованы на донышке. Индус отрывается от кальяна: — Дай-ка сюда свою ладонь. Перепачканные пальчики... Такие сладкие...       Птицы скачут на жёрдочках в высоких золочённых клетках. Большинство домиков украшены ажурной ковкой и чересчур узки для пернатых. Слышен дружный, мелодичный пересвист. Капелька пота ведёт неспешную дорожку вниз, смачивая собой ершистые чёрные волоски. Хлопот маленьких крыльев. Сотни разноцветных перьев переливаются лучистыми молниями у самых глаз. Мгновенье, и они исчезают. Жаркие ароматы благовоний кружат голову. С щелчком открывается бамбуковый зонт и всё вокруг погружается в чёрную бездонную пустоту космоса.

***

      Птичья клетка сильно заржавела и лишилась большей части своей ажурности. Тарелка испещрена трещинами и сколами. Пыльный зонт, словно прибыл из прошлого века. Но все они так знакомы и дороги Кошатнице, будто памятные вещи, доставшиеся по наследству. Те предметы, что сопровождают человека всю жизнь: от раннего детства до самой смерти.       Табаки перестал играть и грустно переводит взгляд с одного экспоната своей коллекции на другой. Потом он вздыхает и шепчет себе под нос: "И ведь никто не понимает..."       Кошатница чувствовала... Видела... Понимала. Какие-то предметы были родными и до боли знакомыми: блюдо, клетка, зонт. Какие-то, наоборот, сквозили холодом и были недосягаемо далеки и непонятны. На такие не хотелось смотреть, чувствовать, пробовать их на "вкус". Дорожный знак, стул с гвоздями на сиденье. Огромный сапог... О, нет! Вспышка... — Ах ты, падла!! Иди сюда маленький сучёныш! Я тебя достану... Вернись, гад!! Кузнечик бежал во всю силу ног. Они пружинили и несли с бешеной скоростью. Ему не догнать. Теперь уже нет. Руки не мешали, наоборот, помогали ввинчиваться в вязкий воздух. Машина у Стальнозубого сломана. Не догонит. Тот тоже это понял, остановился и не переставая грязно ругаться, стал снимать с себя сапог. Смешно подпрыгивая на месте, Стальнозубый кинул его вслед Кузнечику. Сапог полетел по дуге, кувыркаясь в замедленном ритме... Он попал в единую волну с Кузнечиком. Ледяную, грязную, очень глубинную волну, которая выплеснулась на Дом, тираня серые стены. Мальчик в Могильнике открыл глаза. Сапог зашвырнуло под лестницу первого этажа. Он очутился ровнёхонько под грудой старых банкеток.        Волны, воздушные, невидимые волны, разной глубины, теплоты и вкуса... Вот старый почтовый ящик, раскрашенный в весёленькие красно-розово-зелёные цвета. Яркое утреннее солнце и тоненькое посвистывание птенцов внутри деревянного ящичка. Ведьма щурится от солнечных зайчиков, танцующих на её лице. И, улыбаясь своим мыслям, просовывает в щель птичьего домика свёрнутую бумажку.

***

      Дверь открывается и в класс осторожно, на цыпочках проскальзывает Русалка. Шакал широко улыбается и приглашающе распахивает объятья. Она подходит, наклоняется, каскады пушистых прядей рассыпаются по плечам Табаки. Русалка чмокает его куда-то в район виска и плюхается рядом на пол.       Забавно, Кошатница больше не испытывала ревности. Шакал и Русалка сидели рядом друг с другом и молча разглядывали коллекцию. С одинаковым выражением лиц, в похожих позах. Между ними было больше сходных черт, чем могло бы показаться на первый взгляд. Брови с изломом пытливо вздёрнуты вверх. Озорные искорки в глазах. Неугомонные пальцы, которым всё время необходимо что-то перебирать или мастерить. Кошатнице хотелось заключить в объятья, накрыть их обоих своей нежностью. Но вокруг было слишком тихо. Беззвучно. Сонно. Она стала терять свою силу. Кошатница проваливалась вниз, утекала, просачиваясь сквозь паркет, щели перекрытий. Всё заволокло серой, колючей зыбью... Сон без сновидений.

