Ключ от твоих дверей

* * * К врачам он не пошел. Ни к кардиологу, ни к мозгоправу. Все равно, когда крыша окончательно съедет, найдутся добрые люди — сдадут в надежные руки санитаров. А пока… Пока же Генка честно попытался самостоятельно разобраться с творящимися в его голове странностями. Почему, например, иногда месяцами не приключается ничего: никаких изменений реальности, вибраций воздуха? А иногда в самый неподходящий момент — раз! — и накрывает? Хотелось бы все-таки понять: дело лично в нем или в окружающем его мире? Что будет, если толкнуть (или дернуть на себя) внезапно возникшую дверь? Кто встретит его с той стороны? Окажется ли тот мир похож на наш или там станут летать драконы и играть на арфах сладкоголосые эльфы? (Почему именно эльфы, Генка и сам не знал. Разве что на память вдруг пришел любезный сердцу «Властелин колец».) Хотя с собственным феноменальным везением Генка бы, скорее, поставил на какой-нибудь жуткий постапокалиптический ужастик. Открываешь, а там — хрясь! — армия зомби. Или вот еще закавыка: почему подчас дверь — вовсе не дверь, а просто некое изменение… чего угодно, хоть воздуха, видимое только ему одному? Генка был бы рад любому, пусть даже самому бредовому и совершенно антинаучному объяснению в виде прадеда — чукотского шамана или пра-прабабки — потомственной ведьмы откуда-нибудь из-под Диканьки. Но, судя по раскопанным фрагментам семейной родословной и комментариям слегка ошарашенных затронутой темой родственников, ничего такого в их семье сроду не водилось. По всему выходило: они, родимые — глюки. К марту он был уже абсолютно серьезно настроен проверить, как далеко эти глюки его заведут. Хватит. Набегался. Все равно поползновения жить нормально окончились полным крахом. От работы ощутимо тошнило, с личной жизнью не получалось в принципе. Присутствовали в анамнезе две попытки завязать отношения с мужиками. Одна вылилась в мордобой, когда «ухажер» возмутился, что ему не дали на первом же свидании. Вторая не дошла даже до стадии свидания. Как-то сразу щелкнуло внутри: «Нет, не мое». И милый — что характерно, рыжий — мальчик Олежка пошел лесом в гордом одиночестве. Значит, имело смысл попробовать… шагнуть. Куда? Туда. Ага. Легко сказать! Словно можно заказать свой собственный глюк с доставкой на дом. Дескать, «откройте мне вот эту дверку, будьте так любезны!» Генка ощущал себя какой-то идиотской Алисой и страстно желал провалиться в кроличью нору. К сожалению, кроличьих нор на пути никак не попадалось. Равно как и таинственных дверей. И воздух, зараза, не дрожал — даже во время магнитных бурь. Что было делать в подобной ситуации? Рисовать! Находясь наедине с альбомом или этюдником, он отдыхал, становился совсем-совсем собой, просто жил — самой настоящей, невыдуманной жизнью. Однако — вот беда! — всегда приходилось возвращаться назад. Мама уже не говорила, что хочет внуков, лишь жалостливо вздыхала, посматривая на непутевого Генку. Отец старел буквально на глазах. (Или это Генка повзрослел и замечал многое, что прежде проходило мимо него?) Теперь уже не он, безрукий, звал отца, если требовалось вбить гвоздь или собрать из дощечек новый кухонный шкаф. Наоборот. В телефонной трубке звучало: «Заглянешь на выходных?» И Генка заглядывал: собирал, вбивал, вешал, помогал с другой мужской работой. А потом оставался на пироги. Однажды он не удержался: — Мам, ты помнишь Ромку? — Какого Ромку? Яутина? Из твоего класса? — Да ладно, мам, Яутин же не Роман, а Руслан. Нет. В Пицунде был такой мальчик Ромка. Рыжий. Мы с ним дружили, когда мне только шестнадцать стукнуло. Мы тогда бабушке памятник заказывать ездили. Помнишь? Мама осторожно поставила на алюминиевую сушилку для посуды последнюю чашку — рыжую в белый горох. Почему-то на семейных ужинах полагалось пить чай исключительно из этого сервиза, а не из разномастных, зато больших и удобных