Ключ от твоих дверей

* * * — Иван. Не Вано. Не Ванька. Не Ванечка. Иначе – сразу урою. Прошло два года. Сначала Генка еще суетился: всюду таскался если не с этюдником, то хотя бы с блокнотом, и рисовал, как свихнувшийся Ван Гог. Разве что уши себе не резал. Воссоздавал подробности: темную родинку на беззащитной мочке уха, голубую венку в паху, тень на щеке от золотых ресниц, рыжий ореол волос на подушке, мосластые коленки, чуть глуховатый грудной смех, дни, ночи… Было что вспомнить. И, кажется, их с Лисом «вместе» длилось меньше полугода, а вспоминалось — как целая жизнь. Впрочем, Генка уже давно привык не обращать внимания на время. Но вот эти конкретные последние два года после Генкиной смерти дались тяжело — прошлись по нему асфальтовым катком, впечатали в серые будни, точно бабочку в расплавленный асфальт. Волшебство, магия — или что там на самом деле с ним происходило? – (да хотя бы даже старая добрая шизофрения!) — покинули его. Ничто вокруг не намекало на возможность перехода: воздух не дрожал, сердце не ёкало, двери не открывались. То есть, конечно, открывались, но совсем не те и не там, где надо: в трамваях, автобусах, троллейбусах, метро, в домах и магазинах… Просто двери — без всякого подтекста. Рыжий Лис на запястье (кстати сказать, страшным образом шокировавший Генкиных близких) оставался всего-навсего картинкой, знаком на память, на который проще было не смотреть, чем бороться потом с нехорошей волной захлестнувших с головой воспоминаний. И Генка пристрастился к рубашкам с длинными рукавами и слегка растянутым свитерам. Даже спал теперь в классической пижаме — для подстраховки. Правда, когда за обедом с родителями зашел разговор на вечную тему: «Да сведи ты ее! Что за подростковые выгибоны!» — зашипел, как разозленная кобра и, кажется, готов был покусать. Нет уж! Что мое — то мое! Словно до сих пор вопреки всему надеялся выйти по следам рыжего лиса туда, где ждут. К Ромке. Но следы никуда не вели. А со временем и вовсе исчезли — не то засыпанные очередным снегопадом, не то стертые чьей-то равнодушной рукой. Учиться на художника Генка передумал. Плавали, знаем! Без Ромкиного «ты — гений!» вся затея как-то враз потеряла смысл, представилась глупой игрой самовлюбленного мальчишки. Ничего, еще лет двадцать – и, глядишь, дорастет до старшего бухгалтера. Циферки-циферки-циферки… Старый учитель Вениамин Федорович, услышав о Генкином решении, похоже, впервые был чертовски близок к тому, чтобы послать своего непутевого ученика в пешее эротическое, но каким-то могучим усилием воли сдержался и только выплюнул: — Геннадий, вы меня страшно разочаровали! Больше не приходите. А Генка и не рвался особо. Оказалось, прожитые эпизоды можно просто пролистнуть — точно изрисованную страничку в альбоме. Перевернуть и постараться забыть. Нельзя сказать, что Генка не старался. Однако получалось у него хреново. Ничего! Терпение и труд… Почти год он провел в одиночестве, не позволяя себе ни малейшего намека хоть на какое-то подобие отношений. А потом, когда стало совсем тоскливо и начала подкрадываться на мягких когтистых лапах до противного знакомая депрессия, появился Иван. Как ни странно, случай свел их в крохотном кафе, куда Генка иногда срывался в перерыв перекусить, если уже тошнило от родной столовки и ее непритязательного ассортимента. В тот день народу в «Конфетках-бараночках» набилось больше обыкновенного — прямо-таки нашествие какое-то. Генке повезло: аккурат перед ним освободился столик на двоих в углу, куда он и занырнул со своим желтым пластиковым подносом («капучино», сэндвич с курицей и ореховый крендель). Тут главное было «сделать морду ящиком», чтобы ни у кого даже мысли не возникло подсесть на пустовавшее место. Генка достал электронную книжку, открыл закладку с очередным романом Переса-Реверте про капитана Алатристе и практически погрузился в нирвану. Хорошо-то как! В нынешней Генкиной жизни такие минуты абсолютного покоя и довольства текущим днем были невероятно редкими и потому особенно желанными. Хвала господу за малые милости! — У вас не занято? — вежливо прогудели рядом. — Занято! — не отрывая глаз от книги, рыкнул Генка. Выразительно так рыкнул, от души. — Значит, свободно, — не обратил внимания на его грозный рык нахал. Генкина чашка озадаченно брякнула, когда на столик втиснули второй поднос. Генка поднял взгляд. Ага. Шкаф обыкновенный. Как там? «Косая сажень в плечах»? Ну, пусть сидит. — Что читаешь? Вот этого он не любил. Подсел — ладно. В конце концов, никто не подписывался есть стоя, как лошадь. Но кому какое дело до чужой книги? А еще — не переносил «тыканья» от посторонних. — Переса-Реверте, — гадким тоном высокомерного сноба-интеллектуала бросил Генка. Получи, фашист, гранату! Условный «фашист» приподнял белесые брови в уважительной гримасе и, к Генкиному потрясению, поинтересовался: — Не «Фламандскую доску», случаем? Я у него больше всего именно ее люблю. — «Алатристе», — почти наперекор своей воле уточнил Генка. — А фильм видел? — Ничего такой. Вигго Мортенсен, как всегда, крут. Мужик протянул через столик широкую мозолистую ладонь. — Иван. Не Вано. Не Ванька. Не Ванечка. Иначе – сразу урою. — Геннадий. А меня можно без проблем искажать и уменьшать — возражений не имею. Я — человек мирный. — Ок! Значит, будем уменьшать. В тот раз, прежде чем разойтись, они для чего-то обменялись телефонами. Вроде бы просто так. Иван позвонил первым. Позвал размяться в пейнтбол. Генка почему-то согласился. Может, потому, что страшно устал уже от самого себя и от собственной правой руки. Иван ему нравился. Не так, как рыжий. Но нравился. Спокойный, уверенный в себе. Этакий