Ключ от твоих дверей

* * * «Наверное, я просто плохо рисую», — почему-то именно данная мысль не давала покоя после той, такой странно горькой встречи в аэропорту. Ну чего бы еще! Где-то там, в параллельном измерении, жив рыжий Морской Лис. Жив и счастлив, хотя и с другим. Неужто тебе западло порадоваться чужому счастью, если оно не с тобой? «Однако он ведь не счастлив, — упрямо твердило сердце. — Все эти Владики — так, суррогат, дурацкая замена! Подмена». Даже для самого Генки звучало глупо и неутешительно. «Значит, нужно открыть дверь в иную реальность. Туда, где у нас все сложится. Такую, чтобы я не успел изгадить собственное прошлое, не успел оттолкнуть Ромку. Чтобы все — исключительно между нами. Чтобы наконец быть вместе. А то, что в предыдущий раз не вышло…» (Ромка уходил прочь, переплетя пальцы правой руки с пальцами левой совершенно постороннего и, казалось бы, ничем не примечательного парня, и от увиденного в тугой холодный резиновый комок сжималось непокорное сердце.) «Всего-навсего потому, что я не умею рисовать». Пребывания во Владивостоке Генка не запомнил. Две недели просвистели мимо, как «пули у виска» из популярной песни. Кажется, он тупо лежал на диване, повернувшись к родственникам задом и игнорируя обеспокоенные вопросы родителей, презрительное фырканье сестрицы и неизбывные приставания племянников. Хорошее дело — диагноз «депрессия». Люди особо в душу не лезут, словно ты — то самое дерьмо, которое лучше не трогать, чтобы не завоняло. Ну или лезут, но как-то… умеренно. А дети еще про такое даже и не в курсе. И у них напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Хотя убить их в подобные минуты хочется. Прямо-таки очень. — Мам, у меня еще две недели от отпуска осталось. Я съезжу в Москву. Он не спросил — просто поставил в известность, чтобы не теряли. Но когда хоть что-нибудь в их семье выходило «просто»! — Геночка! Куда же ты поедешь в таком состоянии? — Нормальное у меня состояние, мам, — попытался быть терпеливым Генка. — Я взрослый, самостоятельный мужик, вполне могу путешествовать один. — Геночка, а давай я «без содержания» возьму? Сто лет в Москве не была. По музеям походим. В Александровском садике погуляем… — Мам, я хочу по приемным помотаться. В Сурикова, в Строгановку. Может, и к Глазунову загляну. Нет, ну а вдруг? — Ты поступать решил? Генка думал, мама обрадуется. Все-таки решение поступать в художественный вуз, сдавать экзамены, что-то менять в своей судьбе — гигантский шаг вперед по сравнению с тупым пролеживанием диванов. Однако почему-то в ее голосе звучала только тревога, почти испуг. — Сама знаешь: я с детства чего-то там рисую. Если за оставшиеся месяцы подготовлюсь, имеются шансы. Даже Вениамин Федорович говорит, что я могу. — Ген, но это же далеко. У нас ведь в городе тоже на художников учат… «Просто мы с Ромкой мечтали о Москве. И коли уж пытаться открыть дверь, то явно не здесь — там. Я больше не хочу рисковать». — Мам, у нас я всегда успею. Он внезапно почувствовал себя не взрослым мужиком «ближе к двадцати семи, чем к двадцати шести», а мелким Генкой, которого все еще нужно водить чуть ли не за ручку на пляж. Чтобы не вляпался во что-нибудь не то. Впрочем, он ведь и вляпался, если уж начистоту. И собирается вляпываться впредь. — Геночка… — Мам, я не ребенок. Мне уже давно необходимо начать жить по-настоящему. Повзрослеть. Кажется, это был совсем не тот спор, в котором рождается истина. Отец потом попенял, что мать всю ночь не спала и глотала литрами «Корвалол». Генка ощущал себя натуральным монстром, но билет на завтрашний самолет все-таки взял. Внутри, словно некое странное предчувствие, моталась стрелка метронома: «раз — и… два — и…» Время истекало. Там, далеко в Москве, его ждали. Требовалось поспешить. Сколько бы ни занял путь: год, десять, пятнадцать — он его пройдет. А любая дорога, как известно, начинается с первого шага. Нет, не так: с желания сделать первый шаг. Когда самолет взмыл в небеса, Генка подумал, что если железная птица-дура всей своей тушей все же хряпнется об землю (чего он всегда втайне боялся), то это впервые будет вовсе не страшно: просто откроется еще одна дверь, за которой может случиться все что угодно. Например, в последний миг вдруг метнется перед глазами тонкая цепочка лисьих следов, уходящих куда-то за горизонт, в небо. «Ты чего так долго?» * * * Весь полет он тупо проспал. Да и то: времени лёта от них до столицы — всего два часа. Самолет не разбился, вообще не тряхнуло ни разу. Кормить из-за краткости полета не кормили. Правда, присутствовали в качестве развлечения чай и прочие напитки. Генка выбрал чай, но следовало бы ограничиться водой без газа. Аэрофлотовский чай — фу! А вот взлетно-посадочные карамельки сейчас давать перестали, и уши закладывало совершенно безбожно. Особенно отчего-то при посадке. Хотя Генка и считал, что с вестибулярным аппаратом у него все в порядке: никогда не смущали даже самые экстремальные парковые качели-карусели. Или он успел с тех пор сильно вырасти и измениться не в лучшую сторону? Забег по приемкам оказался тем еще испытанием: прийти в себя до конца так и не удалось, одно ухо упорно отказывалось слышать, словно в него откуда-то попала вода. Сумка с вещами, которых вроде бы он и взял-то с собой не так много, тяжело оттягивала плечо. Хорошо, что номер в гостинице сообразил забронировать заранее. Почему-то думалось, что старый трюк с общагой нынче может и не проканать — студенты-то никуда не делись, до каникул еще пилить и пилить. Гостиница «Восход» (более-менее бюджетный вариант) находилась от него на противоположном краю схемы метро, и, чтобы добраться туда, требовалась чертова уйма пересадок. Генка рассудил, что до «Кропоткинской» ближе и пересадок меньше. И «Девочка на шаре» его заждалась. А в гостиницу успеется. Генка любил Москву. Всегда, всю жизнь любил — еще с того раза, как мама впервые привезла его туда перед школой. «Москву надо узнавать