кружек. — Памятник помню. Ромку — нет. Ты его к нам домой приводил? — Мам, да какой там был дом! Ну кого я мог позвать в гости… — Нет, Геночка. Значит, не помню. А что? Дурацкий получился разговор. Зачем Генка его начал? «Просто он умер. А я вот до сих пор жив. И мне кажется, что я задыхаюсь без него, живу какой-то чужой жизнью и почти схожу с ума от невозможности что-либо изменить. Мама, у тебя никогда не будет внуков, потому что меня переклинило на парне, которого давно уже нет в живых»? — Да вот накрыло сегодня чего-то. — Детство, — проронила мама, опускаясь напротив него за тщательно протертый стол. — Приятно поностальгировать по беззаботному времени. — Детство, — согласился Генка. «Будь оно проклято!» Иногда ему хотелось, чтобы какой-нибудь гениальный хирург нашел способ аккуратно ампутировать кусок памяти. Этот странный разговор все еще болтался у него в сознании на следующий день. И через день. И спустя неделю. К субботе Генка достиг точки кипения. Память, разбуженная неосторожным вмешательством, подкидывала и подкидывала картинки: неровно подстриженные рыжие волосы у Ромки на виске, россыпь веснушек на выступе скулы, родинка — на мочке уха. (Кому-то придется попотеть, если Лис решит обзавестись сережками. А что? Сейчас и мужики носят. Рыжему бы пошло…) Генка и сам не заметил, как рука в альбоме зачертила знакомый профиль повзрослевшего Ромки, такого, каким он был тогда, возле дюн в Калининграде: веснушки, лукавый взгляд из-под челки, чуть оттопыренное ухо, серебряная пиратская серьга со скалящимся черепом…) С неба сыпался совсем невесенний ледяной дождь. Под навесом чьего-то чужого подъезда, куда Генка, не желая прерывать очередной ухваченный у бестолковой жизни кусочек пленэра, спрятался в надежде на скорое окончание стихийной пакости, было зябко и не хватало света. Но Ромка все равно возник, подмигнул, поймал блик неизвестно откуда взявшегося солнца своей странной серьгой. Вдалеке галдели какие-то дети, гоняя по двору мяч. Генка еще удивился: чего это они, под дождем? И куда смотрят родители? Впрочем, родители, как и всегда, на работе. А мяч летает по влажному серому покрытию, разбрызгивая лужи, а мелкие футболисты орут как те грачи, что наконец-то прилетели согласно прогнозам. Генка перелистнул страницу. Море. Пляж. Мальчишки, азартно несущиеся за мячом. Рыжее пламя волос и жеребячьи коленки… Будто в ответ, сквозь шум дождя донеслось: — Эй ты! Косой! — Сам ты косой! А у меня — бандитская пуля! «Надо же, — вскользь подумал Генка, — как знакомо! Точно Сандро слышу». — Мазила! Этот даже Гога мог взять!.. — Вот сам бы и взял!.. Мир поплыл. Словно тишина скрутилась в плотный кокон, обернув собой Генку, скрыв его от всех. Запихать альбом под куртку и закинуть этюдник в ближайшие кусты (авось не сопрут!) было делом двух минут. Путь до прохода между домами, ведущего в соседний двор, занял еще три, потом… Генка зажмурил глаза и шагнул. Туда, где мерещилась невидимая дверь, открывающаяся прямиком в жаркое лето… Какой же там был год на календаре? Две тысячи второй? Две тысячи третий? * * * Он так и вышагнул на пляж: в намокшей куртке, прижимая к животу альбом. Среднего роста бледный дядька, одетый явно не по сезону. И, наверное, еще и довольно странно по меркам тех, кто сейчас смотрел на него. Бритый налысо Заур с загорелым почти дочерна черепом (всегда говорил: «Чтобы летом от волос жарко не было!»), Мурат в привычно растянутой футболке, высокий, похожий на оживший, но при этом безумно энергичный скелет Аслан, одноглазый Сандро, мелкий вертлявый Георгий, он же Гога, который, очевидно, мог взять тот самый мяч… Только вот Ромки нигде не видно. Генка так и спросил. Подошел и спросил, будто внезапное явление мокрых, одетых не по сезону мужиков было в этих краях обычным делом: — А где Ромка? — Ромка? — с недоверием протянул Мурат (он у них неизменно выступал за главного, хотя официального вожака у той давней компании, кажется, и не водилось). — А ты кто такой? Так и сказал: «Ты», — невоспитанный мерзавец! Генка хмыкнул и принялся врать. А что! Его личный бред. Ему тут все теперь можно. — Я его дядя. Из Владивостока приехал. Да вот под дождь попал. А у вас здесь разве не было? У молокозавода был. — У нас не было, — уже чуть менее настороженно пожал плечами Мурат. — Странный дождь. — Небольшая тучка, — отзеркалил его жест Генка. — Но ливануло — будь здоров! Так где Роман? Тут, как назло, вмешался Аслан: — Что-то я не слышал, чтобы у Лиса родня во Владике обитала. Они все где-то в Перми. Генка снова пожал плечами. — Все — в Перми. А я во Владивостоке по работе. Троюродный дядя. Та еще родня. Так где Роман? — в голове очень вовремя всплыло имя Ромкиной тети, упомянутое Муратом когда-то на кладбище (Генка этот проклятый диалог столько раз вспоминал, разбирая буквально по буквам, по длине пауз…). — Мне Нина сообщила, он тут с вами в футбол гоняет. — Так он гулять ушел, — влез в беседу явно уставший от стояния на месте и жаждущий вернуться к игре Георгий. – Бросил: «Ну вас совсем!» — и ушел. Он часто уходит. — Давно ушел? — поинтересовался Генка почему-то резко пересохшим ртом. — Минут пятнадцать, — отозвался Аслан, уже разворачиваясь спиной к успевшему наскучить взрослому. — Да вы его дома подождите. Ночевать-то всяко придет. — Ага, — хихикнул Сандро. — Если на крыше своей не останется — звезды считать. Или где он там еще… ночует. Генка задавил внезапно оскалившую зубы ревность. «Где он там ночует…» Потом, все потом! — Мне срочно надо! Пожалуйста… — Да в парк возле Дома культуры он намылился, — махнул рукой Мурат. — Тоже мне тайна! — Далеко? — уточнил Генка. Сам он в этом парке ни разу не был. Только слышал когда-то от Романа. — Да не… Вон туда идите. Генка и пошел «туда». Скорее, даже не пошел — побежал, чувствуя спиной озадаченные взгляды своих бывших приятелей. Как оказалось, парк располагался в двух шагах от санатория, где когда-то работала Ромкина мама. Неухоженный, запущенный, лохматый, наполненный запахами увядающих на полуденной жаре цветов и сухой, выжженной травы… И вездесущего в этих краях моря, что неторопливо шумело вне зоны видимости, но все-таки неумолимо близко. В какой-то момент Генке показалось: он почти уже настиг Лиса. Чуть вверх по склону, на широкой заброшенной дороге. Даже уловил детали: ставшие длиннее, чем он помнил, волосы — практически до плеч, ободранный где-то локоть, майка защитного цвета… Он хотел уже позвать: «Лис!» — и тут грохнуло. В голове пронеслась мысль: «Гром среди ясного неба». Потому что небо было абсолютно ясное, голубое, безоблачное. А уши внезапно заложило. Тишина. Там, где несколько секунд назад мелькали рыжие волосы, теперь не удавалось разглядеть никого. Только в небе — почему-то молча — кружили и кружили черные птицы. Вероятно, Генка бежал. Рвался наверх, словно сквозь колючую проволоку, раздирая грудь о сопротивляющийся воздух. И наверняка кричал. Орал во все горло. Звал на помощь. Выкрикивал чье-то имя. И не верил. До самого конца не верил. Пока не увидел знакомую, покрытую веснушками руку (он эти Ромкины руки тогда, тем далеким летом, буквально выучил наизусть — не мог оторвать взгляда): восхитительную сильную кисть с изящными пальцами и обгрызенными ногтями, рыжие волоски на узком запястье, длинный тонкий шрам — выше, к локтю («След от страшной схватки с собственным котом. Хотя коты не бывают собственными, они всегда сами по себе».) — а потом… что-то ярко-красное и белый (кажется, белый) обломок, похожий на кость… И больше ничего. «Там мало что осталось…» И вот тут он завыл. Вой получился мерзкий, высокий, на одной ноте, ввинчивающийся в уши, точно острое сверло, наматывающее на себя мозг, нервы… что там еще? Сквозь этот неутихающий звук, существовавший как бы сразу вокруг и внутри, Генка почувствовал упругий толчок и подумал: «Следующий взрыв?» — с тайной надеждой, что вот теперь, если повезет, накроет и его. А потом ощутил, как стоит на коленях под дождем, в звенящем одиночестве посреди небольшой детской площадки, и пальцами, перепачканными чем-то красным, сжимает альбом для рисования. «У меня, что, кровь?» — успел удивиться Генка, прежде чем его поглотило милосердное небытие. * * * — Низкое кровяное давление, — сообщил усталый врач, похожий на молодого артиста Василия Ливанова, того самого, который Шерлок Холмс. Такими любили изображать в старом кино восторженных «шестидесятников»: всклокоченные волосы, нелепые очки, рубашка в клетку под белоснежным, хотя и слегка помятым халатом. — Нормальное питание, занятия спортом, полноценный сон. Избегать стрессов. Генка хмыкнул. В больнице его продержали неделю. И то, как он сейчас понимал, больше впечатленные энергией и напором примчавшейся по первому же звонку мамы, чем реально печальным состоянием дел. Подумаешь, давление! Хорошо еще, сострадательные граждане, обнаружившие его на той площадке, вызвали «скорую», а не ментов. Падая, Генка приложился виском о край песочницы. Говорят, кровищи было… Так что на руки никто особого внимания не обратил. А то бы, глядишь, выяснилось, что кровь не его, доказывай потом. Ромкина кровь. Или это все было лишь текущим витком бреда? Попроситься, что ли, на обследование к психиатру? При мысли об очередном враче Генку передернуло. Нет, пока он не представляет опасности для окружающих, хотелось бы обойтись без радикального вмешательства. Успеется в палату с мягкими стенами в веселую компанию Наполеонов, Иванов Грозных и Сталиных. Родители приехали в больницу на такси, словно Генка резко потерял способность к самостоятельному передвижению и принятию решений. Довезли до самого дома, водворили в квартиру, пообещали позвонить Марине. «Не чужой тебе человек! Присмотрит, если что». Генка саркастически шевельнул бровью: интересно, как Маринкин новый бойфренд отнесется к этакому внезапному «если что»? «Извини, но это мой бывший, ему требуется почесать спинку (подержать за ручку, пощекотать пятки)»? Пришлось сурово сказать: — Не смейте! И пригрозить… (вот тут случился небольшой ступор, потому что чем можно напугать своих, всякое в жизни повидавших, родителей?) …тупо уйти в запой. А что? Не посадят же они собственного сына под замок — в качестве превентивной меры? — Геночка, ты же не пьешь! — возмутилась мама. — Позовете Маринку — начну! — упрямо качнул головой Генка. — Никогда, знаешь ли, не поздно. — С работы уволят, — как-то неуверенно встрял в разговор отец, который, по всей видимости, не слишком-то верил в непьющих мужиков. — А и по... фиг! Родители, я — сама серьезность! Когда, демонстративно повздыхав и взяв страшную клятву следить за своим пошатнувшимся здоровьем, родственники наконец ушли, Генка обнаружил на кухне целую кастрюлю еще не остывшего украинского борща и здоровенную сковородку котлет. Есть не хотелось. В душ тоже не хотелось. Силы внезапно кончились. Генка с трудом добрался до дивана и впервые пожалел, что Маринка, уезжая, забрала с собой медведя. Казалось, даже ладони зудели от нестерпимого желания, почти жизненной необходимости, засыпая, стиснуть кого-нибудь в объятиях, прижаться всем телом, завернуться в чужое тепло. «Дожили! — попытался усмехнуться Генка. — Я мечтаю об огромном игрушечном медведе! Вот где натуральное извращение!» Ему чудилось, он не спал пару сотен столетий. Но проклятый сон исчез, едва лишь щека коснулась прохладной подушки. В голове, точно в старом кинотеатре на окраине, крутили кино. Про войну. Рыжий мальчик бесконечно бежал куда-то, а потом гремел взрыв, сыпались с неба то ли камни, то ли черные птицы, угрожающе взмахивали ветвями высокие кипарисы, и вспыхивали во внезапно налетевших тучах неистовые молнии, и ревело море, набрасываясь на берег. И падал-падал-падал Морской Лис, чтобы, еще не достигнув земли, выгнуться болезненной дугой и распасться на куски, на кровавые ошметки, на то, в чем после с большим трудом реально опознать человека. «Только лицо и осталось…» — шептал кто-то невидимый. А узкие губы на бледном, усеянном солнечными веснушками лице улыбались: «Генка! Ты вернулся?» Это не было кошмаром. Это даже не было сном. Это было такое специальное кино — у него под веками, внутри головы, в кинотеатре на одного зрителя. Так что спать он передумал и в ту первую ночь, и во все последующие и глаза закрывать старался как можно реже. Когда же все-таки у измученного организма получалось вырубиться, это происходило какими-то урывками и совсем не приносило ни отдыха, ни покоя. В период бодрствования сознание металось между двумя крайностями: слезами на глазах и беспричинными вспышками гнева. Вернее, причина-то как раз имелась — проклятый взрыв, до сих пор гремевший у него в ушах — но рассказать кому-нибудь об этом Генка никак не мог, потому срывался по самым что ни на есть пустякам: из-за планово отключенной по всему дому горячей воды, из-за покрывшегося плесенью от долгого хранения хлеба, из-за родителей, заявившихся без предупреждения. То от вида еды натурально мутило, то нападал просто зверский аппетит, когда в холодильнике уничтожалось все — даже трехлитровая банка соленых огурцов, стоявшая там еще со времен отъезда Маришки. Желудок болел не переставая. — К врачу тебе надо, — проницательно заметила мама. — Выглядишь отвратно. «И чувствую себя так же!» К врачу Генка все-таки пошел. После того, как одной бессонной ночью поймал себя на пристальном рассматривании соседней недостроенной высотки. В тот момент от того, чтобы выйти, так сказать, прогуляться напоследок, остановила странная мысль: «Ромка бы не одобрил». Не мама с папой, не Лерка с племяшами. Не Маринка. Ромка. Которого давно уже нет в живых. «Да и выглядит оно… позже… совсем неэстетично, можешь мне поверить!» Генка поверил. И отправился к неврологу. Тот долго расспрашивал о симптомах, изучал, заставил сдать кучу анализов и зачем-то сделать томографию. Вынес диагноз: «Депрессия». Выписал уйму какой-то дряни. Посоветовал сменить обстановку. Мама торжествующе заявила: — Ха! Поедешь с нами к Лерочке. Она еще бог знает когда звала. Ты ее с твоей собственной свадьбы не видел. — Далеко живет — не налетаешься, — попытался отбрыкаться Генка, но не тут-то было. Если мама выходила на тропу войны, злобные команчи в ужасе расползались по ближайшим кустам. — У меня еще отпуск не скоро. Не отпустят. — Покажешь справку от врача. Скажешь: или отпуск прямо сейчас, или больничный на месяц, а потом — все равно отпуск. Сына, с депрессией шутки плохи. Какие уж там шутки! Генка решил: «Не отпустят — уволюсь». Даже в своем безысходно мрачном состоянии он понимал: нужно срочно что-то делать. Всегда присутствовавший в его организме здоровый инстинкт самосохранения настаивал на немедленном принятии самых радикальных мер. Тем более… Тем более раз уж он однажды попал туда, к Ромке (а если вспомнить Калининград, то, возможно, и не один), то, может быть, получится еще? Надо очень-очень захотеть и смотреть в оба. (И прислушиваться — изо всех сил прислушиваться — не ушами, а сердцем.) Вдруг снова дрогнет реальность и поплывет, изменяясь на глазах? Отпуск ему начальство, как ни странно, подписало. Желающие обменять свой апрель на Генкин июль нашлись достаточно быстро — даже справкой не пришлось размахивать. А он объяснил коротко: «По семейным обстоятельствам». Родители были в абсолютном восторге. Еще бы! Сын не сидит, закрывшись от всего мира в собственной берлоге, не швыряется тяжелыми предметами, вспыхивая из-за всякой ерунды как спичка. Сын летит вместе со всеми в далекий город Владивосток, чтобы вдоволь наобщаться с родной сестрой и ее шумными отпрысками. Вот оно, счастье! На самом деле Генка о предстоящем путешествии думал с все нарастающим ужасом. Самолетов он не боялся, но как-то не чувствовал себя в них комфортно, откровенно не понимая, каким образом такая неподъемная махина способна держаться в воздухе и не падать. Папа давно махнул рукой: «Гуманитарий!» С сестрой у Генки никогда не наблюдалось особенной близости из-за колоссальной разницы в возрасте — почти в десять лет. Он у родителей был внезапным и поздним и сам до сих пор не мог для себя решить: обрадовались они тогда подобному сюрпризу, или у них попросту не оказалось выбора. Что касается племянников… Дети Генку немного пугали. Тем паче маленькие. Он был из тех людей, кто не помнит себя в детсадовском возрасте (да и в начальной школе — не особо), не стремится воскресить времена «счастливого детства» за счет общения с подрастающим поколением и вообще относится ко всей этой суете вокруг детишек с легким недоумением: «Чего они все?» Ему и одного-то племянника хватило бы за глаза, а тут — двое. Но… При любом раскладе все это безобразие было гораздо лучше, чем мысли о недостроенной многоэтажке буквально в соседнем дворе. Собирался Генка недолго: запасные джинсы, пара футболок и трусов. Носки, бритва и зубная щетка. И альбом с цветными карандашами. Не тащить же с собой через полстраны акварель или, упаси господи, этюдник? (Этюдник, кстати, каким-то чудом никто не спер, пока тот валялся в кустах, а Генка в больнице. Происходят же в этом сраном мире чудеса!) Может, еще и рисовать не захочется. Хотя…. Лететь до-о-олго! И со сном, несмотря на дежурную горсть таблеток три раза в день, все еще большие проблемы. Аэропорт мигом вызвал у него никогда не имевший прежде место приступ агорафобии. Хотя ведь, по идее, должно быть наоборот? Пространство-то замкнутое. Ну… Почти. С одной стороны зал ожидания ограничивала стеклянная стена с видом на летное поле. Самолеты взлетали и садились, осторожно перемещались по какой-то только им самим да бессонным диспетчерам ведомой схеме. Мерцали в темноте ночи разноцветные огни. «Что за манера — приезжать в аэропорт за три часа до посадки! — раздраженно подумал Генка. — Словно вдруг чего-нибудь не успеем! Сиди теперь тут…» Но с родителями ругаться не стал. Не переделаешь ведь уже — так чего зря воздух сотрясать? Папа меланхолично читал детектив в мягкой обложке, мама самозабвенно разгадывала кроссворд. Им было хорошо и спокойно. «Чем бы заняться? Порисовать, что ли?» Генке казалось, он не рисовал лет сто. Даже пальцы забыли, как держать карандаш. Что там говорил милейший Вениамин Федорович про Репинку с Суриковкой?.. Самолет, как-то криво и косо изображенный на альбомном листе, никогда и ни за что не смог бы взлететь — это было бы ясно и первокласснику. Генка упрямо сжал зубы. «Я. Умею. Рисовать. Ну же!» Взлетное поле с самолетом. Трап. Автобус с пассажирами. Тележка с багажом. (Чей-то невезучий чемодан выпал и валяется на мокром, поблескивающем отражениями электрических огней асфальте. Ан нет! Заметили. Вернули обратно в тележку.) Альбом большой, времени — до фига. Так. Теперь — люди. Генка окинул взглядом полупустой в этот час зал ожидания. Круглосуточное кафе — в углу. Две пожилых женщины, беседующие за столиком. (Мгновенно захотелось кофе. Но, вспомнив о безбожных аэропортовских ценах, Генка послал свои, так некстати проснувшиеся желания куда подальше.) Молодая мамашка с совсем еще крошечным младенцем на руках. (Вот и зачем, спрашивается, мучить ребенка самолетом?) Компания мужиков с рюкзаками, одинокий подросток в красной бейсболке, бабушка со скучающей внучкой, демонстративно заткнувшей уши наушниками плеера. У каждого из них имелась собственная история, которую Генка вполне мог про себя додумать и нарисовать. Карандаш все увереннее сновал по поверхности листа. Как там говорят знающие люди: «Талант не пропьешь и не протрахаешь»? Хотя последнее ему и не грозило. Чего уж там! Парень у киоска с печатными изданиями и прочей лабудой покрутил головой, словно осматриваясь. Выглядывая кого-то. Знакомо так покрутил… Генка вздрогнул. Черт! Просто обознался или?.. Парень был длинный и огненно-рыжий. Тонкая кожаная куртка странного золотисто-бежевого цвета ладно облегала плечи. Генка почувствовал привычный озноб где-то в области позвоночника. Реальность пошла рябью. Вот оно! Или нет? После прошлого раза кидаться сломя голову не пойми куда было страшно почти до самого натурального обморока. Но... Там же стоял Ромка? Или некто, до жути похожий на Ромку! Пальцы судорожно стиснули альбом. Карандаш шуршал, пытаясь остановить мгновение, заставить дверь открыться. Ну?! Есть. Кажется, есть! Это был совсем не тот киоск с печатными изданиями. И совсем не тот аэропорт. Гул множества голосов, шагов, шорох чемоданных колесиков, еще каких-то нераспознаваемых с первой и даже со второй попытки звуков… — Ромка! — Ген! Приехал, сволочь! Ну молодец! Не думал, что выберешься. Ромка. Ромка. Живой. Настоящий. Генка сжимал в ладони его теплые пальцы и сам себе не верил. То есть после того, как отчетливо видел эту самую руку, лежавшую отдельно от… всего остального… «Пассажиры, следующие на рейс номер… Москва — Париж…» — Ромка… — А по телефону сказал: «С работы не отпустят!» — Отпустили, — рассеянно пробормотал Генка, не в силах оторвать взгляда. Это был не тот Ромка, который помнился с детства. И не тот, с которым довелось встретиться в Калининграде. Этот выглядел старше, сдержаннее, словно замкнутее. Хотя определение «замкнутый», как казалось, Ромке совершенно не подходило. Коротко стриженные волосы, тонкая золотая оправа модных очков. (Когда, спрашивается, исхитрился зрение испортить?) Одежда, явственно свидетельствовавшая о наличии денег и вкуса. И все-таки это был Ромка. С его странным, чуть глуховатым голосом. И россыпью веснушек. И светлым небом прозрачных глаз. — А Маринка? Ты же говорил, у вас Иван болеет? Генкина голова пошла кругом. «Значит, где-то в этой реальности живет себе поживает другой Генка. Который женат на другой Марине. И у них есть сын Иван. Ванька… Боже мой! А как же я?» Хотелось забиться в истерике или сбежать. Ни того ни другого он не сделал. — Ванька поправился, спасибо. Ром… куда ты улетаешь? Рыжая лисья бровь поползла вверх. — Даже это забыл? Ну, похоже, я и впрямь позвонил не в самый удачный момент… А ведь мы с тобой полчаса разговаривали… — Забыл. И куда? — В Австралию. — Надолго? — Если получится — навсегда. Не судьба здесь таким, как мы. — Каким «таким»? — Ген, ты давным-давно в курсе! — Ромка поднял руку, осторожно, как тогда, в Калининграде, коснулся Генкиного лица. — Не нужно теперь делать вид, что даже этого обо мне не знаешь. Почти теряясь в темном, пристальном взгляде лисьих глаз, Генка перехватил ласкающую его щеку ладонь. Прижался к ней внезапно пересохшими губами, провел языком по линии жизни. Почувствовал, как вздрогнул и, мгновенно напрягшись, отстранился Роман. — Ген, ты с ума сошел? — Сошел, — подтвердил Генка, потянувшись, словно приклеенный, за ним следом. За плотно сжатым, неулыбчивым ртом. — Ромка! Не улетай! В Ромкиных глазах мелькнуло что-то одновременно больное и злое, чего никогда там не было прежде. — Ген, ты хоть понимаешь, о чем просишь? Генка вдохнул, выдохнул, зажмурился и выпалил: — Понимаю. Я не могу без тебя. Задыхаюсь. Ром, не улетай! Австралия — это же хренов край света! Мы же можем больше не увидеться! Прохладная Ромкина ладонь коснулась лба. Затем, наверное, убедившись в отсутствии повышенной температуры, сползла к губам, решительно запечатав Генкин рот. — Ген, я не представляю, что произошло. Почему ты сегодня не похож сам на себя. Может, ты поссорился с женой и несешь чушь ей назло? Или обкололся какой-нибудь гадостью? Или у тебя такой специальный бестемпературный бред — по мою несчастную душу? Но я — черт возьми! — знаю, что почти десять гребаных лет мечтал когда-нибудь услышать от тебя подобное признание. Десять лет! А теперь… теперь... ну… поздно же. Нельзя повернуть реку вспять, если, конечно, ты не сумасшедший злодей из комиксов. — Считай, что я — и есть он. Сумасшедший злодей. Ради тебя я повернул реку вспять. Лис… Генка понял, что ему абсолютно точно нечего уже терять. После того взрыва, который он сначала пережил, вслушиваясь в чужие сухие фразы, а позже лично, наяву, ему было не страшно и не стыдно. Он мог бы и на колени встать здесь, прямо под электронным табло, на виду у всех — лишь бы Ромка услышал и поверил. — Ген, я столько времени потратил, пытаясь тебя пролюбить! Я приезжал к вам на каждые каникулы. Спал с тобой в одной постели. Шептал всякие глупости на ухо по ночам. А ты упорно демонстрировал, что мы всего-навсего дружим! Генка! Ты настоящий король этой самой гребаной — чтоб ей! — френдзоны! Ты пригласил меня стать твоим свидетелем на свадьбе! И еще в крестные отцы — к Ваньке. Хорошо хоть, что я некрещеный. Удалось отвертеться. А сейчас… Знаешь что? Поздно. Чертовски поздно. Очень надеюсь никогда больше с тобой не увидеться. — Ром, ты чего разбушевался? Решил с другом поссориться напоследок? — темноволосый крепыш вынырнул из толпы, приобнял Ромку за плечи, пытаясь успокоить. — Тш-ш-ш! Не надо этого. Потом переживать будешь. Генка стоял, даже слегка приоткрыв рот. Наглый захватчик вел себя так, словно обнимать и утешать Ромку было не только святым его правом, но и непременной обязанностью. — Это Влад, — буркнул, мгновенно успокаиваясь, Роман. — А это Генка. — Генка? — изумился Влад, комично приподнимая черные широкие брови. — Тот самый, про которого ты мне уже все мозги протрахал? Тот, который никак не мог приехать, чтобы проститься? Теперь настала очередь Ромки успокоительно погладить друга (друга, ха!) по плечу. — Он смог. Как видишь. — И? — если бы взглядом можно было убивать, хладный труп Генки уже давно валялся бы у Ромкиных ног, а Влад небрежно попинывал бы его носком своего безупречно-замшевого мокасина. — Лис! — Не смей меня так называть. Хватит. — Ромка! — Я устал, Ген. Прими к сведению, что у меня отныне своя жизнь, в которой для тебя нет больше места. И что я, наконец, счастлив. Он собственническим жестом обнял за талию этого своего омерзительного Влада, прижался к нему, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось никаких сомнений: кто, с кем и почему. — А как же я? Генка и сам понимал, что выглядит жалко. Живой, целый, невредимый и вроде бы даже вполне довольный собственной судьбой и успешный Ромка стоял рядом, и его можно было коснуться рукой. (Если, разумеется, совсем не дорожишь конечностью, которую Влад, судя по его мрачному виду, мгновенно откусит — чтобы впредь не смел трогать чужое.) Но почему-то сердце норовило холодным мячиком выскочить из горла. — А тебе я желаю огромного, безоблачного счастья в личной жизни. Как там? «Желаю счастья в личной жизни. Пух». Привет Маринке. Поцелуй Ваньке. Тебе очень с ними повезло. «Внимание! Объявляется посадка на рейс номер… Москва — Мельбурн…» — Ром, нам пора. — Лис, ты будешь мне писать? — Нет. Прощай, Генка. Мне жаль. Ни черта ему не было жаль, этому новому, совершенно незнакомому Лису, когда он уходил, внаглую, на виду у всех, держа за руку своего Влада, к белым воротам в иную жизнь, куда посторонним, не имеющим соответствующего билета и визы, а стало быть, и Генке, вход был строжайшим образом запрещен. Упругая волна почти привычно толкнула в грудь. — Ген, ты что, не слышишь? Уже пять минут, как наш рейс объявили! Мать с ног сбилась, тебя разыскивает. Где тебя носит? — В туалет ходил, — как можно более спокойно отозвался Генка. Ну и что? Он тоже живой человек. Имеет право на посещение туалета. А вы о чем подумали?