викинг. Варяг. Только личного драккара не хватало. Впрочем, потом выяснилось, что в наличии имелся джип. Не самый навороченный из возможных, но во всех отношениях брутальный. Иван на нем таскал Генку на рыбалку. Генка рыбалки не оценил, а вот отлично раскладывающиеся задние сиденья — вполне. Иван научил его расслабляться и получать от жизни по максимуму. Генка, как оказалось, в свою очередь открыл для него, что после секса можно разговаривать. Они и разговаривали. У Ивана был собственный магазин запчастей для иномарок. Или даже несколько — Генка не вдавался. И истфак местного университета — в анамнезе. Узнав об этом, Генка почувствовал, что проваливается в чертову кроличью нору. — Ты и в археологические экспедиции, поди, ездил? — А чё! — солидно отозвался Иван и щекотно лизнул Генку в подмышку. (Происходило все на Генкином почтенном диване.) — До сих пор иногда выбираюсь. Хочешь, летом махнем? Лето в ноябре кажется чем-то безумно далеким, и Генка просто кивнул. В голове бултыхалась вязкая каша, сердце колотилось о ребра так, словно просилось наружу — и вовсе не от последствий безудержного секса. (А секс у них получился нынче прямо-таки безудержный — против правды не попрешь.) — А чего тебя в бизнес понесло? — однажды поинтересовался Генка, когда они в зимнем солнечном лесу у какого-то живописного нагромождения камней жарили на костре кусочки хлеба и истекающие соком колбаски после довольно утомительной лыжной прогулки. — Историк — профессия достойная. Он поймал себя на том, что изъясняется как Вениамин Федорович, и ухмыльнулся «в усы». — Нет, а ты видел, какие у этих историков зарплаты? — состроил презрительную гримасу Иван. — Кошкины слезы. А настоящий мужик должен семью кормить. «И другого мужика как следует трахать», — почему-то подумал Генка. А вслух спросил: — У тебя есть семья? Иван посмотрел на него странно. — Конечно, есть. Жена, дочка. Собаку планируем чуть позднее завести, когда Юлька подрастет. Почему-то Генку ни на минуту не задело то, что его любовник в свободное от их встреч время ведет совершенно нормальную гетеросексуальную жизнь. Ну повезло кому-то — что ж такого! Устраивать мелодраматические разборки в стиле «я не сплю с женатыми мужчинами» и «или она, или я!» он не стал. Похоже, выгорело в нем что-то за последние два года. Основательно так выгорело. Мелькнула мысль, что юному максималисту Лису он бы такой не понравился, совсем не понравился. Мелькнула — и сгинула, как и все мысли о Ромке. Как старый альбом для набросков, покрывавшийся пылью где-то на полке стеллажа со справочниками по бухучету. «Жизнь одна – и другой не будет». Когда-то он первым кинулся бы оспаривать данное утверждение (имелись ведь доказательства!), но только не сейчас. Сейчас хотелось тишины, покоя, стабильности. И домой, в горячую ванну. Желательно одному. И чаю с мятой. Лето наступило быстрее, чем ожидалось. Или это жизнь с каждым годом летела все стремительней? Генка, во всяком случае, к августу чувствовал себя столетним старцем. Он вообще август разлюбил с тех пор, когда они с Ромкой сели в разные поезда. А тут еще Иван приперся счастливый. — А я билеты купил! — Какие билеты? — Ну ты даешь, крокодил! — Ивану единственному позволялось именовать Генку ненавистным школьным прозвищем. Раз уж однажды неосторожно сказал, что все можно… — Раскопки же!.. — Я не… — начал Генка, но Иван его перебил, азартно сверкая глазами: — Ты в Элисте был когда-нибудь? — Даже не представляю, где это. — У тебя что в школе стояло по географии? «Пара»? Элиста — столица Калмыкии. И шахмат. Там кромлех нашли. Генка стал мысленно судорожно перебирать названия шахматных фигур. С этим у него было совсем чуть-чуть лучше, чем с географией. — Что нашли? — Кромлех. Про Стоунхендж-то ты хотя бы слыхал? — Ну. — Баранки гну! Вот и там такой же. «Хотя бы не Аркаим…» Аркаима бы он точно не пережил. А Стоунхендж, да еще и в Калмыкии… Хрен с ним. Ванька — человек-танк. Легче отдаться, чем объяснять, почему ты этого не хочешь. Ах да! Его нельзя называть Ванькой. Под страхом немедленного расстрела. — На какое число ты взял билеты? * * * Элиста-то Элистой, да только оттуда еще километров шестьдесят пилить. На общий сбор отряда, к которому традиционно примыкал Иван, они не успели — у Генки отпуск начинался на неделю позже. Пришлось до Элисты добираться на самолете (Генку впервые в жизни укачало так, что ему казалось: не дотянет до земли — сдохнет прямо там. Организм отчаянно сопротивлялся полету.); затем два часа тащиться на автобусе до какой-то задрипанной деревеньки, а потом еще и договариваться с местным автовладельцем, чтобы довез до лагеря возле раскопок. К моменту прибытия на место Генка сам себе напоминал бревно, которое зачем-то перекладывали с одного движущегося объекта на другой и куда-то волокли. Встречу Ивана с соратниками, полную радостных воплей и дружеских шуточек (по большей части непристойных), он как-то пропустил. Уже не хотелось ни теплого пива, бутылку которого ему тут же кто-то гостеприимно сунул в руку, ни каши с тушенкой, что, распространяя на сто верст вокруг божественный аромат, доходила на огне, ни разговоров у костра. Хотелось тишины. И побыть в одиночестве — хоть чуть-чуть. — Иван, я тут поброжу немного, на звезды полюбуюсь. Ладно? Иван взглянул обеспокоенно, даже коснулся ладонью лба. — Ты в порядке? — Абсолютно. Устал только. Укатали сивку крутые горки… — Тогда погуляй пока. Ужин еще минут через сорок. Тут вообще-то не заблудишься. Иди. А я нашу палатку поставлю. Генка снова убедился, что все-таки партнер у него — супер. Сам бы он никакую палатку не смог поставить и под угрозой расстрела. Да и не ночевал в