пятками», — говорила мама и тащила Генку гулять. Будучи совсем мелким, он не замечал суетящихся толп, его не смущали переполненные вагоны метро и вечно деловой и слегка сумасшедший (как потом выяснилось) ритм города. Зато там был зоопарк с совершенно фантастическим животным под названием «тапир» и важными человекообразными пингвинами, огромный, наполненный игрушками «Детский мир» и «Шоколадница», в котором шоколад (открытие века!) следовало не есть, а пить. И сокровища Оружейной палаты, где сильнее всего его потрясли не сверкающие женские цацки, а средневековое рыцарское оружие. Генка рос, менялась Москва, но неизменным оставалось ощущение праздника, накрывающее его, едва только он ступал на движущуюся ленту эскалатора: запах метро, запах Москвы, запах приключений. И, разумеется, любимый Пушкинский. И «Девочка на шаре». — У вас здесь можно рисовать? — поинтересовался он на входе у проверявшей входные билеты невероятно благородного вида седовласой дамы. Прямо-таки не музейный работник, а королева-мать! — Если вы, молодой человек, не собираетесь сделать полноразмерную копию и злодейски подменить ею оригинал… Генка понял, что рисовать можно. Да и вообще, ему сегодня было совсем не до полноразмерных копий. Но небольшой альбом на спиральке оттягивал карман джинсовой куртки, а карандаш настойчиво просился в пальцы. «Что? Вот так сразу? — мысленно ужаснулся Генка. — Нет-нет-нет! Только не сейчас! Я еще не готов! Мне же еще учиться и учиться…» Но девочка на шаре улыбалась кротко и как-то загадочно, широкоплечий силач с подозрительным ехидством косился в сторону Генки: дескать, слабо? И даже мальчик с грустными глазами, сидящий рядом со стариком-нищим, вместо того чтобы меланхолично жевать свой апельсин, укоризненно качал головой: «Вот так и просрешь свою судьбу, художник недоделанный!» Уже осознавая, что до желанного душевного равновесия, которое всегда охватывало его здесь, возле раннего Пикассо, как пешком до Юпитера, Генка обреченно раскрыл альбом. Ладно… Что там у нас? Вот лысый одышливый мужик с любовно зачесанными через макушку тремя волосинами задумчиво разглядывает расчлененную скрипку. Что-то в этом понимает? Сам Генка не шибко любил кубизм, его больше привлекали цельные формы и образы. Маленькая егоза в ярко-красном вельветовом комбинезоне с несколькими задорными хвостиками на голове, безысходно страдающая около мамы, увлеченно беседующей о чем-то с рослой, похожей на измученную диетами супермодель подругой… Старик, умиротворенно дремлющий на невысокой скамейке для уставших посетителей… Мир, качнувшийся от легкого, почти неощутимого прикосновения к плечу… — Генка? Генка?! Это и вправду ты?! — А это и вправду ты? Генка не торопился обернуться. Его практически трясло от страшного предчувствия: вот сейчас он оглянется назад, а там — никого. Пустота. — Ген, это я, Рома. Почему ты на меня не смотришь? Или я ошибся и вот уже пять минут грязно клеюсь к совершенно постороннему человеку? — Я боюсь. Хватка чужих пальцев на его плече стала еще сильнее — почти до боли. — Чего? — вкрадчивый шепот обжёг ухо. — Что мне все это чудится, — выдохнул, оборачиваясь, Генка. — Лис! Это действительно был Лис. Совсем не такой, как тогда, в аэропорту: светлее, легче, с длинными не слишком ухоженными волосами и в растянутом свитере. Да и сам Генка вдруг почувствовал себя другим. За неимением более подходящего слова… (смешно же, в самом деле, когда тебе всего двадцать семь!) помолодевшим. Неужели не только пласты реальности решили подвинуться, но еще и время немного отмоталось назад? — А ведь мы не виделись целых четыре года! — будто подтверждая его мысли, заметил Лис, глядя на Генку своими сияющими от счастья глазищами цвета неба. – Я-то думал, что никогда тебя уже не увижу! Слинял, гад, и адреса не оставил! — Я… Прости, — Генка не нашел ничего лучше, чем покаянно ткнуться лбом в Ромкино шерстяное плечо. Широкое, надо сказать, плечо. Хотя и по-прежнему костлявое. А Генка как был, так и остался недоростком. И не обидно, кстати, оказалось вовсе. — Простил, — улыбнулся Ромка. И от его улыбки словно целая стая солнечных зайчиков скользнула по серому мраморному полу музея. Генка понимал, что сравнение вышло вычурно-книжным, но что он мог поделать с разгулявшимся воображением? Да и обстановка вроде как способствовала. Хотя за солнечными зайчиками – тут, скорее, все же к импрессионистам. — Ты здесь какими судьбами? Живешь в Москве? — Нет, — не стал множить сущности Генка. – Вот поступать приехал. — А я считал, ты давно уже учишься. — Я… потом тебе объясню. Ладно? — Ладно! Этот здешний Ромка и сам был точно солнечный зайчик: легкий, светлый, неуловимый. А хотелось поймать в ладонь и не отпускать никогда, ни за что на свете. — Странно, что мы встретились в Пушкинском... — пробормотал Генка. — Москва-то огромная. — Ничего не странно. Ты же рассказывал мне про Пикассо. Помнишь, тогда?.. На слове «тогда» Генку весьма ощутимо тряхнуло от целой гаммы воспоминаний. Большинству из них — самое место в стылых водах реки забвения. Лета, кажется? Ну и с богом! Разве, ныряя в новую реальность, он не должен забывать старую? — Давно это было, — отозвался он, сглотнув вставший поперек горла тугой комок. Ромка помрачнел. — Давно. Ты здесь один или с кем-то? Как будто это все еще имело какое-то значение! Или имело? Генка посмотрел искоса, раздумывая. — Я вообще один. По жизни. (Маринка ведь уже не считается, правда? Было и прошло.) Лис улыбнулся. На его губах снова сияла та раскованная, ясная улыбка, которой он умел улыбаться в свои далекие шестнадцать — сидя на крыше корпуса заброшенного санатория. До того, как умер. — И я тоже… временно. Поедем ко мне? Генка собирался озвучить про гостиницу. Честное слово, собирался. Но… — У тебя в Москве жилье? — Снимаю. Комната в двушке на Мосфильмовском. Это почти центр. — Дорого берут? — уточнил Генка, которому, в общем-то, было глубоко плевать на подробности: где именно, за сколько, вменяемые ли соседи или так, всякая шваль. Болезненно заныли пальцы от желания взять Ромку за руку, рывком притянуть к себе, коснуться поцелуем узких губ, за прошедшие годы ничуть не ставших хуже. Даже, пожалуй, лучше: ярче, четче. Намного, блин, лучше. В голове крутанулось: «И я тоже… временно». С кем же ты тут проводил без меня время, рыжий? Генка сдвинул брови. Разумеется, он не имел никакого права на ревность. Сам сбежал, сам бросил. Сам выстроил свою удивительно правильную, абсолютно нормальную жизнь. И когда бы ни тот взрыв… — Прилично. Зато центр. Я в Универе лаборантом подрабатываю. Не хотелось бы забуряться совсем уж за МКАД и на дорогу тратить полжизни. Метро — это, конечно, выход, но тоже не мгновенно же. А если бы поделить на двоих… Пойдешь ко мне жить? Тот, прежний, Генка подумал бы о необходимости уладить дела с работой, как-то объясниться с родителями, что-то сделать с оставшейся позади, ускользающей реальностью. Этому же Генке снова было где-то в районе девятнадцати-двадцати лет (нужно потом определиться с датами), а рядом — только руку протяни и коснешься — стоял Ромка. Живой Ромка, предлагающий новую жизнь. Жизнь вдвоем. Взрослый Генка попытался включить голос разума и слегка посопротивляться. — А хозяева квартиры не будут против? Или остальные жильцы? Да и пока я еще работу найду… — Хозяева не будут! Это бывшие тетины однокурсники. Они сейчас в Австралию уехали в командировку. Надолго. В одной комнате их сын Влад обитает, другую мне сдают. Генка ощутил, как от всплеска бешеной, совершенно неконтролируемой ревности короткие волоски на шее встали дыбом. — Влад обладает в этом деле правом голоса? — Влад? Да ты что! Он еще мелкий. Ему только-только восемнадцать стукнуло. Я за ним приглядываю. В интонациях Лиса не проскакивало ни малейшего намека на какие-нибудь иные чувства, кроме снисходительно-приятельских, и Генку слегка отпустило. Неужели хотя бы в этой реальности он успел до того, как?.. — Ну… ладно. Жить вместе было бы круто. — Поехали? — вопросительно дернул бровью Лис. — Или ты еще не насмотрелся? Конечно, он имел в виду картины. Но Генка, глядя в родные глаза, улыбнулся в ответ: — Не насмотрелся. И никогда не насмотрюсь. Поехали. * * * Квартирка на четвертом этаже двенадцатиэтажного дома, располагавшегося во Втором Мосфильмовском переулке, Генке понравилась. Особенно если учитывать, что хозяйствовали в ней два еще весьма молодых мужика, совсем недавно комфортно существовавших под родственной опекой и знать не знавших о трудностях самостоятельной борьбы с бытом. Правда, картину основательно портили наглые рыжие тараканы, вольготно разгуливавшие по кухне, совершенно не стесняясь людей, но ничего, с этой усатой нечистью он уж как-нибудь поборется! Имелись волшебные средства! Вечер получился странный. Генка не очень понимал, что происходило вокруг. Пожалуй, на тот момент это было самое длительное его пребывание в чужой, измененной (или все-таки параллельной?) реальности. С одной стороны, он бы хотел разобраться, как оно действует. Например, меняется ли его собственный возраст или какие-то детали внешности? Что там в паспорте, лежащем во внутреннем кармане куртки? Если набрать домашний номер родителей, услышит ли он голос мамы и что она ему скажет? Или… не ему, тому, другому Генке? И куда делся из здешнего мира тот, другой? Голова шла кругом. И… шла кругом — но уже совсем по иному поводу. Ромка. Рыжий Лис. Здесь, рядом. Можно безнаказанно втянуть носом запах волос, как бы случайно задеть рукой. — Эй, ты чего завис? Чай, говорю, будешь? С мятой. И макароны по-флотски. — Макароны. И чай, — кивнул Генка, пытаясь все же начать уже как-то адекватно реагировать на происходящее. Пожрать он и впрямь бы не отказался. Последний раз чай довелось пить еще в самолете — жуткий напиток с привкусом несвежего сена. А есть и вообще еще дома. Диета, мать ее!.. И теперь на словах рыжего «макароны по-флотски» рот наполнился слюной — чуть не захлебнулся! Романтика — романтикой, а «кушать хочется всегда». На дивное благоухание обжаривающихся на черной от времени чугунной сковородке макарон с какими-то довольно жалкими остатками фарша из бумажной пачки из своей комнаты выполз Ромкин сожитель — тьфу ты! — одноквартирник. Влад. У Генки сразу появилось острое желание дать ему в наглую глумливую (как почему-то показалось) морду. Хотя морда эта — наивная, юная, вся в прыщах — мало чем, по здравом размышлении, походила на физиономию того Влада, которого довелось однажды встретить (и возненавидеть навечно) в московском аэропорту. Сколько должно пройти лет, прежде чем сие недоразумение переродится в лощеного хмыря, каким-то чудом пленившего непокорное лисье сердце? — М-м-м!.. Макарончики!.. А это кто? — карий глаз Влада глянул на Генку настороженно, словно подозревая в нем резидента иностранной разведки. (Второй глаз, надо думать, в то же время пристально изучал шкворчащую на плите жратву.) — Это Генка! — радостно отозвался Лис, продолжая неторопливо помешивать макароны деревянной лопаточкой. — Мы с ним… дружили. Давно, еще в школе. Помнишь, я рассказывал? — Раз сто или двести, ага. Как же, помню, — отчего-то помрачнел Влад. «Ревнует? С этих самых пор, что ли, на рыжего глаз положил? Пидор малолетний! Мой Лис! Не отдам!» Хотелось по-звериному рычать и убивать. Перегрызать зубами хрупкое человеческое горло с наивно торчащим совсем еще мальчишеским кадыком. Глупость какая! Генка зябко передернул плечами, пытаясь сохранить нейтральный тон. — А вас, дорогой друг, как прикажете величать? Иногда, когда становилось совершенно невмоготу, на помощь приходили каким-то чудом затесавшиеся в рабоче-крестьянскую гегемонскую среду дворянские предки. Именно те, из рода которых происходил условно-знаменитый прадед В. Новинский — так и не оцененный историей художник-передвижник. — Владислав, — буркнул хозяин квартиры, усаживаясь на единственный свободный табурет. «А Ромка куда сядет? А ну, брысь!» — зло