Забери с собою в небо

— Подруги не обидятся, что ты оставила их и ушла? Девушки присели на тёплую скамейку в каком-то незнакомом им скверике. На таких высоких каблуках невозможно было цокать по асфальту всю ночь. Они гуляли всего четверть часа, а их стройные ножки уже молили о пощаде. — Надеюсь, нет. А то на свадьбе мне придётся худо без них, — ответила Свон и замолчала. — Тогда тебе лучше вернуться в бар… — Не-е-т, я не пойду. Я там чуть не сдохла сегодня. Мне нужен воздух. — Как прошла неделя? Ты не звонила, — Миллс разулась и посмотрела на Эмму. Ей было немного не по себе. С одной стороны, капитан чувствовала себя легко, хотелось взять Свон за руку и прижаться щекой к тыльной стороне её ладони, а с другой, она начинала догадываться, куда приведёт вечер. И это стремление стать ближе не отпускало её. Реджину даже не отрезвляли постоянные ремарки о том, что свадьба всё-таки грядёт. Она стремительно падала в эту кроличью нору. Всё это напоминало изощрённую попытку самоубийства. Когда кажется, что ты умираешь от любви, но продолжаешь жить, потому что от любви невозможно умереть. А если бы и было возможно, то это не страшно, страшнее прожить долго-долго просто так. Но любовь не может убить, она делает тебя бессмертным, из бессмысленного куска плоти ты превращаешься в смысл, она возвращает тебя из мёртвых, она воскрешает лучшие побуждения сердца. И ты хочешь, чтобы так продолжалось дальше, чтобы эта движущая сила не покидала тебя никогда…но при этом Реджине по-прежнему казалось, что она умирает. И этот девичник был, правда, плохой идеей. Будто бы капитан своими руками решила подсыпать себе же в рану не только соли, но и красного жгучего перца. Идея была настолько глупой, что Миллс скрыла её от сестры. Почему? Потому что это было глупостью, за которую было стыдно — прийти на вечеринку, чтобы улыбаться, говорить о всякой ерунде, но не говорить о главном. Реджина ведь не собиралась произнести ни одного «неправильного» слова. Она не хотела ничего разрушить, разрушая при этом себя. И те тренировки, теория и практика, которые она прошла в спецотряде, тесты, допуски и экзамены оказались лишь пылью. Серой, ненужной пылью, нанёсшей ей увечья и сделавшей «Злой Королевой». Всё летит к чёрту, когда ты встречаешь любовь. Все ранее выученные фразы, привычные модели поведения, все правила. Всё. Летит в пропасть. А ты как будто рождаешься заново. Чистым, окрылённым существом. Смотришь так, будто никогда не видел её глаз, вслушиваешься, словно не слышал звука человеческого голоса, улыбаешься, точно твоё лицо, наконец, освободили от железной маски. В памяти вдруг вспыхнули эмоции, возникшие много дней назад, когда Реджина лежала в темноте, в квартире Эммы, и на вопрос Свон, не хочет ли она ещё о чём-нибудь поговорить, Миллс перевела тему. Эмма ведь спрашивала о Кэтрин, погибшей за день до этого вечера. Но сегодняшние эмоции не касались напарницы, они касались того момента, когда помощница режиссёра подвинула свою руку ближе и осторожно сжала пальцы Реджины, переплетая их со своими. Тогда они могли пролежать так всю ночь. Сейчас даже этот жест был между ними невозможен. — Реджина? Ты слышишь меня? Ты уже пять минут молчишь и ничего не говоришь, — позвала Эмма. — Извини, я всё прослушала. — Я спрашивала тебя о командировке. И о переводе в другой штат, — напомнила Свон. — Ты же не уедешь из Таллахасси? — уточнила она доверчиво. — Я не уеду… — ответила Миллс, вспомнив разговор с сестрой и на секунду подумав, что, возможно, поспешила с отказом. Она не предполагала, что запутается в сетях своих мыслей. Она была уверена в своих силах, как и всегда, капитан рассчитывала на свой холодный ум. Который плавился сейчас от света, вернувшегося в сердце. Если бы она уехала, то всё было бы намного проще. Но бросить всё из-за внезапно вспыхнувшего чувства, было сродни подростковой истерии. Реджина никогда так не поступала, не отступала. Хотя в данном случае и казалось, что она капитулировала. Но нет. Она искала способ примириться с собой. Не поступить подло. Не поступить эгоистично. — А что насчёт командировки? Это опасно? — Не опасней предыдущей. Мы уже летали в Афганистан с Нолан, попали в плен, но задание выполнили. Так что ничего нового я там не увижу. — Реджина… — Всё в порядке, Эмма. Я справлюсь, — непонятно о чём именно сейчас говорила Миллс, но Свон промолчала. — Кэтрин написала мне письмо, — продолжила Реджина. Не о любви, так о работе. Она никому его не показывала кроме напарницы. — Кэтрин? — справедливо удивилась Свон. — Да. Оно было написано ещё три года назад. Нолан подготовила для меня сюрприз. Я должна была получить этот сюрприз в случае её гибели. И я его получила, чёрт бы побрал тех, кто придумал самолёты, — капитан полезла в свою сумочку, доставая тот самый конверт. — Я хочу тебе его показать. Я познакомилась с тобой, когда она ещё была жива, и ко всем моим ошибкам добавилась ещё одна: я не стала рассказывать ей о том, что повстречала тебя. Я бы познакомила Вас позже, но не успела. Мне бы хотелось сохранить память о ней как можно дольше, и ты можешь узнать о нашем партнёрстве из этого письма, — Реджина протянула Эмме листок, грустно улыбнувшись. Идея с письмом пришла в голову внезапно, от накатившего чувства сожаления. — Но это очень личное для тебя, — слабо запротестовала Свон. — Я не хочу наследить в твоих воспоминаниях. — Перестань, ты не можешь ничего испортить. Эмма ещё какое-то время повертела в руках листок, а потом развернула его и начала читать. Гладкая бумага слегка трепетала от ночного ветра, а фонари прекрасно освещали маленькие буквы. И Миллс всё это время неотрывно смотрела на Свон. Пыталась запечатлеть её образ в памяти. Ведь неизвестно, когда они встретятся в следующий раз. Да и встретятся ли вообще. — Это очень сильно, — еле выговорила Эмма, возвращая письмо. — Кэтрин очень любила тебя. И Ваша дружба… Это редкость. Ты редкость, Реджина. Отвезти тебя домой? Миллс почувствовала, что её опасения по поводу вечера начинают сбываться, но сделать с этим ничего не могла. Кэтрин просила её, даже заклинала, не отпускать чудо, которое захочет подарить ей своё сердце. Но хотела ли Эмма отдать его? Реджина не знала, точнее, она знала, что этого не случится. Несмотря на этот взгляд, которым смотрела на неё помощница режиссёра, несмотря на всё, что происходило сейчас в этом сквере. Этого не будет. Нужно отпустить чудо. — Да, спасибо. — Я вызову такси. Они ехали в машине по практически опустевшим улицам, немного смеялись, много говорили и хотели, чтобы водитель, не останавливаясь, вывез их за пределы Вселенной. Туда, где нет серых человечков, где утром не бывает похмелья, где не простужаешься от сквозняков, а июльское солнце не обжигает кожу. Где нет будильника на рассвете, погибших друзей, брошенных детей, невкусного мороженого и подгоревших тостов. Где нет ничего, что заставило бы усомниться в правдивости этого мира. Ведь на этой Земле мы давно обезумели. Потеряли всё то лучшее, что нельзя было терять. И забыли то, ради чего стóит жить. Наблюдая, как Реджина поворачивает ключ в замке входной двери, Эмма едва ли могла предвидеть, что выбежит из этой квартиры через двадцать минут, громко и горько хлопнув дверью, сгорая от отчаяния и ненависти к себе. Но мы не станем её в этом винить. Такие неожиданные повороты сложно предугадать. — А куда подевался Сидни? — спросила она, проходя к чарующему окну. Свон не была здесь с того самого дня, как они смотрели «Гарри Поттера». — Он придёт утром. Сегодня не его смена, — ответила Миллс и нырнула в кухню. Она достала из шкафа бокалы, наполнила их красным вином и подошла к Эмме. Свон чуть удивлённо приподняла брови, забирая один бокал из протянутой руки. — За девичник, — сказала капитан и отпила глоток. — За девичник, — негромко повторила Эмма. Вино терпкой и тёплой волной распространялось по клеткам. — Я нарежу яблоки, — Реджина кивнула и вернулась на кухню. — Угу, — промычала Свон, возвращая свой взгляд в окно. Она быстро допила вино и теперь сжимала бокал в руке, нервно постукивая пальцем по тонкому стеклу. Она просто стояла на месте, просто заставляла себя стоять, не двигаясь. Минуту, две… Затем медленно, как будто бы совсем не торопясь, Эмма подошла к кухонному столу, выпустила из рук бокал, он стал аккуратно по центру, не рискуя соскользнуть с края и разбиться прямо у них под ногами, и прислушалась к своему зашкаливающему пульсу. Его громыхание наверняка можно было расслышать из соседних апартаментов. Она шагнула вперёд, теперь расстояние между ними стало совсем незначительным, но Реджина продолжала нарезать фрукты, казалось, не замечая, что слева стоит Свон и чего-то ждёт. Но это, конечно, было неправдой. И они обе это знали. Эмма подошла ещё ближе и осторожно, будто бы боясь спугнуть бабочку с цветка, затаив дыхание, накрыла своей ладонью ладонь Реджины. Капитан не в силах была больше притворяться. Она длинно выдохнула и на мгновение закрыла глаза. Эти ощущения затмевали всё, что только можно было затмить. В прикосновениях руками есть что-то интимное, что-то сокровенное. Когда мягкие подушечки пальцев скользят по твоей ладони, оставляя невидимые полосы, а затем нежно соединяются, образуя живой замóк — чувствуешь себя кусочком сахара, растворяющимся в горячем бокале любимого вина. Это наслаждение, это бесконечное упоение самыми простыми жестами невозможно передать словами. Чтобы ощутить эти мельчайшие удары током нужно уметь слушать себя, прислушиваться к отклику своей души, дышать в унисон с человеком, который держит тебя за руку и не отпускает. Миллс выронила из другой руки нож, предмет, на первый взгляд, совершенно не вписывающийся в канву происходящего. Но это только на первый взгляд. И повернулась к Эмме, в полном молчании умоляя не разжимать ладонь. Подержать ещё чуть-чуть, позволить запомнить этот момент, врасти в него. А Эмма и не собиралась её отпускать, она привлекла Реджину слегка к себе и теперь могла рассмотреть каждую точечку на её лице, каждую искорку, мелькающую в глазах. Зачарованно глядя на девушку, Свон потянулась свободной рукой к лицу и провела пальцами по щеке. Это усилило ощущения в сотни ампер. Глаза снова закрылись, давая возможность нервным окончаниям прийти в экстаз. Затем она очертила контур носа, глаз, губ. Боже, как же ей хотелось целовать сейчас лицо Реджины, её руки, прижимать к себе, говорить, что никогда не уйдёт. Промедление напоминало средневековую пытку раскалённым железом. Но Эмма всё равно не торопилась, вопреки нарастающим внутри вибрациям. Она и без того сорвалась первой, не выдерживая притяжения, странно, что её театральная натура не набросилась на Миллс прямо на девичнике. Свон подождала, пока Реджина откроет глаза и улыбнулась. — Ты красивая… — тихо сказала она. И если Миллс до сих пор твёрдо стояла на полу, то пришло время усомниться в своих силах. Она немного пошатнулась, наверное, от головокружения, но Эмма держала крепко, чтобы не похитили. Чтобы ничто не помешало ей сделать то, о чём обе, осознанно или нет, задумывались уже давно. Реджина заправила светлую прядь, криво выбившуюся из-за уха Свон, и так же нежно дотронулась до лица, вызывая в Эмме волну мурашек. Это и стало тем рычагом, сорвав который можно смело забывать о тормозах. Свон наклонила голову и едва ощутимо поцеловала Реджину в губы. Она сама испугалась, когда это произошло, потому что капитан вдруг замерла и выглядела взволнованно. Не сказать, что Миллс была застигнута врасплох, нет, она, вполне возможно, сделала бы это сама, если бы помощница режиссёра чуть помедлила, но она не ожидала, что в душе захочет пойти дальше. И тут у Эммы окончательно пропали все желания, кроме одного. Она хотела очутиться в бесконечном пространстве и наслаждаться этим поцелуем, как самым дорогим в мире подарком. Её губы жаждали этих сводящих с ума прикосновений, этих ещё не тронутых по-настоящему, но уже любимых губ. И она подалась вперёд, увлекая Реджину за собой в танец чувственных откровений, а капитан без возражений последовала за ней. Разгоралась страсть, как подхваченное ураганом пламя, набирала обороты, постепенно выключала лампочки в сознании и включала вместо них гигантские прожекторы. Они ослепляли своим ярким светом, превращали мир вокруг них в нескончаемый поток неона, с каждой секундой становящийся всё горячее. Эмма, не прерывая поцелуя, медленно потянула застёжку на платье Реджины, и готова была не торопясь освободить капитана от этого потрясающего одеяния, если бы вдруг не почувствовала уверенный толчок в грудь. Миллс каким-то образом нашла в себе силы и остановила её. Зачем? Она уже почти сожалела об этом, но это нужно было сделать, чтобы сохранить остатки уважения к себе. Свон непонимающе смотрела на неё и ждала. — Постой, Эмма… — выдохнула капитан. — Так нельзя. У тебя свадьба. Последнее слово оглушительным лязгом зазвенело в ушах. Оно разрушило всё. Волшебное марево пропало, его засосало в дыру реальности. — Реджина… — Свон не хотела в это верить. То же самое она бы почувствовала, если бы лежащий на столе нож провернули у неё между рёбрами. Это было бы весьма оправданным применением, на первый взгляд, чуждого предмета в недавней сказке. Но это только на первый взгляд. — Пожалуйста, Эмма… — прошептала Реджина. Лучше бы этим ножом кто-нибудь убил бы её ещё вчера. — Не надо. — Тебе неприятно? — Свон резко разжала руку, выпуская пальцы Миллс и отошла. — Не нужно, — капитан не находила аргументов, точнее, она бы с лёгкостью выдала пару веских причин, но не могла найти ни одной, которая не ранила бы Эмму. — О, понятно, — кивнула Свон. — Я всё поняла. — Эмма… — Я поняла, что тебе это не нужно. Почему ты раньше не сказала, что я тебя не интересую? Помощница режиссёра вдруг увидела ситуацию «со стороны». А «со стороны» она казалась себе униженной девочкой, к влюблённости которой проявили самую малость жалости, чтобы позволить воплотить подростковые мечты, но не более. Она, не сказав больше ни слова, бросилась в прихожую, схватила туфли и выскочила за дверь, которая захлопнулась с гулким грохотом. — Маленькая идиотка, я же люблю тебя, — тихо произнесла Реджина и закрыла лицо руками. Она так и осталась стоять на кухне, прислонившись спиной к какой-то тумбе, пока прямо над ухом не начал трещать стационарный телефон. — Два часа ночи, что за срочность, Зелина? — недовольно буркнула Миллс, беря трубку. — Я наконец-то дозвонилась до тебя, — так же недовольно ответила Локсли. — Я сплю, если ничего не случилось, ты не могла бы перезвонить утром? — Ты врёшь. Тебя не было дома. Я звонила с десяти часов вечера. — Что тебе нужно? — Ты всё-таки поехала туда? — спросила сестра, чуть спокойней. — