Ключ от твоих дверей

* * * У Маринки были роскошные волнистые рыжие волосы, теплые карие глаза, щедрый крупный рот и небольшие груди с вишневыми сосками. А еще — ладное узкое тело, стройные ноги невообразимой длины, широкие плечи пловчихи и кисти рук такие, что их без конца хотелось рисовать. Впрочем, все это Генка разглядел уже позже. А сначала он просто решил: «Судьба». О чем там мама мечтала? О внуках? Вот так бывает: маешься, ищешь чего-то, мотаешься по разным географическим точкам, а тебя вдруг в самом обычном трамвае — хряп! — и настигло. Разговор завязался словно сам собой. Она спросила: — Вы художник? Он привычно пожал плечами: — Рисую. А вы? — А у меня совсем неинтересно. Я математик. Преподаю. Именно на этом месте он чуть было с позором не сбежал. Преподаватель-математик — и его, с позволения сказать, курсы бухгалтеров. Но потом взял себя в руки. Можно подумать, бухгалтерам математика не нужна! Девушку звали Мариной, и она жила всего за две остановки от Генкиной квартиры. Он проводил ее до дома и ненавязчиво вызнал адрес и телефон. На следующие выходные пригласил на очередной пленэр. «Если вы захотите». Она захотела. «Никогда не видела, как рисуют художники». На берегу затопленного карьера под мамины пирожки с капустой и сочные желтые яблоки с красными боками он признался ей, что работает бухгалтером. Она в ответ призналась, что учит детей в очень средней школе. Они говорили о музыке, книгах и кино. Генка с удовольствием обнаружил у Марины наличие чувства юмора. — Женись на ней немедля! — резюмировала мама, с которой он поделился впечатлениями от новой знакомой. — Не будь дураком! Возможность смеяться над одними и теми же вещами — бесценна! — «Ямщик! Не гони лошадей!» — противным голосом пропел Генка. Ему нравился период ухаживания, и он не собирался спешить. В конце концов, это был первый настоящий роман в его жизни. На третьем свидании, которое проходило в местном дендрарии, они поцеловались. Генка оценил Маринины нежные губы и сладкий язык на наивысший балл. Целуя ее, он ощущал себя практически богом... Главное, что радовало: почти удалось отключить мозги и запихнуть в дальний, самый темный чулан память. Губы Марины — это были просто губы Марины, и ничего больше. Рядом с ней Генка не вспоминал о других — сухих, потрескавшихся — губах. Рядом с ней всегда царило лето, невзирая на то, что уже наступила осень, со всеми ее невыплаканными дождями. Они встречались уже два месяца, когда Генка вдруг подумал: «А чего, собственно, тянуть?» — и спросил: — Выйдешь за меня замуж? Она посмотрела на него странно. — Ген, а ты не торопишься? — «Вы — привлекательны, я — чертовски привлекателен, — процитировал он, — чего время тянуть?» Она цитату узнала (это в ней ему тоже безумно понравилось), но все-таки поинтересовалась: — А как же любовь? — Я полагал, ты знаешь. — Ген, не будь скотиной! — Конечно, я люблю тебя! Иначе зачем бы звал замуж? — Затем, что дурак? Вот возьму и соглашусь. Краем сознания Генка отметил: она в свою очередь также ничего не сказала о любви. Но прикапываться не стал. В конце концов, им было хорошо друг с другом, а слова — это всего лишь слова. Они так мало значат. Подачу заявления обмыли бутылкой шампанского у него дома. На закуску имелись только коробка конфет «Ассорти» и кисть винограда «Изабелла». Голову повело мгновенно, и Генка сам не заметил, как они с Мариной оказались в обнимку на его спальном диване. До сих пор дальше сдержанных ласк дело у них не заходило: он боялся поторопиться и отпугнуть, чего боялась она, так и осталось загадкой. Может быть, просто традиционно предоставляла своему мужчине право сделать первый шаг. И вот сегодня он наконец совершенно точно узнал и про темные соски на небольшой груди, и про трогательно выступающие тазовые косточки, и про золотую поросль волос на пологом холме лобка, и про горячую влажность женственной расщелины. И про то, что вся эта обнаженная роскошь, раскинувшаяся для него и под ним, не вызывает в теле ни малейшего отклика. То есть пока целовались, прикрыв глаза и страстно постанывая — все было в полном порядке. Когда сильные длинные пальцы Марины с коротко остриженными ногтями скользили под рубашкой вдоль позвоночника — организм работал как часы. Но вот теперь, едва лишь дошло до самого главного… Генка подумал, что сейчас у него имеется всего два выхода: либо умереть, либо сбежать. Причем, учитывая масштаб катастрофы, первое — предпочтительнее. Он даже замер от ужаса, понимая: мир в очередной раз рухнул. — Ген, что случилось? — Марина села рядом, обняла за плечи. — Ну, ты чего? Генка помотал головой и попытался вывернуться. Озвучивать свои проблемы вот этой восхитительной, роскошной женщине было выше его сил. Его не пустили. Более того: уронили на диван, принялись гладить ладонями лицо. — Вот еще, расстраиваться вздумал! У тебя такое в первый раз? Генка кивнул. Не объяснять же, в самом деле, что у него не только такое в первый раз, но и вообще — в двадцать пять лет — в первый раз с живым человеком, а не с собственной рукой. Марина поняла все по-своему: — В первую брачную ночь — никакого шампанского! Усёк? Будешь пить газировку. Генка снова молча кивнул. То, что речь все же шла о первой брачной ночи, а не о том, чтобы немедленно забрать из ЗАГСа документы, не просто успокаивало — буквально возносило к небесам. — А теперь — расслабься, — сказала Маринка и улыбнулась. И он расслабился, а потом опять напрягся, но уже абсолютно по-другому, под внезапным немного стыдным и до боли сладким напором ее горячего и влажного рта. И это было волшебно. * * * К следующему свиданию Генка готовился по полной. Больше такого безобразия он допускать не собирался. Как там было в одной мудрой книге (рассказывающей в общем и целом совсем не о постельных забавах): «Дамы — вперед, и тогда в тебя никто не станет швыряться подушками»? Вот! Книги — источник мудрости. Краснея и бледнея, он ринулся в отдел научно-популярной литературы к полочке с интригующим названием: «Все о сексе». Среди роскошных, явно подарочных изданий с цветными фотографиями взгляд невольно зацепился за довольно невзрачную брошюру в бумажных корочках. Автор с заграничным именем Рут Диксон иронично вопрошала: «Теперь, когда ты заполучил меня сюда, что мы будем делать?» Генка полистал страницы, просмотрел по диагонали пару-тройку абзацев и решил, что подобное чтиво — самое оно. Сексуальный ликбез. После изучения книжечки дела пошли гораздо лучше. Особенно когда Генка понял: его совершенно безумным образом вштыривает от Маринкиной спины. Вот когда он сзади, и можно целовать и гладить всю эту красоту, зарываясь носом в полыхающее живым огнем золото кудрей, все — черт возьми! — работает так, что дай бог всякому. Маринка смеялась и говорила: — Ты гнусный спинофетишист! А Генка покаянно вздыхал. Но, кажется, такая позиция вполне устраивала обоих. Свадьбу сыграли зимой, уже после того, как лег снег. Народу собралось мало: только родственники обеих семей да Маришкины друзья. (У Генки, как выяснилось, друзей не было.) Даже свидетелем со стороны жениха пришлось взять двоюродного брата из Питера, с которым Геннадий и виделся-то четыре раза в жизни — от силы. Ах да! Из Владивостока нагрянули Лерка с мужем Игорем и двумя шумными племянниками. Генка мгновенно возненавидел всех детей скопом. А так, в общем-то, свадьба была скромной. — Зато деньги целее будут, — солидно вздохнул отец, оглядывая заполненный едва ли наполовину банкетный зал при заводской столовой. — Это точно! — согласился с ним Генкин тесть. — А то все пропьют на халяву гости дорогие! Обошлось без драк и похищений невесты, чему Генка искренне порадовался. Не любил он все эти свадебные «традиции». Новобрачная была ослепительно хороша в узком белом платье с открытой спиной и длинными, по самые костяшки пальцев рукавами. Золотое гладкое кольцо на собственной руке смотрелось почему-то абсолютно инородным предметом. Под бдительным взглядом Марины Генка не пил ничего крепче газировки. Зато брачная ночь прошла просто волшебно. Ну и что, что в привычной коленно-локтевой? Генка чуть с ума не сошел от восторга, обцеловывая россыпь солнечных веснушек на восхитительной спине своей молодой жены. Хотелось смеяться и говорить глупости. Они встретили вместе первый Новый год. В четыре руки наряжали елку. Фаршировали утку яблоками, танцевали при свечах и в час ночи отправились на улицу — пускать купленные заранее фейерверки. Генка подумал, что никогда еще не был так счастлив. Маринка пила шампанское и смеялась. На восьмое марта он подарил ей огромного мохнатого белого медведя с алым сердцем в руках и надписью «For you». Жена сказала: — Где ты откопал эту пошлость? Ужас какой! Я назову его Мишка-мартышка. И тут же уволокла волосатое чудовище в супружескую постель — для ночных обнимашек. Летом в отпуск она попросилась к морю: — Ни разу не видела моря, представляешь? Генка ответил, что не любит юг — там слишком жарко. В конце концов сошлись на Калининграде. Балтика, море, сосны, серый песок, дюны. И, разумеется, никакой жары. В довольно объемном багаже (женщины и путешествия!) этюдник занимал почетное место. Они гуляли среди сосен, загорали, спрятавшись от ветра в дюнах, купались, если позволяла достаточно прохладная погода. Марина могла часами сидеть под зонтиком в каком-нибудь уличном кафе с покетбуковским изданием очередного дамского детектива и медленно потягивать — чашка за чашкой — роскошный местный кофе. Генка, как приличный муж, маялся рядом, пока жена не говорила ему: — Слушай, иди порисуй уже! Зря, что ли, твою бандуру через полстраны перли? Иди, иди! Вечером встретимся в нашем ресторане. («Нашим» они называли ресторанчик возле отеля.) И Генка шел — куда глаза глядят. А глядели они в основном туда, где сосны сбегали к морю по мелкому светлому песку. Там он расставлял этюдник, размачивал акварель… Уже давно стало ясно: рисование для него — способ создать свой собственный мир. Не жалкую копию этого, нет — более совершенный его вариант. Генка считал, что «как на фотографии» — ни фига не комплимент художнику. И никто не сумел бы убедить его в обратном. Ему казалось: когда он рисует, мир вокруг меняется. Как он мог так долго жить без этого? «Зуд в кончиках пальцев…» Вот и сейчас. Две сосны, море, песок… Знакомый силуэт на морском берегу. Рыжие волосы — огненным флагом, острое плечо. Маринка? Не-е-ет! Хоть себе-то не ври, ху… дожник… Генка дернулся, смахнул со лба внезапно выступившую испарину. Рыжий. Не Маринка. Не Маринка. Лис!.. Привычная тоска сжала сердце. Генка чертыхнулся, бросил кисточку на скомканную тряпку, вскочил, злобно лягнув ногой жалобно звякнувший складной стул. Да сколько же можно?! «Что ты такой нервный, а?» — словно бы долетел до него родной насмешливый голос. Генка всхлипнул и изо всех сил рванул туда, к соснам, где ему теперь даже наяву мерещился знакомый силуэт. «Будь оно все проклято! Хоть в море! Ромка!» То ли он кричал внутри себя, то есть абсолютно молча, то ли обычные в этих местах завывания ветра заглушили вырвавшиеся так неожиданно слова. Но Генке почудилось, будто что-то лопнуло и оборвалось, точно туго натянутая струна. А потом… Человек, стоящий у самой кромки прибоя, обернулся, вскинул навстречу ясные голубые глаза, дернул уголком узких губ, пытаясь скрыть улыбку. Неловко потянул себя за рыжую прядь у виска. — Как-то ты долго… Начало казаться, уже не придешь. И голос был Ромкин, только изрядно повзрослевший, утративший мальчишескую звонкость, чуть глуховатый. «Сидоренко Роман Михайлович 1986 — 2003», — всплыло откуда-то из глубин памяти. «Вот доигрался — крыша совсем поехала, — как-то безнадежно-отчаянно решил Генка. — Призраки среди бела дня мерещатся. Или меня просто с кем-то перепутали?» — Это ты? — вытолкнули внезапно пересохшие губы. — Конечно, я. — Ты живой? Кажется, он и вправду сказал это вслух. Вот дурак! По щеке скользнули теплые загрубевшие пальцы. — А ты как считаешь? — Генка! Ге-е-ен! Он обернулся. На вершине дюны возле сосен стояла Маринка в своем летнем желтом сарафане с пышной юбкой и махала ему рукой. — Генка! Я здесь! — Да! — крикнул он. — Да! Я сейчас! Только… Но рядом уже никого не было. Лишь странная ледяная зыбь прошлась по всему его телу и отступила, словно выталкивая обратно, в знакомую реальность. Сразу стало привычно одиноко. Генка вздохнул и побежал к жене. Все равно берег за его спиной был абсолютно пуст. Даже следов не осталось у кромки воды. Тех следов, что он нарисовал на шершавой акварельной бумаге всего каких-то несколько ударов сердца тому назад. * * * Отпуск в Калининграде Генка догуливал на автомате. Посетил вместе с супругой положенные по программе музеи: музей янтаря, музей океана и даже, кажется, музей фортификации. Ничего не запомнил, откровенно говоря. Личная жизнь и вовсе скатилась в ноль. Не мог он себя заставить что-то привычно изображать в постели с Маринкой, когда перед глазами все еще стояло такое знакомое и в то же время незнакомо-повзрослевшее лицо его Лиса, а на щеке, точно прикосновение Командора, горел след, оставленный шершавой подушечкой пальца. Домой летели в гробовом молчании. Марина читала. Генка тупо смотрел в иллюминатор. Его не покидало преотвратнейшее чувство, что он где-то очень крупно облажался, хотя и сам ни за что бы не сказал, где. Едва за ними захлопнулась дверь их квартиры, наполненной стылым ознобом нежилого дома, Маринка уронила: — Я от тебя ухожу. Генка и сам не понимал, что происходит, но отчего-то показалось, будто у него с плеч как-то разом сняли весь лежавший на них неподъемной глыбой континент. — Почему вдруг? — спросил он, стараясь не выдать своей неприличной в данных обстоятельствах радости. Жена наморщила нос, провела теплой ладонью по его щеке — по другой, не по той, что гладил Ромка. — Устала я, Ген, сил никаких нету… — Так вроде бы только что из отпуска… Не снимая босоножек (чего обычно в их доме чистюля и аккуратистка Марина никогда не допускала), она прошла в комнату. Села на диван, зачем-то потягала за лапу Мишку-мартышку, от бесконечных тисканий уже слегка утратившего свой природный белый цвет. — Ген, признайся честно: когда ты в последний раз занимался любовью со мной? Вот конкретно со мной, с женщиной, которую ты якобы любишь. Генка поморщился от прямолинейности вопроса. Но Маринка была именно такой: не выносящей окольных путей и притворства. Это-то ему в ней среди прочих замечательных качеств и нравилось. И вот теперь солгать в ответ на вполне закономерный вопрос… Он помотал головой. Что там они писали когда-то в школьном сочинении? «Спор о правде и лжи в пьесе Горького «На дне»?» «Лучше горькая, но правда, чем приятная, но ложь»? — Слушай, не замирай, как испуганный тушканчик! Я же знаю. Никогда, ни одной минуты это не была я? Да? — Да. Он сказал правду, которую прятал даже от самого себя, и мир не рухнул. Всего лишь стало как-то странно легко дышать, будто в квартире вдруг резко подскочил уровень кислорода. Сучья ложь! Врал, врал… и заврался. Вот такой хреновый Штирлиц. — И как ее имя, если не секрет? Или… его имя? Генку словно окатили ведром ледяной воды. — Мариш! — Да ладно! Я ведь не идиотка. Твоя любимая поза с первого раза как бы… намекала. Однако я думала — обойдется. Ну там, стерпится-слюбится. Нет, извини, все-таки идиотка. — Ромка. — Что? — Ты спрашивала его имя. На бледных щеках жены проступили пятна лихорадочного румянца. Все же, как ни крути, не так-то просто давалось ей показное спокойствие. «Бедная моя девочка! Как же я виноват перед тобой». Хотелось, чтобы она устроила скандал. Ну что там делают в подобных случаях нормальные обманутые жены? Перебила бы всю посуду, располосовала бы ногтями щеки неверному мужу, вопила бы с балкона на всю улицу на радость соседям: «Генка — пидор!» Наверное, это немного уменьшило бы чувство вины. Как бы не так! Только не его умница Маринка! — Когда я уйду, ты с ним… будешь? — Мариш, не выдумывай! Он умер… давным-давно. Мы и поцеловались-то всего один раз. Вот вам, любители горькой правды! Ешьте ее ложками. Не обляпайтесь. Она вздохнула, как-то враз обмякнув, привычно ткнулась лбом ему в плечо. — И куда ты теперь? По бабам… тьфу ты!.. по мужикам рванешь? — Мариш, какие мужики? На… фига они мне сдались? — Ну… чтобы с позами не заморачиваться. — Смысл? Лицо все равно не то, — сказал Генка, осторожно гладя пахнущие знакомым травяным шампунем рыжие волосы. — Может, останешься? У нас с тобой неплохо получалось… дружить. — Знаешь, я тут подумала и решила, что дружить мы можем и на расстоянии. А я, пока еще не поздно, поищу того, кому во время секса нужна будет не только моя спина. Но и, допустим, лицо. — У тебя чудесное лицо, — совершенно искренне заметил Генка, целуя ее в переносицу. Даже в самых страшных кошмарах он не мог представить, что их семейная жизнь закончится вот так — быстро и просто. И все же это было чертовски правильно. — Прости меня. — Ген, я же понимала, что ты меня не любишь, когда ввязывалась в данную авантюру. Никто не виноват. Хорошо хоть ребеночка не родили. Вот кто уж точно пострадал бы при любых обстоятельствах. — Я бы не отпустил тебя… с ребенком. — Я бы не ушла. Говорят, дети — благословение божье. Какое счастье, что бог (или кто там бдит за подобными случаями на небесах?) отказал им в таком страшном благословении! Потом она долго перекладывала вещи из чемоданов на полки и обратно, а Генка слонялся по комнате и только мешал, за что был изгнан на кухню готовить ужин. Он мастерски сварил купленные по дороге пельмени и вскрыл пакет со сметаной, на котором танцевала веселая корова. Даже ее мультяшный танец показался нынче Генке каким-то наигранно-ненатуральным. «Развели тут… кабаре!» На душе было легко, пусто и как-то странно. Словно он впервые за многие годы сделал наконец что-то правильное. Пельмени ели, запивая их бог весть откуда завалявшейся в холодильнике бутылкой шампанского. Пошло отлично! Особенно теперь, когда не требовалось больше подменять шампанское газировкой. После ужина Генка вызвал для Марины такси. — Ты куда сейчас? — Поживу пока у родителей, а тем временем у жильцов договор на аренду кончится. Хорошо, что я свою норку не продала. — Хорошо, — согласился Генка. — Ген, ты не думай: никаких разделов имущества, никаких судов. Шмотки я забрала. Ну да тебе мои лифчики и труселя без надобности. Медведя, надеюсь, и так отдашь. — Даже не сомневайся! На кой мне это мохнатое чудовище? — с чувством выдохнул Генка. — Кастрюльки-сковородки можешь себе оставить. Вдруг внезапно освоишь тонкое искусство кулинарии… — А вот это ты загнула! Когда такси прибыло, они пообещали друг другу созвониться по поводу подачи документов на развод и расстались — без травм, слез и прочих греческих трагедий. * * * Греческие трагедии начались, когда о грядущем разводе узнали родители. Генке хотелось откопать какой-нибудь затерянный бункер времен Великой Отечественной, чтобы трусливо пересидеть там грянувший по всем фронтам Армагеддон. Самое паршивое, что у Маринки дома все происходило один в один, лишь с поправкой на огненно-рыжий семейный темперамент. (Там все были в тигриную масть.) В результате Маринка все же снова сбежала к Генке и попросила дипломатического убежища вплоть до истечения сроков аренды ее квартиры. Генка беглянку впустил и даже выделил ей в личное пользование целый диван. (Не спать же им было вместе теперь, когда все точки над «i» оказались расставлены более чем определенно!) Так они мирно просуществовали еще полтора месяца, отбиваясь от родственников и от их радостного: «Ну вот видите! И незачем было пороть горячку! Совет да любовь!» К сентябрю съемщики освободили Маринкину квартиру, и процесс расставания наконец-то завершился решительно и бесповоротно. Родственники опять попытались воздействовать. Но тут как раз подоспели документы на развод. В честь славного события Генка пригласил бывшую супругу в приличный ресторан, где они от души дерябнули и закусили. К ноябрю у Марины появился новый «интерес», а у Генки — старый учитель по рисованию. Учитель, милейший старичок по имени Вениамин Федорович, когда-то преподавал у Генки в художественной школе. А сейчас, выйдя на пенсию, потихоньку подрабатывал частными уроками. Возникновение на его орбите блудного Генки вызвало у Вениамина Федоровича натуральный творческий экстаз. «Зарывать в землю такой талант! Это же настоящее преступление! Вас ожидала Суриковка!» («Или Репинка. Ага. С распростертыми объятиями!» — мрачно подумал Генка. Но промолчал.) В действительности же он просто устал топтаться на месте и набивать шишки о собственные ошибки. В конце концов, семьи у него больше не было, деньги особо никуда не тратились. Родители — не в счет: оба с упорством, достойным лучшего применения, не желали брать у него ни копейки. Дескать, «сами с усами, и зарплаты нам на жизнь хватает, мерси». Краски, холсты, дорогие кисти и прочие излишества имели смысл только в том случае, если с их помощью появлялось на свет что-то стоящее, а не «бяка-закаляка кусачая». Таким образом, раз в неделю, по воскресеньям, Генка исправно ходил домой к Вениамину Федоровичу, испытывая странное чувство перманентного впадания в детство. Снова те же кувшины, гипсы, драпировки. Спасибо, хоть без кубов и шаров все-таки обошлось. Впереди маячил академический портрет. Генка надеялся, что до обнаженной натуры успеет благополучно скончаться, захлебнувшись своей бездарностью. Единственное и вправду гревшее душу — пейзаж. И, соответственно, пленэр. Золото листьев сменилось белизной свежевыпавшего снега, замерзающая на холоде акварель — масляными красками. Генка бродил по городу, часами залипал на старых улочках, рисовал кирпичные стены, полуразвалившиеся арки и облупившиеся колонны маленьких, но гордых купеческих особнячков, почти по пояс ушедших в землю под бременем собственного прошлого. С его набросков таинственно улыбались, а временами и коварно скалились увитые плющом кариатиды, страдающие дистрофией атланты, высунувшие совершенно нечеловеческие языки фавны и пугающе-порочные амуры. Вечерами, зарывшись с головой в художественные альбомы, он истово пытался разобраться: чем отличается ионическая капитель от коринфской, романский стиль от готики, а Рубенс от Рембрандта. Иногда даже что-то начинало проясняться. Тогда при следующей встрече Вениамин Федорович смотрел на него с ласковой грустью, как на любимого, но безалаберного внука, и приговаривал: «Вот видите, Гена, какие возможности вы похоронили! Может быть, еще не поздно?» А Генка отчетливо понимал: поздно. И черт бы с ними, с мифическими способностями, но он и вправду похоронил — и не кого-то там, а самого себя в старой могиле с надписью «Сидоренко Роман Михайлович». Какая разница, что написано на камне! Ночами ему снился Ромка: тянулся рукой к щеке (как в том странном видении на берегу Балтийского моря), целовал шершавыми губами (как на крыше санаторного корпуса у совсем другого моря), что-то говорил, а Генка кивал и соглашался, улыбаясь, точно последний дурак. А наутро не мог припомнить ни слова. Только наволочка на подушке после таких снов неизменно была слегка соленой и подозрительно влажной. Днем он был бодр, подтянут и целеустремлен, а ночью… Лучше бы их и вовсе не стало — этих проклятых ночей! Словно с уходом Марины в душе образовалась брешь, которую до тех пор им вдвоем удавалось кое-как латать и штопать, а теперь заниматься починкой оказалось некому, и ледяная пустота рванула внутрь, сметая все на своем пути. А ведь прошло ни много ни мало десять лет. Все уже должно бы давным-давно быльем порасти. Отболеть, сгинуть, исчезнуть, как простое наваждение. Не сгинуло. Засело в сердце вроде того осколка зеркала троллей из детской сказки про Снежную Королеву. Вот и складывал обреченно мальчик Гена зачарованное слово «вечность», а оно никак не складывалось под его неловкими пальцами. Не складывалось — сука! — хоть убей. Лишь изредка за безнадежными зеркально-мозаичными работами казалось: что-то проходит рядом. Что-то страшное и живое. Стоит слегка поднапрячься, протянуть руку, и мир изменится. «По щучьему велению, по моему хотению». Генка и сам бы не мог объяснить, откуда приходят настолько странные мысли. Даже и не мысли — ощущения. Нечто подсознательное, неподвластное дневному разуму, точно движение глазных яблок под сомкнутыми веками во время сна. Кстати, это было безумно (вот именно что безумно!) похоже на сон наяву. Иногда он почти видел: вот стена — самая обыкновенная каменная стена, за которой скрывается самый обыкновенный сад. А затем по ней словно проходит рябь, и на миг появляется дверь. Самая обыкновенная дверь. Из тех, что ты за свою не слишком долгую жизнь сотни раз открывал и закрывал. Однако… всего вздох-другой, один-два-три удара сердца… И снова стена. Никаких дверей, будто тебе это все только почудилось. В такие минуты Генка думал: подойти, толкнуть (или решительно дернуть на себя). Войти. Неужели подобная дверь будет вести просто-напросто в тот сад, что за стеной? Или это странное дрожание воздуха между двух деревьев, как тогда, возле моря… Или цепочка звериных следов — по снегу и исчезающее за полупрозрачным зимним кустом пламя лисьего хвоста. (Откуда в здешних краях взяться лисам, а?) А потом моргнешь — и ни следов, ни лиса. Хорошо еще, если куст окажется на месте… Или совершенно необъяснимое желание посреди рабочего дня вскочить из-за стола и бежать куда-то, бежать, бежать, задыхаясь, разрывать тонкое плетение пространства и времени, потому что именно так и нужно, потому что там тебя ждут. Кто ждет? Генка аккуратно, чтобы не уронить какую-нибудь из неустойчивых кип мегаважных финансовых документов, громоздившихся на столе, вставал, подходил к окну, смотрел на узоры, нарисованные инеем на замерзшем стекле, медленно, точно чужую, гладил жилку, судорожно бьющуюся на виске. Главбух, Надежда Семеновна, строго вопрошала: — Что с вами, Геннадий Александрович? — Голова закружилась, — отвечал Генка. — Посетите врача. С давлением шутки плохи. Генка кивал и думал, что ему, похоже, и впрямь пора к врачу. Правда, не к тому, который по давлению. К другому, который по мозгам. Глядишь, и вылечили бы его от… всего. Как там, у классика? «И тебя вылечат... и тебя тоже вылечат... и меня вылечат...» Говорят, современная психиатрия достигла невиданных высот. Будет тихим овощем сидеть в обитой войлоком (или чем их теперь обивают?) палате и разговаривать с давно не существующим на этой земле человеком, наматывая на пальцы щекочущие щеку рыжие прядки, одновременно поглаживая по шерсти доверчиво свернувшегося на коленях рыжего лиса. Почему-то, когда Генка представлял себе эту картину, даже палата с войлочными стенами казалась совсем нестрашной.