подумал Генка, а вслух восхитился: — Какое шикарное имя! Просто великокняжеское, не иначе! Стало быть, Слава? Как герои Крапивина? — Да достали уже с вашим идиотским Крапивиным! Влад я. А ты вообще можешь идти на… — он покосился на нахмурившегося у плиты Ромку и закончил явно не так, как планировал: — …на все четыре стороны. — Гена с нами жить будет, — самым благодушным тоном заметил Лис, вытаскивая с полки отделанного светлыми деревянными реечками кухонного шкафчика три глубоких фаянсовых тарелки и выкладывая в них щедрые порции макарон. — Не будет! — глухо рыкнул Влад, недобро сверкая глазами из-под насупленных темных бровей. — Я пока еще в этом доме хозяин. — Конечно, хозяин, — безмятежно согласился Ромка, на миг исчезая из кухни, чтобы вернуться в обнимку с мягким стулом, на зеленое потертое сиденье которого и опустился, разделяя своим телом, словно крепостным валом, уже будто бы готовых вцепиться друг другу в глотки противников. — Только имей в виду: уйдет он — уйду и я. Ты меня знаешь, я никогда не вру. Ешьте, братцы, макароны, стынут. Надо полагать, хозяин квартиры Владислав (который Влад, а не Слава) Лиса и впрямь достаточно прилично знал, потому что дальше права качать не пробовал: молча жрал макароны, периодически роняя кусочки обжаренного фарша на пластиковую столешницу и небрежно смахивая их оттуда на пол. «То-то тараканы у них такие прикормленные! — вяло, хотя и зло, подумал Генка. — Ну ничего, я тебя научу Родину любить и за собой прибираться — дай только срок! Князь хренов! Вот обживусь тут маленечко, со своим Лисом разберусь…» Рыжий Лис, по всей видимости, вовсе не подозревавший о том, что он уже «свой», блаженно жмурился, без единого слова наматывая на вилку длинные, скользкие от подсолнечного масла макароны, со смачным свистом втягивал их узкими губами, на которые Генка до поры до времени старался не смотреть, чтобы потом не мучиться несвоевременным стояком. А затем так же вкусно запивал съеденное горячим чаем с острым запахом мяты. — А ты чего не ешь, Ген? Не голодный? — Как зверь, — отозвался Генка, с огромным трудом отрываясь от созерцания своего… нет, пока еще ничейного, зато живого и здорового, самого что ни на есть всамделишного Лиса. — Готовишь ты, рыжий, просто обалденно. Может, тебе не в археологи, а в повара податься? Ромка поперхнулся торчащей у него изо рта макарониной. — Типун тебе на язык! Я и так на исторический с третьего раза поступил! — Значит, поступил?.. Всегда знал, что у тебя получится! «Всегда я знал… Врун! Ты всегда знал, что он мертв. Вот что ты знал! И поэтому радовался бы даже Ромке-дворнику, не то что археологу». На лице рыжего расцвела очередная улыбка. Он много улыбался — этот Ромка из здешнего мира. (Сердце скрутила болезненная судорога, и на миг стало трудно дышать. Впрочем, потом все вернулось в норму. Почти.) — Я молодец! Тетя Нина говорит: «Умничка золотая!» — самодовольно хмыкнул Лис. — Прошлым летом ездил в археологическую экспедицию на раскопки в Херсонес. В этом наших в Аркаим звали копать. Утверждают, там така-а-ая энергетика — зашибись! Поедешь со мной? Генка кивнул. В Херсонес, в Аркаим, на Северный полюс — куда угодно! Лишь бы с тобой. * * * — Генк, ты спишь? Шепот сполз с дивана на пол, где на старом комковатом ватном одеяле честно пытался заснуть Геннадий, и осторожно пощекотал ухо. — Почти. — А-а-а… Тогда спи. «Спи!» Словно реально уснуть, если совсем рядом — только руку протяни — на скрипучем диване лежал Лис. Под тонким, между прочим, потертым клетчатым пледом. В одних, между прочим, тонких белых трусах. (Генка разглядел, когда рыжий после долгого-долгого отмокания в душе (гедонист чертов!) прошмыгнул на свою лежанку.) Кстати, право расположиться на полу пришлось отстаивать чуть ли не с боем: Ромка изо всех сил старался пожертвовать собой, уступив гостю самое лучшее из имеющихся в хозяйстве спальное место. Но гнать и без того тощего и бледного Лиса с его пригретого лежбища показалось Генке совершенно несусветной наглостью. Приперся, понимаешь ли, бесстыжий захватчик спустя сколько лет, макароны схомячил, чаю напился, в ванной намылся (хозяйским мылом и шампунем, к слову сказать), так еще и удобное спальное место отнимать? Обойдется. И на полу получилось вполне неплохо. О том, что можно было бы устроиться вдвоем на разложенном диване, Генка запрещал себе даже думать. Да он со стыда бы сгорел, если бы осмелился предложить Ромке… такое. Своему настоящему Морскому Лису… Живому… Горячему… — Генк, ты спишь? Проклятый шепот! От него по всему Генкиному телу побежали мурашки. И в паху ощутимо потяжелело. — Нет, не сплю. — Это хорошо! Потому что я тоже никак не усну. Забирайся ко мне — будем не спать вместе! — Нет! — Генка в панике завернулся в выданную ему вместо одеяла плотную махровую простыню. Какое там «забирайся ко мне», когда организм вытворяет… всякое! — «Тогда мы идем к вам!» — со смешком процитировал известную рекламу Лис. Проглоченное в последний момент жалобное: «Не-е-ет…» — тихо замерло где-то в глотке, едва лишь чужая прохладная ладонь ласково коснулась Генкиного лица. (От этого прикосновения захотелось застонать в голос, выталкивая сквозь зубы переполняющий все существо какой-то совершенно щенячий восторг. Только вот голос куда-то пропал…) — Ну закопался-то… точно гусеница, которая мечтает стать бабочкой… Идиотский идиот… Ничего, мы, археологи, и не такое раскапывали… — Ромка! — испуганно пискнула «гусеница», ловкими руками извлеченная из своего «кокона» на свет божий… тьфу ты!.. под неверный свет ночных фонарей, пробивающийся через неплотно задернутые оконные шторы. — Что ты творишь? Горячий, абсолютно голый Ромка прижался изо всех сил к Генкиному телу, потерся, будто большой кот, кажется, даже глухо муркнул. Теперь шепот не щекотал ухо, он заползал непосредственно в рот, проникал между зубов, влажной отравой ложился на язык: — Можешь попробовать снова убежать от меня… герой. Можешь попробовать… — Лис… Рыжий… — Лисы свою добычу дважды не упускают, неужели ты не знал? Они… мы… ужасные собственники… «Собственники»… Вот как! Ну и пусть! Разве не об этом он жалел столько лет — о том, что сбежал? Разве не этого хотел? А сны, те самые, жаркие и стыдные, в которых?.. — Ромка, ты с ума сошел!.. — он все-таки честно пытался сопротивляться. Не почему-нибудь, не из каких-то там высокоморальных соображений, а потому, что банально боялся опозориться — как в тот первый раз, с Маринкой. Только не здесь, не с Лисом! Одно дело — читать о нетрадиционных видах секса в умных книжках, от души полыхая ушами над полученной информацией и представляя все это… хм… в красках, и абсолютно другое — применять эти убогие знания на практике. И не абы с кем, а… Тот, кто полагает, что, впервые оказавшись в постели с любимым человеком, подарит своему партнеру неземное наслаждение, должен иметь прямо-таки гигантское… самомнение. — Сошел, Геночка! Совсем сошел! Еще тогда, летом… Помнишь? Губы Ромки накрыли его рот, мгновенно лишив возможности говорить и — да — похоже, дышать. Все, как врезалось в Генкину память: желанные, шершавые, словно обветренные, настойчивые… Пожалуй, чуть более настойчивые, чем прежде. На ком он тренировался, этот гад? Но Лис не дал ревности взметнуться алым приливом, внезапно становясь отчаянно нежным, как… как… Генка уже не мог придумать сравнений, да и не искал их. Всего лишь позволил себе ответить на то, что ему с такой настойчивостью предлагали, с благодарностью вспоминая дни, проведенные с Маринкой. Да, он тоже успел кое-чему научиться. Ему ли кидать в Лиса камни? «Пусть тот, кто сам без греха…» — Ген, Геночка, ну… нет сил же! Давай! Кто бы умный объяснил, как это вдруг получилось, что Ромка оказался под ним, и бледная длинная спина, покрытая россыпью веснушек (все, как и жило в памяти эти годы!), прогнулась под его вспотевшими, скользкими руками? От одного этого ощущения, по правде сказать, уже реально было кончить! И от осознания полной, ослепляющей вседозволенности. Или это принято называть свободой? Генка несколько раз резко мотнул из стороны в сторону головой, изо всех сил стиснув зубы. Не сейчас! Держись, чтоб тебя! Держись! — Но… ты же… нужно же… — А что я столько времени, по-твоему, в ванной делал? В розовых лепестках плавал и Моцарта слушал?! — как сквозь вату долетело до Генки почти злобное шипение Лиса. — Я тебя так долго ждал! Давай же! Или пшёл вон! Навсегда! У Генки наконец-то отказали тормоза, и он полетел в пропасть с самой вершины горы. Или откуда там еще можно лететь в пропасть? Как бы то ни было, последним усилием воли сознание вытолкнуло трезвое: «Смазка! Он же не баба, черт возьми! Что там используют в такие моменты?» — Смазка!.. Ромка сунул ему в руку какой-то тюбик. — Мажь уже, поборник правил! Генка не глядя выдавил себе в ладонь что-то прохладное, похожее на густой кисель, щедро размазал по стратегически важным местам и отчаянно ринулся вперед… Можно было бы, если честно, и помедленнее, поосторожнее — да что там! – понежнее, в конце концов, но он откровенно боялся спустить раньше, чем доберется до цели. Внутри словно дрожала натянутая до упора тетива эльфийского лука. Ау, мистер Орландо Блум! Где там наши верные олифантусы?.. Никакой проезд (или пробег) на колышущейся спине огромного киношного фантастического зверя не мог сравниться с тем, что обрушилось на Генку в тот миг, когда он ощутил себя и Ромку единым целым. Кажется, и войти-то как следует не успел — так, дернулся пару раз. О том же, что чувствовал в этот момент Ромка, он так и не решился спросить, боясь услышать неприятную для самомнения правду или сладкую, но до боли понятную ложь. Впрочем, чего уж! Вряд ли Лис огреб какие-то суперофигенные впечатления… Но Генка никогда в жизни не был двоечником и однажды выученные уроки запоминал крепко — и навсегда. В конце концов, на что ему даден природой рот? Не только же для поглощения макарон по-флотски?.. * * * Засыпать, просыпаться, любить друг друга… (Это Ромка говорил как-то по-девчачьи трогательно: «заниматься любовью», «любить», хотя отлично знал все прочие, более грубые и прямолинейные, обозначения полового акта. Но они ему не нравились. А нравилось «любить». «Хочу любить тебя сегодня… всего… всего…» — «Люби». Нет, в Ромке вовсе не водилось ничего такого жеманно-бабского, он был самый что ни на есть мужик — в лучшем смысле этого слова: сильный, решительный, умный, надежный… Но порой просто до помутнения рассудка нежный. Разумеется, до помутнения именно Генкиного рассудка. У Генки с рассудком в те дни было как-то совсем… не очень.) Генка ходил на подкурсы в Академию, Лис — на пары. Генка нашел себе подработку — дворником в детском саду. А что? «Работа-то на воздухе, работа-то с людьми»! Если, конечно, вечно орущих и крушащих все на свете детишек от двух до семи лет можно считать таковыми. Хорошо хоть, пересекался Генка с этими «ангельскими созданиями» редко и кратко. Иногда еще и приработок наклевывался: скамейки там покрасить, веранды расписать. Платили, естественно, мало, но, как ни странно, однозначно больше, чем пришлым таджикам, убиравшим соседний двор. Генка периодически общался с ними через забор, когда надоедало махать метлой или лопатой. Чего уж там — собратья по разуму! А Влад после некоторого сопротивления Генке регистрацию все же сообразил. И стал Генка полноценным, хотя и временным, обитателем столицы нашей Родины. (Из тех, что «понаехали тут!») Короче, денежки в общий котел он складывал исправно. На двоих с Ромкой действительно выходило совсем не дорого. И центр. Хотя на всем остальном приходилось весьма жестко экономить. Не просить же у родителей! Кстати, родителям он все-таки позвонил. К исходу второй недели пребывания в Москве (и в этой реальности) возникла стойкая уверенность: пора. Никто на том конце провода не удивился звонку «блудного сына», словно тот и впрямь две недели назад по здешнему времяисчислению отправился покорять столицу. (Уволившись предварительно с работы, ага.) Похоже, никакого иного Генки-двойника в данном измерении не существовало, или подмена оказалась произведена настолько ювелирно, что никто ее не заметил. «Отлично!» — позволил себе с облегчением выдохнуть осознавший все эти нюансы Генка. Кажется, ждать появления злобного, настроенного на страшную месть доппельгангера не стоило. А вот паспорт в кармане куртки поменялся. На тот, что безотказно служил удостоверением Генкиной личности еще до двадцати пяти лет. Генка сначала даже глазам своим не поверил: куртка — все та же, а паспорт — новый. То есть старый. И на нем — Генка, несколько подзабывший, что когда-то был таким: смешным и лопоухим. И чего в нем Лис нашел? Пришлось посмотреться в зеркало, чтобы в очередной раз убедиться: сейчас все же чуток поприличнее. Посолиднее. Двадцать — это вам не шестнадцать, как ни крути. Куда делись остальные семь лет, Генка предпочитал не задумываться. Память о той, прежней жизни начинала потихоньку стираться, словно кто-то неторопливо, замирая и засыпая на ходу, водил резинкой по карандашному наброску или сухой тряпкой по школьной доске, и изображение постепенно расплывалось, теряло резкость, утрачивало фрагменты. Ум довольно трезво регистрировал изменения прошлого, а сердце при посильном участии тела и прочих органов старательно проживало настоящее. Летом Генка поступил в Суриковку на отделение живописи. Ромка таскал ему забытые дома в суете бутерброды и термос с крепким чаем, пахнущим мятой. Пили чай, сидя прямо на поребрике газона, поглядывая снизу вверх на идущих мимо людей, а летняя сочная трава оставляла на их джинсах зеленые полосы. Генка жаловался на суровых преподов. Ромка улыбался: «Да ладно! У тебя-то по-любому все будет тип-топ! Ты же у нас гений!» Генка на «гения» обиженно шипел: «Сам такой!» — хотя и чувствовал, что Лис ни капли не прикалывается, серьезен до последней родинки на мочке уха — Генкиной погибели. В августе Ромка отправился в Аркаим на раскопки, а Генка — как ни грустно — домой, к родителям. Требовалось срочно собрать теплые вещи, этюдник и прочее, необходимое для учебы и жизни в чужом городе. Расставаться было настолько мучительно больно, что Генка решил: свихнется. Вдруг Ромка там, на расстоянии, поймет, что белый свет не сошелся клином на одном недохудожнике? Генка бы, пожалуй, плюнул на все и отложил посещение отчего дома до лучших времен, но мама расстроенным голосом сказала в трубку: «Папу на операцию кладут — что-то с ногой. Ты бы приехал». Генка помнил эту папину операцию по той, другой, жизни. (Пока еще помнил.) Колено отцу тогда поправили споро и без осложнений, с алюминиевой легкой тростью тот смотрелся почти что щеголем и уже через полгода кружил маму в вальсе на чьем-то шумном дне рождения. Но не скажешь же маме, которая переживает и нервничает: «Извини, я не приеду»? Да и Ромка строго велел не мотать нервы родителям. В следующем году тоже будут раскопки, подумаешь! — Но просто так я тебя не отпущу! — мрачно произнес он. — Уведут! — Да кому я на хрен нужен! — попробовал отшутиться Генка. — Кому-кому… Всем! Я на тебя это… клеймо поставлю. Вот! Будешь моей личной собственностью! А Генка не особо и сопротивлялся! Правда, любопытство мучило: какое такое клеймо? Каленым железом, что ли? Его и железо не пугало. Это же Лис! Его Лис. Какие проблемы? — На самом деле не боишься? Чтобы в сотый раз не отвечать на дурацкий вопрос, Генка швырнул Лиса в обшарпанную серо-розовую стену аккурат под блеклой, какой-то совершенно невыразительной вывеской «TATTOO-салон», вжал его лопатками в крошащуюся от времени штукатурку, засунул руки под выбившуюся из-под ремня джинсов оранжевую футболку, от души прошелся ладонями по жесткому каркасу ребер и мягкости живота. Нашел губами упрямые губы, вцеловал в них буквально по слогам: «Я не трус! Достал!» Ощутил ответную улыбку, движение у себя во рту нахального языка, тяжесть сильных рук на плечах, ласковые пальцы на затылке. — Так ты, выходит, мне веришь? — словно бы удивился Ромка. — А ты, дебил, до сих пор этого не понял? Пойдем уже! А то я прямо тут расскажу тебе о том, что к тебе чувствую. И покажу — для наглядности! — Нас сдадут ментам… — Еще минута — и мне будет плевать! Смеясь, Ромка потянул его вниз по почти не освещенной лестнице в подвал, где, судя по вывеске, и располагался означенный салон. Ну… салон… Деревянные бусы, отгораживающие вход, тихо прошелестели, обозначив их перемещение в иную реальность. Тьфу ты! Чертовски неудачное сравнение! Нет, конечно, реальность — слава всем богам! — оставалась той же самой: маленькая комнатка с парой кресел, журнальным столиком и эффектными фотографиями разнообразных татуированных личностей — по стенам. Фотографии были сделаны качественно и со вкусом — Генка заценил. — Это Роба работы, — гордо сообщил Лис, точно неведомый Роб приходился ему братом, сыном или Крестным Феем. — Он, знаешь, какой мастер! Ого!.. Я с ним в прошлом году в экспедиции познакомился — он с друзьями по местам силы ездил. Вот накоплю побольше денег — и набью себе рукава на обе руки! И дракона — на спину! Генка улыбнулся: в этот момент его рыжий возлюбленный выглядел словно трехлетка, впервые попавший в магазин, полный разноцветных конфет в ярких шуршащих обертках. — Ты еще лет сто столько не заработаешь. Набил бы сначала что-нибудь одно. Потом — еще. Глядишь, потихоньку… — Я и набью сегодня… одно. На тебя. — Клеймо? — переспросил Генка внезапно севшим голосом. — Клеймо. Знак принадлежности. — Я никуда от тебя не денусь, идиот. Сколько можно повторять! Никуда. Никогда. Если не прогонишь. — Я не прогоню. Но… Так надежнее. Только обещай не смотреть, пока не будет готово. Это сюрприз. — Все, что угодно, — тряхнул головой Генка, борясь с почти болезненным желанием снова прижаться губами к любимому рту. — Тогда пошли. Во второй комнате, на удивление светлой для полуподвала и какой-то по-медицински стерильно чистой, пахло почему-то таинственными сушеными травами и кофе. Генка честно закрыл глаза в то время, как яркий брюнетистый и весьма языкастый Роб проделывал с его запястьем какие-то манипуляции. Напрямую к Генке он, кстати, обратился единственный раз, когда спросил: — Ты уверен? И Генка твердо ответил, не поднимая век: — Целиком и полностью. Дальше его окружили странные, но совсем не страшные звуки: глухое звяканье пузырьков, шуршание бумаги, Ромкино согласное угуканье (Генка понял, что к руке приложили эскиз). Ощущение чего-то влажного — по коже запястья, как бывает в больнице перед уколом. Затем послышалось негромкое жужжание. Сперва он ждал, что придет боль, и даже внутренне сжимался в мрачном предчувствии, но боли оказалось вовсе не так много, как представлялось — разве что в самом начале. Зато потом, минут через десять, стало ясно, что происходящее не столько больно, сколько занудно: едва только напрягаешься и прикусываешь губу, как неприятное прикосновение исчезает, и снова, и снова, пока не перерождается в некое извращенное удовольствие, и ты уже не боишься, а, точно последний придурок, ждешь, ждешь… И чувствуешь ты это всей своей шкурой вплоть до корней волос — как навязчивое зудение комара в темноте. (Или это только Генке так повезло с ощущениями?) Периодически однообразие нарушалось касанием чего-то, напоминающего мягкую салфетку, словно мастер удалял излишки подтекающей краски. Почему-то в голове Генки всплыла работа с акварелью, во время которой он сам вот так же ликвидировал с листа ненужную влагу отжатой между губ кисточкой. Ох, как же тогда на него ругался Вениамин Федорович! «Геннадий! Так и отравиться недолго! Вы в курсе, из чего состоят краски?! Сколько можно тянуть в рот всякую гадость, подобно неразумному младенцу?!» («Знали бы вы, дорогой учитель, что именно я нынче и с каким безумным удовольствием тяну в рот!») Над ним журчали голоса Ромки и Роба. (Роберта? Мастер не представился.) Кстати! Ромка и Роб — почти созвучие! Не начать ли писать стихи? «Ромка и Роб взошли на гору, холм перед ними был дик и нем…» (Ой! Кажется, это уже где-то встречалось!) Они говорили о чем-то сильно умном: о Борхесе и Кастанеде, спорили о Рерихах и обсуждали очередной раскопанный храм древней цивилизации майя в местечке со странным названием Кахаль-Печ, а потом Генка, к своему стыду, практически заснул, убаюканный журчанием голосов и стрекотом машинки. Но его мгновенно одернул суровый окрик Роба: — Эй! Не дрыхнуть мне тут! Дернешься еще во сне — вся работа насмарку! Может, тебя отпустить покурить? Взбодриться? — Он не курит — шибко правильный, — заметил откуда-то со стороны Лис. И трудно было понять, чего больше в его тоне: ехидства или тайной гордости? Генка понадеялся, что гордости. — Будешь кофе? У Робки кофе обалденный. Из Колумбии. Генка отрицательно повел головой (машинка между тем продолжала жужжать, вбивая краску в ставшую, кажется, сверхчувствительной кожу запястья). От нервов в животе образовался неприятный ком, который лучше было не трогать без сильной необходимости. Только приступа «медвежьей болезни» ему тут не хватало! Авось продержится и без кофе. И он продержался. Тем более что время от времени Ромка задавал ему какой-нибудь провокационный вопрос, требующий серьезных умственных усилий и совершенно несовместимый со сном. Впрочем, на Ромку даже сердиться не получалось. — Ну, вот и все! Смотреть-то будешь? — веселый, хотя уже и не такой бодрый, как в начале процесса, голос Роба заставил вздрогнуть. — А… можно? — осторожно поинтересовался Генка, мысленно умоляя рыжего о подсказке: можно? нельзя? — Смотри уже! — прокатился теплом по коже смешок Лиса. — Клеймо. Несмываемое. Генка открыл глаза и с легким испугом взглянул на свою правую руку. По внешней стороне запястья, словно спускаясь по диагонали от локтя к основанию большого пальца, бежал грациозный рыжий лис, чем-то неуловимо похожий на Ромку. — Ну как? Ген, тебе нравится? Или ты совсем-совсем в шоке и сейчас пошлешь меня к растакой-то матери? — Мне… нравится… — отозвался Генка пересохшими губами. — Можно сказать, я влюблен. Проявив внезапную деликатность, Роб вышел из комнаты, якобы покурить. Но даже если бы он остался, Генка все равно бы поцеловал своего рыжего Лиса, чертова собственника, самое прекрасное существо во Вселенной. * * * Татушка подживала быстро и вскоре из глянцевой превратилась в матовую, сжилась с кожей. Лис на Генкиной руке словно признал хозяина и намеревался служить ему верой и правдой. Временами Генке даже казалось, что вот совсем немного, совсем чуть-чуть, и тот начнет выражать свои эмоции, выразительно помахивая, точно собака, рыжим хвостом. Хотя нынче на перроне хотелось прямо противоположного: чтобы дикая рыжая бестия злобно вцепилась в запястье острыми белыми зубами, разодрала кожу, измазала морду в алой крови. Чтобы задохнуться от вполне понятной и потому терпимой физической боли, смывающей приливной волной ту, другую, выворачивавшую в этот момент практически наизнанку глупую мышцу сердца. Они уезжали в один день. «Долгие проводы — лишние слезы». Сразу так договорились: Ромка — в свой Аркаим, Генка — домой. Поезда уходили с вокзала с разницей в три с небольшим часа. Генка, проводив рыжего, на Мосфильмовский уже не планировал — больше на дорогу уйдет. Так что они стояли на перроне и палились по-черному: совершенно невозможно оказалось разъединить сцепленные пальцы. И только самый невнимательный или абсолютно невинный наблюдатель перепутал бы этот жест с дружеским рукопожатием. К счастью, как и всегда на вокзале, никому не было до них никакого дела — у всех имелись свои собственные встречи и расставания, свои важные заботы и проблемы. А иногда — просто утреннее похмелье и ларек с пивом, чудом очутившийся на перроне. — Ген, может, ты все-таки приедешь? — Лис, я постараюсь, но… Операция, сам понимаешь, процесс небыстрый. Не могу же я их оставить. — Или тогда мне не ездить? Вот на хрен мне сдался этот Аркаим — без тебя? Не помрут там в мое отсутствие. А я… в другой раз как-нибудь, а? Ген, скажи, чтобы я не уезжал. Позови меня с собой! В отличие от довольно косноязычного Генки, Лис всегда умел находить правильные слова. Такие правильные, что хотелось согласиться с ними и от души наплевать на возможные последствия. Хотелось, еще как хотелось! Но… — Ромка, ты же знаешь: в другой раз тебя уже не возьмут. Там, как и везде в серьезном деле, ценят надежность. Ромка, не впадай в истерику! Ну! Три каких-то жалких недели! Все будет хорошо! Я… постараюсь приехать. А когда вернемся — у нас дома не окажется тараканов. Я Вадьку засранца приструнил, чтобы чистоту блюл. И шарики из яичного желтка пополам с борной кислотой повсюду разложил — верное средство, тебе говорю! И хряпни там за меня спиртяшки в день археолога! — Ладно, уломал! — Ромка боднул его в лоб, точно молодой бычок, заправил за ухо рыжую прядь. — Мы выживем. Мы сильные. Так? В этом тихом «Так?» прозвучало столько детского, какого-то пронзительно искреннего страха, что Генке немедленно захотелось защитить своего Лиса от целого мира, совершить немыслимые подвиги, голыми руками убить пару-тройку злобных монстров или просто отказаться от всех запланированных заранее дел и путей. Но в это время до них сквозь общий гул донеслось: — Эй вы, там! Роман! Мы отбываем! Поторопись! — Слышал? Отбываем! Ну… пока? — Ага, — только и сумел кивнуть Генка, могучим усилием воли выдирая свои занемевшие пальцы из теплой Ромкиной руки. Какое-то гадкое предчувствие ржавой железной иглой царапало грудь изнутри. Но что он мог сделать? Ты либо живешь, либо существуешь, становясь покорным рабом собственных вечных мелких страхов. И из этих двух вариантов Ромка определенно заслужил первый. Когда скорый поезд «Москва-Челябинск», издав задорный гудок, отошел от перрона, рыжий лис на Генкиной руке поднял острую морду к небу и завыл. «Дурная примета», — подумал Генка. Надо же ему было о чем-то думать. * * * От Ромки пришло две эсэмэски: «Люблю! Связь пропадает». И: «Все еще люблю. Привет тезке!» Генка не сразу понял, что речь идет о рыжем лисе на запястье. А когда понял, разулыбался так, что сидящая рядом девушка с томиком Коэльо посмотрела на него подозрительно. Вспомнилась древняя хохмочка из какого-то КВНна: «Читал пейджер. Много думал». Вот ведь: приличные люди по Коэльо ударяют, а он как лох — со своими коротенькими эсэмэсками! И все-таки было здорово! Отправил ответ: «Тезка передает привет», — и понадеялся, что телефон у рыжего еще не успел разрядиться. В пути почему-то с этим быстро. Реакции не последовало, а там и Генкин поезд подоспел — к счастью, без опозданий. Самолетом, конечно, вышло бы скорее, но зато дороже (особенно, если сравнивать с ценами плацкарта). А еще грела мысль, что они с Ромкой уезжают с одного вокзала. В поезде Генка завалился на верхнюю полку, на которой и проспал почти сутки, всего пару раз добредя до туалета. (Мало что в этой жизни он не любил так же, как уборные в плацкартных вагонах.) То ли через впадание в спячку из него выходила накопленная за последние месяцы усталость, то ли он просто подсознательно сокращал совершенно бесконечные часы до встречи с Ромкой. В шум и суету привокзальной площади родного города он выпал несколько обалдевший и жутко голодный. Больше суток не получавший пищи желудок то и дело напоминал о себе рассерженным ворчанием. «Автобус или троллейбус? Вот в чем вопрос!» Автобус шел прямо до дома, но ждать его можно было, если не повезет, минут сорок. Троллейбус ходил гораздо чаще, но требовал пересадки. «Черт с ней, с пересадкой!» — махнул рукой Генка и потрусил к остановке. Троллейбус не обманул — появился через пару минут и к тому же совсем пустой. В пути Генка задремал. Проклятый сон никак не желал покидать его какое-то до странности невесомое тело. Во время пересадки нужно было перебраться на другую сторону дороги. Выбор стоял сложный: пилить почти целый квартал до светофора или понадеяться на собственную удачливость, которая в последние месяцы ни разу не изменяла ему. Даже тараканов он их общем доме практически извел — во! Генка побежал. В кармане завибрировал поставленный на беззвучный сигнал сотовый. «Ромка до места добрался!» — обрадовался Генка и потянулся к карману. «Ты куда пропал? Я скучаю! Мы в Челябе». Улыбка так и осталась на его губах, когда раздались какой-то нереально близкий и до отвращения надрывный рев мотора, пронзительный визг шин по асфальту и скрип тормозов. А потом — удар куда-то в область живота — короткое ощущение полета — острая боль — и все исчезло. * * * — Сынок, ты почему так рано? — удивилась мама. — Мы тебя только через неделю ждали. Узнал про поступление? И почему сразу к нам? Ну садись, обедать будем. Проголодался, небось? Он чуть было не спросил: как дела у папы? Но вовремя заткнулся. Операцию отцу сделали семь лет назад — даже шрама почти не осталось. Наверняка в кармане куртки лежит паспорт, выданный в двадцать пять. И сотовый совсем другого образца. И ни одной эсэмэски от Ромки. И никакого Ромки. Дверь закрылась. «Или я действительно уже умер, а это такой странный ад… Или рай — без разницы…» — Все в порядке, мам. Я просто передумал поступать. В Москве знаешь какие конкурсы!.. Не нам из нашей дерёвни соваться в ихние академии… Мама помолчала, зачем-то вытерла абсолютно чистые и сухие руки о выцветший фартук в красно-синюю клетку, потом сказала: — Ну и ладно. Можно ведь и у нас. Борщ будешь? Желудок утробно взрыкнул. «Смерть смертью, а обед — по расписанию…» — как-то отстраненно подумал Генка и пошел в ванную мыть руки. И только под струей почти ледяной воды (он почему-то забыл, что есть еще и кран горячей), смывающей в круглый сток мыльную пену, увидел яркое пятно на запястье: рыжий лис бежал куда-то по своим делам и посматривал на хозяина укоризненно и чуть покровительственно, словно хотел утешить: «Ты чего нюни распустил? Прорвемся!» Но Генка ему не поверил.