***

      Кошатница открыла глаза от того, что серый котяра Казанова легонько трогал лапой её лицо. Русалка вошла в спальню, украдкой смахивая слезинки с глаз. Рыжая помогала Спице убирать в пакеты ткань и фурнитуру. Вскоре обе ушли, напоследок бросив в сторону соседок сердитые взгляды. Русалка сидела на своём матрасе, уставясь в стенку и безразлично оглаживала одного из котов. — Русалка! Подойди... Причеши меня пожалуйста. Если тебе не трудно. — Нет, конечно... Какая ты сегодня! — Какая? — Спокойная... И улыбка на лице. Это на тебя совсем непохоже...       Кошатница с теплотой смотрит на маленькие ладошки с нежными пальчиками, что осторожно распутывают деревянным гребешком её волосы, сбившиеся в колтуны. Глаза Русалки цвета ряски в лесном озерце. Смотрят доверчиво, но в тоже время с осторожностью. Как бездомный котёнок-подросток, что уже отчаялся найти тёплый кров, и рассчитывает теперь только на собственные силы.        Русалка и Сфинкс — очень странная пара. Сфинкс - острый, как меч самурая. Седой затачивал сталь долго и терпеливо. Вот только не рассчитал свои и чужие силы, забыл, что закалять мальчишку будет не только он, но и сама жизнь. Кошатница усмехнулась своим мыслям. Если бы не Седой, не было бы Сфинкса. Не было бы Сфинкса — в Доме не появилась бы своя Русалочка. Объяснить почему так, Кошачья мама не смогла бы, но остро чувствовала правильность рассуждения.       Интересно, Кошатница только сейчас вспомнила, что Русалка возникла впервые в их комнате, словно из ниоткуда, сразу после выпуска старших. После той кровавой ночи. В те дни у всех мозги немного сдвинулись. Все были на нервах. Может быть, именно поэтому Русалку не привела воспитательница, никто не знакомил девушку с остальными. Та просто стала учиться и общаться со всеми, словно жила в Доме с раннего детства. За считанные дни Русалка завоевала все сердца в Доме. Стала своей: милой, родной, той, без которой и не представишь Дом.       Русалка — громоотвод тяжёлых мыслей Сфинкса. Она всегда рядом с ним. Именно в те моменты, когда необходимы её ласка, забота, внимание. Русалка тут же исчезает, если Сфинкс хочет побыть один. Она не задаёт неприятных вопросов, никогда не спорит, всегда смотрит на жизнь его глазами. Русалка, словно бархатный футляр для меча самурая. Но надолго ли её хватит? Почему-то болит сердце, при мыслях о их будущем.       Кошатница вновь поднимает глаза и вглядывается в Русалку. Тишайшее, хрупкое создание. Выловленное Домом из спокойной гавани, неведомыми дорогами заманенное на службу, в угоду своим воинам. Колокольчики в искристых прядях ласково позванивают. Волосы ветром очерчивают вокруг Русалки расплывчатую сферу. Она выглядывает, будто из окошка маленького водоёма. Сердечный человечек, родная... Младшая сестрёнка или даже дочь... — Малыш, открой мою тумбочку. Там на нижней полке, в глубине лежит такая маленькая коробочка, обтянутая зелёной тканью. Нашла? Ага. Положи мне в карман. Вот так. Ты знаешь, я засну сейчас и скорее всего буду спать долго, может быть, несколько дней или неделю. Ты не волнуйся, ладно? И другим не давай меня будить. Главное, в Могильник меня не сдавайте. Хорошо? Русалка испуганно кивает, в её глазах застыл вопрос. — Не спрашивай, зачем... Лучше поцелуй меня, на удачу. И чур, никому ни слова о нашем разговоре. Даже Рыжей. Ну во-о-от... Зачем плакать, глупыш?! Всё будет хорошо, я знаю. — Ты прощаешься? — Нет, что ты. Я обязательно проснусь до выпуска. А если нет, ты всё равно не волнуйся. Со мной ничего плохого не случится. Всё страшное у меня уже позади. Веришь? — Не знаю... — Поверь, пожалуйста. Сейчас, подожди, я лягу. Укрой меня получше. И ту кучу тоже сюда, — Русалка заботливо формирует вокруг Кошатницы гнездо. Накрывает одеялами, приминает и взбивает ворох одежд. Слёзы текут по щекам Русалки и смачивают зеленоватыми каплями постельное бельё. — Ну, теперь иди. Сфинкс уже скучает без тебя. И остальные тоже. Иди. Кошатнице пора в путь. В Лес. Ей надо найти Хранителя Времени. И попросить...