палатке ни разу за все свои почти тридцать лет. Дитя цивилизации, понимаешь ли! — Направо не ходи — там копают! Свалишься еще куда-нибудь!.. «Направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь… — классика!» Генка решил, что пойдет прямо. «Куда глаза глядят». Там, впереди, было темно, торчали ветки каких-то разлапистых кустов, и изредка мерещились всполохи чужого костра. «Еще один отряд, что ли?» — подумал он, выбираясь за пределы их палаточного лагеря и делая несколько шагов по похрустывающей под ногами сухой, выжженной летним зноем, ломкой траве. Ветер донес до него отчетливый перебор гитарных струн и чей-то голос: Окружил нас враг — не вскинь глаз… Мы пошли клинками блестеть… Генка вздрогнул и двинул туда, где пели. Незнакомая мелодия прошлась по нервам, как крупнозернистая наждачная бумага, обдирая душу в кровь. Почему-то показалось: поют специально для него. Трезвомыслящий Иван обозвал бы подобные умозаключения «розовыми соплями». Только двое прорвалось нас, Прорубились — и ушли в степь. Его тянуло, как на метко кинутом степном аркане. Наверное, так идут на бойню быки, предчувствующие собственную погибель. Подо мною — вороной Черт, А под другом — вороной Смерч, Для таких погоня — не в счет, И отстала по пыли смерть. Генка вышел к костру. Довольно большая компания совершенно неизвестных людей сидела вокруг и слушала того, кто держал гитару. Почему-то вдруг стало до боли очевидно: имеет значение лишь этот с гитарой, остальные — ни при чем, они — статисты или даже и вовсе элементы декорации. Абсолютно лысая голова, худые руки, от запястий до плеч покрытые разноцветной вязью татуировок, блеск пиратской серебряной серьги в ухе. Генка готов был поклясться, что это — ухмыляющийся череп. Веселый Роджер. Был он северных лесов сын… А под нами был степной путь… И в глазах его бледней синь, И пробита у него грудь… — Лис, — прохрипел Генка. — Лис. Гитара брякнула, словно бы не дотянув фразу до финала. Сидящие вокруг костра уставились на Генку («как на врага народа»), и тот, кто пел, тоже вскинул глаза. Было непривычно смотреть на него и не видеть золотой гривы. Но и так… — Генка! Вот это сюрприз! Как ты нас нашел? — Я не искал… — прокаркал он совершенно пересохшей глоткой. Надо думать, вот тут-то и пригодилась бы та самая бутылка пива, но он потерял ее где-то по пути. А может, уходя «в закат», просто сунул в руки Ивану. Иван… Это было имя из другой жизни. И даже, вероятно, из другого мира. Так как Генкины плечи сейчас оттягивал рюкзак, который (он точно помнил!) остался лежать у чужого костра. — Мы… там… — он махнул рукой куда-то в темноту. — Генка… — Роман передал гитару какому-то патлатому парню в сплетенном из бересты хайратнике. — Я потом допою. Генка… Вот это совпадение! — Это судьба, Лис. Наверное, вышло пафосно. Во всяком случае, на него снова все посмотрели. Он не различал лиц. Там присутствовали парни, девушки, совсем молодые, постарше… Кажется. Потому что главным в эти мгновения был Ромка. Абсолютно незнакомый, непохожий на себя Ромка. Словно только вчера расстались. Всего-навсего перепутали пункты назначения и слегка разминулись. Аркаим… Элиста… Стоунхендж… Пирамиды майя… Генка слишком долго плутал. Но нашел ведь! — Пойдем, — рыжий тоже вел себя так, будто они простились несколько дней назад. А может, кое-кому просто очень хотелось в это верить. Отойди шагов на десять от костра – и разговаривай сколько влезет, никому ты с твоими страшными тайнами даром не нужен. Но Лис повел Генку в свою палатку. Палатка у него была двухместная, добротная, со всеми полагающимися прибамбасами – это даже неопытный Генкин туристский взгляд отметил. Ромка приветливо откинул дверной клапан, забрался внутрь и зажег электрический фонарь. И пока они устраивались поудобнее на свернутом спальнике, по стенам метались их тени. — Тебя кто-нибудь ждет… там? – осторожно полюбопытствовал Ромка, кивнув куда-то за пределы палатки. — Нет, — честно ответил Генка. Он и вправду был абсолютно уверен, что, если сейчас пойдет по собственным следам туда, откуда вышел к чужому костру, там не окажется никакого лагеря, не говоря уже о человеке по имени Иван. Не Ванька, что характерно, не Ваня и уж точно не Вано. — А ты? — А я, как видишь, с краю. Одному спокойнее. Ромка и раньше был одиночкой. Но его нынешние рассуждения на эту тему почему-то показались Генке слегка наигранными. Да и сам Лис: слишком тощий, какой-то дерганный, с этими его татуировками от запястий до плеч и бритой головой (каждый раз при воспоминаниях о том, как пропускал сквозь пальцы рыжие языки огня, у Генки перехватывало дыхание) выглядел вызывающе неправильно. — Ром… у тебя… все нормально? — Вполне. А почему ты спросил? — Так. Они сидели до дрожи близко – плечом к плечу – и даже не делали попыток коснуться друг друга. Все прошло? Ничего не было? Что не так? Эти мысли не давали Генке покоя и мешали сосредоточиться. — Все-таки ужасно странно… – пробормотал наконец Лис, — встретиться вот так через… — он что-то прикинул в уме, — семь лет. «Следовательно, опять временной скачок… И паспорт опять старый… «Все чудесатее и чудесатее», — как говаривала Алиса. Или чудестраньше? Кажется, я скоро запутаюсь сам в себе…» — Ром, а как ты меня узнал? Ты ведь ни секунды не сомневался. Вот выходит к костру незнакомый мужик, а ты сразу: «Генка!» Ромка почесал свой шелушащийся нос (видать, уже успел обгореть, пока Генка просиживал штаны в бухгалтерии). — «Элементарно, Ватсон!» Только один человек на всем белом свете мог назвать меня Лисом. — Значит, ты обо мне вспоминал? — Вспоминал, — почему-то невесело усмехнулся рыжий (нет, уже просто лысый). – Ты даже не представляешь, как я тебя вспоминал!.. Родные пальцы осторожно коснулись щеки, задели шею и очень быстро исчезли, словно у Генки вдруг случилась до жути реалистичная осязательная галлюцинация. Машинально он потянулся следом и, потеряв равновесие, чуть не ткнулся лицом в пустоту. Если он подсознательно ждал дружеских объятий или попытки сексуального контакта, то его надежды не оправдались. Ромка соблюдал дистанцию совершенно естественным образом, будто они были едва знакомы, а это мимолетное прикосновение Генке всего лишь почудилось, как и тот, давний, поцелуй. Впрочем, они ведь и были едва знакомы. «Ты даже не представляешь, как вспоминал!» Чего еще я не представляю, Лис? Расскажи мне! Ты же зачем-то привел меня к себе в палатку? — Будешь жить со мной? – внезапно спросил Ромка. – В смысле… ну… в одной палатке? Конечно, в каком же еще! Генка кивнул. — Только у меня спальника нет. Спальник, как и прочие полезные в полевых-раскопочных условиях вещи, остался где-то там, у Ивана, в прошлой жизни, о которой сейчас не хотелось и думать. Хорошо, хоть зубная щетка, бритва, теплый свитер, запасные трусы и альбом для рисования мирно лежали в рюкзаке. — Как был балбесом, так и остался! – необидно усмехнулся Лис. – Ничего, у меня двухместный. Войдем. Генка покосился на него. Приглашение? Или просто приятельский треп – во имя прежних далеких дней? В какие игры, интересно, мы теперь играем? Ладно, разберемся. Главное, Ромка рядом: живой, любимый, костлявый – и все странности мира в этот момент не имели ровно никакого значения. — Лис, а почему ты себе дракона не набил? Ромка посмотрел непонимающе. Вполне искренне непонимающе. — Какого дракона? — Ну, на спине. Ты же собирался. Сам говорил… — Когда это? «Тогда». В другой жизни. Другой Ромка. Черт! Вот и пообщались. Спина была худой и бледной. Мама бы вздохнула: «Кожа да кости». Ребра, выступы лопаток, шейные позвонки. Дракон бы сюда вписался. — Значит, ошибся. Генка думал, что ни за что не уснет. Было бы слишком глупо и примитивно потратить на сон первые часы после настолько долгого расставания. А на самом деле только и успел, что перевести свое ставшее вдруг до ужаса неловким тело в горизонтальное положение и пробормотать: «Спокойной ночи…» Тяжелая дорога, шок от неожиданной встречи, новый, не похожий сам на себя Ромка – все это вымотало до крайней степени, заставив организм вырубиться на середине зевка. Спальник, кстати, и впрямь оказался довольно удобным. * * * К окончанию своего пребывания на раскопках Генка уже вполне сносно разбирался, чем менгир отличается от кромлеха, какие хреновины, найденные в пыли, относятся к каменному веку, а какие занесены бродячими туристами уже в последние годы. Имел честь быть представленным начальнице раскопок – немолодой одышливой и грузной Ираиде Степановне Штольц, обожавшей Ромку до полного самозабвения, и вообще отличной тетке. И нарисовал портреты всех участников экспедиции (а некоторых, лысых и татуированных, даже и не по разу), но так ни черта и не понял, что происходит с Ромкой. Тот был совершенно не похож сам на себя: ни на благополучную иммиграционную версию из аэропорта, ни на шебутного, открытого всем ветрам московского Лиса. И разве что совсем изредка из-под чужой маски выглядывал Ромка образца такого давнего, послевоенного лета. Тот, кого Генка любил и по кому так страстно тосковал. Наверное, это было глупо: жить в одной палатке, спать, вжавшись друг в друга теснее, чем иные любовники, общаться на самые разные темы чуть ли не двадцать четыре часа в сутки – и тосковать. Генка осознавал в себе эту щемящую пустоту, нехватку чего-то жизненно-важного (искренности?) и каждый день боялся, что вот сейчас-то его вдруг выпнет обратно, в основную, так сказать, реальность, в медвежьи объятия Ивана: «Соскучился? Ну, иди ко мне!» Генка не хотел ни к Ивану, ни назад в прежний мир: там-то Ромки уж точно не было. Только надгробный камень. На фиг! «Нет, нет! Пожалуйста!» Если бы родители в детстве исхитрились его покрестить, он бы попробовал молиться. А так… Но дни шли за днями, а все оставалось как есть: на своих местах. Почему-то Генке казалось, что это не те места, абсолютно неправильные. Чем дольше он наблюдал за Ромкой, тем яснее понимал, что тот изо всех сил строит между ними огромную, метровой толщины стену из невидимых глазу кирпичей. Тем не менее — не перепрыгнуть, не обойти. Строитель хренов! И глаза такие честные-честные! Может быть, Генка и поверил бы в эти честность и кристальную чистоту намерений из серии «мы просто друзья», если бы не происходящее ночами. Да нет, ничего такого. Никто Генку не сгребал в жаркие объятия и не насиловал с животной страстью. (А жаль, потому что он был уже, пожалуй, готов и на подобное развитие событий.) Однако… Всплывал в голове старый фильм «Чародеи», который в их семье по давно существующей традиции пересматривали каждый раз перед наступлением Нового года. «Там, во сне, она настоящая. Любит». Вот и Ромка во сне словно сбрасывал уродливую маску, стягивавшую днем его лицо. Генка обратил на это внимание где-то к концу первой недели их странной совместной жизни, когда от всех недомолвок и непоняток на него обрушилась прямо-таки космических размеров бессонница. Ромка благополучно задрых, едва нырнув в уютный спальник (он и в прошлую их встречу в Москве засыпал быстро, если, разумеется, не имел далеко идущих планов на общение с Генкиным на все согласным телом). И спал, надо сказать, практически мертвым сном: хоть из пушки над ухом стреляй! А Генке не спалось. Проворочавшись с полчаса, он решил почитать. Фонарик опять же… Книжка где-то в рюкзаке. (Он даже не помнил, что именно сунул туда перед отъездом – голова оказалась занята другим. Что-то было – не умел он вообще без чтива путешествовать…) Правда, и в эту ночь дело до чтения так и не дошло. Потому что свет упал на Ромкино лицо – и стало совершенно не до книг. Нехорошо, наверное, смотреть на человека, когда тот спит, да? Потому что во сне он абсолютно открыт и беззащитен. Он снимает маску. Он такой, какой есть. А ты — будто шпион во вражеском стане – пытаешься прибрать к рукам информацию, которая совсем-совсем тебе не предназначалась. Это был его Ромка. Непохожий на себя дневного: свободный, искренний… доверчивый. Даже на миг показалось: золотые завитки вспыхнули надо лбом… Черт! Генка не выдержал – осторожно прижался губами к губам, все время ожидая: вот сейчас Лис проснется и вмажет от души. Что это тут за филиал сказки про Спящую Красавицу? Гнать таких наглых принцев в шею! Но Ромка не проснулся. Только улыбнулся счастливо. Отодвинувшись, с трудом справляясь с заполошным дыханием, Генка скорее уловил, чем услышал: — Геночка… «Геночкой» его звала мама. В последние годы все реже – видно, нынче он стал реально взрослым дядькой. А кроме нее – никто. Даже Маринка находила этот уменьшительно-ласкательный вариант имени чересчур сентиментальным. Генка аккуратно, чтобы не разбудить, коснулся Ромкиного лица. Морщинки в уголках глаз – это ладно, улыбается человек много, а вот в уголках рта… Страдание? Тени под глазами, больше напоминающие непроходящие синяки. Болезнь? Усталость? Лицо, словно состоящее из одних углов. Куда делись, например, щеки? Разве они не положены любому индивиду в районе двадцати просто по умолчанию? — Геночка... – горько-горько, точно грейпфрутовая цедра на языке. Что же с тобой происходит, Лис? Наутро Генка попытался в очередной раз завести разговор на мучавшую его тему и снова напоролся на полнейшее непонимание: «Ты вообще о чем?» «Я – не я, и лошадь не моя». Разумеется. А на следующую ночь Генка опять не мог заснуть: вслушивался как дурак, всматривался. Ничего не услышал, зато налюбовался вдоволь. Да что же это такое! Будто в чертовом музее: смотреть-то можно, однако «Руками не трогать!» Или языком. Однажды Генка так прокололся: попробовал повторить фокус с тайным поцелуем и нарвался. Ромка проснулся, ожег мгновенно ставшим из сонного злым взглядом, вывернулся из жалкой попытки объятий и отправился курить. Да, этот новый Лис дымил как паровоз. Правда, старался это делать вдали от Генки – тот не выносил запаха табака. А теперь отдал бы что угодно, лишь бы только его позвали с собой «покурить». Это означало бы, пожалуй, что ему все-таки доверяют, если даже в плохом настроении готовы терпеть. Лиса не было больше часа, а пойти за ним Генка не рискнул – опасался, что получится еще хуже. Хотя… куда уж хуже?.. Кстати, будь его воля, курение он бы Лису запретил категорически – того и так мучил какой-то особо гадкий непролеченный вовремя бронхит. А Ромка усмехался с напускной небрежностью: «Кашель курильщика!» Вот и не курил бы, сука! Генка притерпелся. Научился не соваться с замечаниями. Не лезть с вопросами. Не распускать руки во сне. Не прижиматься к родному, такому желанному телу. Не говорить глупостей, когда засыпает, расстроен или пьян. Пили господа археологи от души – каждый вечер. И откуда только силы брались?! Хотя официально подобный образ жизни и не одобрялся раскопочным начальством. А впереди маячил приснопамятный День археолога – и Генке заранее было страшно. Но он решил: либо пан, либо пропал! Напоить проклятущего Лиса и устроить ему допрос с пристрастием. А коли и после этого велит оставить его в покое и не вмешиваться в налаженный быт… Генке от подобных мыслей становилось совсем хреново. И как ему, спрашивается, поступать? Просить некие Высшие Силы вернуть обратно, в объятия истосковавшегося Ванечки? А если не вернут? А если… вернут? Генка отлично знал, что его пребывание в любом из посещаемых им миров имеет смысл лишь в том случае, когда оно связано с Ромкой. Ну а вдруг нынче он намертво завязнет тут сам по себе? Ни Ромки, ни возможности отправиться назад. Обустраивать новую жизнь? Зачем? Доходило до того, что в голове зачем-то начинал крутиться вариант с самоубийством. «Сим-сим, откройся!» Где у нас тут ближайший небоскреб? Кажется, все это он уже однажды проходил… Тьфу! * * * В День археолога не пьют водки. Или – упаси древние боги! – вина. Исключительно чистый спирт. И так поступают все настоящие археологи – независимо от пола, возраста и социального положения. Перед Генкой стояла задача: напиться, самому оставшись трезвым, и при этом довести Лиса до состояния тотальной откровенности. И это оказалось совсем непросто. Да и вообще, всякие ухищрения и тщательно проработанные планы военных кампаний против Ромки не вызывали в Генкиной душе ничего, кроме отвращения. Ощущал он себя этаким советским разведчиком Штирлицем, которому почему-то приходится воевать не с Третьим рейхом, а с собственным лучшим другом. Или с женой. Генка поморщился. Ассоциации, чтоб их! Разумеется, кончилось дело тем, что хитроумную операцию он провалил. А все потому, что этот гадский Лис снова взял в руки гитару. Вот как-то три недели – с момента Генкиного приезда – без нее обходился (маскировался, не иначе), и шестиструнка скорбно покрывалась пылью в углу палатки. А тут, после пары пластиковых стаканчиков того самого, неразбавленного, взял. И запел. И голос у него был абсолютно не такой, как тот, каким он разговаривал. Вроде и близко, а… Словно кто провел острыми когтями по Генкиному сердцу и слегка присыпал сверху солью открытую рану. Чтобы не успокаивался, надо полагать. И песня была уже знакомая, вытянувшая к костру. Появились миражи вдруг, И уплыли миражи прочь… Генка сидел рядом, чуть касаясь Ромкиной ноги коленом, стараясь не разорвать контакт и одновременно – не мешать, и чувствовал, что уйти сейчас насовсем – плевое дело. Просто отпустить этот эпизод своей жизни, признать поражение и попробовать еще. И еще. И еще. А пустят его к Ромке еще раз? Пускают туда трусов и дезертиров? А если нет? И тогда упал с коня друг, И на нас упала вдруг ночь. Ночь в этих краях, кстати, была знатной! Августовские звезды висели прямо над головой, и как-то верилось, что время стирает грани между «сейчас» и «всегда», а значит… Все возможно. Все сбудется. Особенно когда звездопад. И сказал он мне: "Хотел пить, Выпил ветер даже боль мук", И сказал он мне: " Хотел жить, За двоих теперь живи, друг. Ты возьми мой карабин, друг, И пакет с моей груди, друг, Пусть останусь здесь один, друг, Пусть умру я, не буди, друг". Генка и сам не заметил, как выпил обжигающую горло отраву и чем-то там закусил. А потом еще. И еще. Смерть. Снова смерть. А когда песня кончилась, Лис спросил: — Тебе татуху кто набивал? Почерк до боли знакомый… — Подозреваю, ты его знаешь. Некий Роб из клана Маклаудов. — Да ну! Таких совпадений просто не бывает! И вскоре Генка поймал себя на том, что сидит рядом с Лисом на краю какого-то обрыва (или раскопа?) под этими самыми сумасшедшими звездами и рассказывает – как на исповеди: и почему тогда сбежал с крыши, и про свою нелепую жизнь, и про Ромкину смерть. И про двери в иные реальности, которые – судьба, чо! – именно ему довелось научиться открывать. Дар или чертово проклятие? Кто бы ответил! Ромка внимал зачарованно, а потом, когда силы рассказчика иссякли, а пьяный морок несколько развеялся, протянул почти с восхищением: — Ну ты даешь! Тебе бы романы писать, а не в художники рваться! Лукьяненко нервно курит в сторонке! Я аж заслушался! Только чего же ты меня с таким маниакальным упорством каждый раз убить пытаешься, а? Сильно достал? — Не… каждый раз… — усталый язык отказывался издавать звуки. Ему требовались тишина и покой. – И это не я… — Ну да! Ну да! Все писатели так говорят! Ходят слухи, господин Дюма-отец рыдал как ребенок, убив Портоса. И тоже считал, что не виноват – оно само. Генка робко потянулся к нему. — Лис!.. Мгновение чудилось — тот сейчас сдастся: слишком близко вдруг оказались его привычно растрескавшиеся губы, слишком явственно сбилось дыхание. Даже ладонь скользнула сзади за ремень Генкиных штанов. По телу прокатилась знакомая дрожь. «Ну же!» А потом Лис отстранился. Сел прямо, обхватил себя руками за плечи, словно жаждал спрятаться от происходящего, скрыться, как моллюск в раковину. — Прости. Генка чуть не заорал от обиды и боли. — Лис, что происходит? — Жизнь – полная жопа, Ген. Полная. Можешь мне поверить. Генка подобрался к нему вплотную, обнял за плечи. — Ты мог бы сделать вид, что не знаешь меня — тогда, у костра. Ты мог бы не позвать меня в свою палатку. Значит, для чего-то я тебе нужен. Ромка… Хмель потихонечку выветривался вместе со словами, со звездами, с ветром, пахнущим остывающей после жаркого дневного солнца степью. — Ромка, не уходи. Мы же уезжаем послезавтра. И?.. Генка внезапно почувствовал, что устал. Точно вся дикая калмыцкая степь с ее сухой травой, древними становищами, буддийскими храмами и шахматным городом Элиста навалилась на грудь и мешает дышать. Лис, который, похоже, и вправду собирался в очередной раз сбежать (даже сигарету достал и теперь зачем-то нервно крутил в пальцах, забыв чиркнуть зажигалкой), стряхнул с себя обнимающие Генкины руки и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. — Ни хрена у нас не выйдет. Ни хрена. — Откуда тебе знать? – взъярился Генка, который, пожалуй, был вовсе не так трезв, как ему казалось. – Ты же не дал нам шанса. — Это не я… не дал шанса, Геночка, — «Геночка» прозвучало почти издевательски, совсем не так, как он мечтал. Не так, как ночью. – Жизнь, сука. Генка прижал отчаянно сопротивляющегося Лиса к груди – без всяких далекоидущих. Просто так. Чтобы поделиться теплом. Словно на степь вдруг опустилась зима. — Ромка, ну чего ты? Тш-ш-ш! Успокойся, мой хороший! Никогда, ни в одной из реальностей, не было между ними этих слюнявых: «солнышко», «зайчик», «лисеныш», «мой хороший». Мужики же, ёпртст! А тут прорвало. И смирившийся Лис не откусил Генке ухо или поганый язык, обессиленно потерся щекой о подставленное плечо, хлюпнул носом, пробормотал практически неслышно: — У меня СПИД. Есть вещи, которые не имеют права случаться с нами или с теми, кого мы знаем. И уж тем более с теми, кого мы… Разумеется, Генка не поверил. — Что? — Ёкарный бабай! СПИД. Сраная болезнь геев и обезьян. Ты что, оглох? Ромка все-таки вывернулся из Генкиных объятий и рванул куда-то в ночь. А Генка остался переваривать долгожданную откровенность. * * * Ромка в палатку ночевать не пришел. Генка, кроя себя последними словами, носился по предрассветному лагерю, слепо тычась в чужие палатки и огребая по полной негатива от их обитателей. Кто-то еще пил, кто-то заунывно тянул песни у затухающего костра под основательно расстроенную гитару. Кто-то самозабвенно трахался. (В одном месте ему даже показалось, что в процессе участвовало сразу четыре человека.) Большинство же тихо спали. Лис нигде не обнаружился. А может, это просто из Генки получился говенный Шерлок Холмс. Когда рыжее пламя рассвета метнулось по степи, Генка забрался в их с Ромкой палатку и заснул, не раздевшись и не сняв кроссовки, прямо поверх спальника. А проснувшись, увидел Лиса возле палатки: тот вытирал физиономию и лысый череп порядком уже изгвазданным умывальным полотенцем и что-то напевал сквозь зубы. Как следует прислушавшись, можно было бы разобрать, что. Генка не стал прислушиваться. Еще не хватало! Душу раздирали два совершенно противоположных желания: дать в зубы гнусному трусу за выматывающее молчание и вчерашний тотальный побег и обнять свое колючее сокровище, прижать к себе изо всех сил и никуда никогда не отпускать. Только он ведь вывернется, выскользнет, укусит и снова сбежит – гадкая рыжая тварь! Лисы – они такие. Будешь мешаться – через тебя прогрызут выход к свободе. Даже если их угораздило где-то потерять свою роскошную шубу. — Ром, поговори со мной. Лис демонстративно вздохнул, изобразил на лице страдальческое терпение, засунул руки в карманы и без того уже спадающих с тощей задницы безразмерных вылинявших штанов. — Не наговорился еще? — Нет, — упрямо отозвался Генка. – Мне нужно. — Ладно, давай поговорим. Но покороче – завтрак скоро. При слове «завтрак» Генка вспомнил, что накануне откровенно злоупотребил, а чистый спирт – вовсе не напиток его мечты. Пришлось рвануть к ближайшим чахлым кустикам. (Хорошо, хоть палатка стояла на отшибе.) Выворачивало долго и как-то мучительно. Почему-то Генке показалось, что организм не только борется с последствиями интоксикации, но и таким вот болезненным способом пытается избавиться от полученных вчера знаний. Именно тех, в которых, по определению, «много печалей». А он, дурак, еще и свеженькой порции просит! Ну что за отсутствие инстинкта самосохранения! Все это время Ромка был рядом: держал его голову, вытирал рот своим замызганным полотенцем, бормотал какие-то глупые утешительные слова, доходившие до Генкиного сознания словно сквозь толстый слой ваты. Потом они забились обратно в палатку. Вернее, Лис его затащил почти на себе, как санитарки в фильмах о войне вытаскивают с поля боя раненых бойцов. В палатке царил благословенный полумрак, и утреннее солнце не лезло нахально в глаза, вызывая очередную волну боли в висках и тошноты. — Может, поспишь? Заботливый, сука! Генка осторожно помотал головой. Нет уж! Пора заканчивать этот балаган с играми и недомолвками. Тем более что финал нам, похоже, известен. Без вариантов. И Ромка это, по-видимому, понял. А скорее всего, ему в свою очередь остохренело изображать партизана на допросе. Или просто навалилась удушающая усталость. Тоже мне, Атлант! — Тебе с чего начать? — С начала. — Ну… Черт! Хотел сказать: «Это будет долго». Оказывается, вовсе нет. Представляешь? Ты вот мне вчера часа два душу вынимал, а мне и ответить-то нечем. Генка не пожелал вспоминать навязшую на зубах присказку про краткость, которая сестра таланта. Лишь подвинулся к лежащему на боку Ромке, привычно обнял сзади, уткнулся носом между острых лопаток. Втянул в себя запахи пота и пыли от ни разу не стиранной за время раскопок темно-синей футболки, а еще — присутствующий здесь, кажется, во всем горьковатый аромат полыни и чего-то такого, что было свойственно Ромкиному телу в любом из миров, где Генке удавалось подойти к нему достаточно близко. Снова на миг мелькнуло сожаление об отсутствующем под этой футболкой драконе. Словно им нынче не нашлось больше о чем сожалеть. — Ладно… Жил-был один чудак на букву «эм»… — Генка улыбнулся в Ромкину спину: так они говорили в детстве и чувствовали себя страшно крутыми и взрослыми. – И однажды он влюбился в заезжего паренька. И это стало, пожалуй, первой из совершенных им глупостей. — И вовсе не глупость! – не согласился Генка и, высунув нос из-за худого плеча, возмущенно задышал в лисью шею. — А ты молчи, тебе права голоса не давали, — спокойно отозвался Ромка, уверенным движением руки возвращая Генку обратно к себе за спину. Дескать: «Тень! Знай свое место!» А у Генки, честно признаться, желание спорить пропало. Лежи и слушай. Сам просил. — Так вот, этот заезжий мальчик оказался правильным: спасибо, хоть в морду не дал, когда наш герой полез к нему со своими пошлыми гейскими поцелуями. Тьфу ты! Не могу о себе в третьем лице… Бездарность! Короче, мальчик сбежал, оставив меня на крыше со стояком и ощущением, что мой мир рухнул. — Прости… — прошептал Генка. — За что? – удивился Лис. – Ты-то здесь при чем? Сам дебил. Какое-то время я ждал, что ты вернешься. Или хотя бы записку передашь. Или хоть что-нибудь. А ты уехал. Было хреново. Ну, знаешь, эти подростковые пиздострадания: любит — не любит, пойду самоубьюсь, со скалы – вниз головой, прочая хрень. Потом тетя Нина замуж вышла. И для страданий появилась реальная причина. Потому что новоявленный дядя Петя был тем еще говном. И чужой племянничек в новой счастливой жизни оказался ему на фиг не нужен. Так что в Москву я от них резво слинял сразу после окончания школы. Тетка плакала, муженек ее ухмылялся так по-доброму, падла! Даже по спине похлопал. — На исторический поступил? – поторопил рассказ Генка. Ему уже было больно. В самом начале. Про «потом» думать и вовсе не хотелось. «Бойся своих желаний!» — Разумеется, нет. Ни в первый год, ни во второй. Затем плюнул. Видать, мозгами бог обидел. У Генки имелись соображения по поводу Ромкиных мозгов, но он не стал их озвучивать. Чего сейчас-то человеку душу травить! Что было – то сплыло. — Грузчиком работал. В баре полы мыл. Можешь вообразить туалет в дешевой забегаловке? Вот, зашибись просто! Я теперь, походу, вообще не брезгливый. В автодор поступил. У них конкурс небольшой был. — Куда? – не поверил собственным ушам Генка. Ну не бывает же таких совпадений! Ромка ажиотажа не оценил. Дернул плечом. — В автодорожный. На автомеханика. — Тот, что на Рокоссовского? — Точно! А ты откуда знаешь? — Представляешь, жил там как-то летом, давно. Комната смешная: стекло выбито, ладно хоть, решетка и второй этаж. И июль. А на стене – плакат с БГ. — Он там пафосный весь из себя, — подхватил вдруг Ромка. – В черном на черном фоне. На гитару опирается. — Именно! – обрадовался Генка. – Только откуда тебе-то известно про этот плакат? — Так моя же комната! А стекло мы с парнями выбили по пьянке, когда окончание сессии отмечали. Вот убей бог – не помню как. Зато ору от комендантши было! До потолка! А БГ нам по наследству от кого-то из предыдущих жильцов достался. — А я думал — твой… Вот ведь! Кстати, комендант у меня вроде мужик был. Плюгавенький такой блондинчик – соплей перешибить можно. — Нет, тетя Зина – ни разу не блондинчик! Там не сопля – кувалда не спасла бы. И рыжая – ярче меня. Однако крашеная. Цвета взбесившейся морковки. Генка почувствовал, что сошедшиеся на миг в одной точке реальности вновь расходятся, и ему стало грустно. Хотя, казалось бы: такой комендант — другой… Какая разница! — А я тоже автодор заканчивал, — брякнул он невпопад. – Но бухгалтерию. — Ты – бухгалтер? – Ромка так поразился, что даже развернулся к нему лицом. – Ты же всю жизнь рисовал! И теперь рисуешь… — Ну вот… не сложилось, — Генке не хотелось сейчас говорить про себя. Были темы и понасущнее. Особенно учитывая, что рыжий больше не сворачивался клубком, пряча лицо, а сверкал голубыми глазами в каких-то нескольких сантиметрах от Генкиного лица. И в полумраке палатки в них не было видно красных болезненных прожилочек. – Автодор, значит, а дальше? — Дальше квартиру с одним субъектом снимал… Ревность вдруг подняла свою гадючью голову: — С Владом? — Кто такой Влад? – очень искренно удивился Ромка. – Нет, его Игнатом звать. Мы учились вместе. Прикольный чел, хоть и отменный ходок по бабам. Он меня на работу и устроил – в автомастерскую к своему дяде. Так и жили… пока… — он замялся, опустил веки, и Генка почувствовал, как задрожало напряженное тело под его руками. А ведь в палатке было довольно душно. – А потом я болеть начал. Врачи сначала ОРВИ писали. Долго. Потом мононуклеоз поставили и от него же лечили. Сволочи! Два года лечили. Потом… Дрожь под Генкиными руками усиливалась. Ромку уже откровенно колотило, а Генка не представлял, что с этим делать. В конце концов просто прижал к себе покрепче, обернул собой, словно толстым ватным одеялом. — Затем стало совсем хреново. Слава богу, что ты меня не видел тогда. Страшный был… жуть. С работы уволили. Начальник… сука! Частными заказами перебивался, гараж арендовал у одного алкаша. Когда из больницы выпускали. Теперь вот… говорят: ремиссия. Денег поднакопил и поехал. Чует мое сердце: в последний раз. Хорошо хоть, в свое время характера хватило к ним в археологическую втереться. Пять лет уже езжу. — Тебе же курить наверняка нельзя, — как-то растерянно и невпопад пробормотал Генка, касаясь губами серебряного пиратского черепа. – И пить. И солнце тоже. — Мне жить противопоказано, — хмыкнул Лис. – Ничего, скоро все закончится. — Дурак ты! Люди с этим диагнозом знаешь сколько живут? — А ты знаешь? Что, в интернете статейки читал? А я чувствую, как во мне этот вирус размножается… Размножается – и плевал он на любую терапию, понимаешь? Больше всего на свете Генке хотелось сейчас заплакать. Но как раз этого он и не мог себе позволить. Не теперь, когда закаменевший после отступившей вроде бы волны озноба Лис судорожно дышал ему в плечо. — Ром, а поедем ко мне? — он и сам не думал, что выход окажется таким простым. Не решение проблемы (похоже, с этим у них никаких легких путей в принципе не будет), а именно выход. – Ну что тебе там делать, в твоей Москве? Или тебя кто ждет? — Никто не ждет. — Ну? — Когда я начну разлагаться заживо у тебя на руках, ты скинешь меня в приют. Или выкинешь на помойку. Сдается мне, ты никогда не мыл общественных туалетов. Нужно было обидеться. Или смутиться. Но Генка отозвался спокойно, даже несколько прохладновато: — После того как я видел – вот как тебя в эту секунду – твою руку отдельно от всего остального... И был с ног до головы перемазан в твоей крови… Знаешь, лучше уж общественные уборные. В повисшей паузе стало слышно: два сердца колотятся друг о друга – этакий дуэт для ударных и оркестра. В роли оркестра – далекие голоса за стенками палатки. Последний предотъездный день. — А что, — вдруг сказал Лис, и Генка мог поклясться, что его голос каким-то чудом снова зазвучал легко и беззаботно, как сто лет назад, в прошлой жизни, — вот возьму и поеду. Только потом не жалуйся. — Разве я на что-нибудь жаловался? – возмутился Генка и сделал то, о чем мечтал давным-давно: поцеловал своего рыжего глубоким долгим поцелуем. И его не оттолкнули. Видимо, это настал такой момент, когда все можно. Момент истины. На следующий день, сворачивая вместе с Лисом палатку, Генка спросил еще об одной вещи, не дававшей ему спокойно жить: — А где ты на гитаре научился играть? Раньше вроде за тобой не водилось. — Так Игнат научил. У него даже собственная группа была. «Алюминиевые огурцы» — у Цоя название сперли. Я не вникал особо. Все эти панк и альтернатива – не мое. Я старое люблю. Мне тетя Нина пела – вместо колыбельных, когда родителей не стало… Вот эту, кстати, и пела. Хочешь? Генка хотел. Он много чего хотел, но и от колыбельной бы не отказался. Ну и что, что десять часов утра? Лис расчехлил свою потрепанную жизнью гитару, задумчиво поперебирал струны, подкрутил колки. Только вдруг в ночной тиши звон, И приклада о седло стук, Тут очнулся, как от сна, он, В руки взял свой карабин друг. И, шатаясь, на коня сел, Мы рванулись за врагом вскачь, Он, стреляя на ходу, пел И смеялся он, ну хоть плачь. Был он северных лесов сын… Хорошая песня. В тему.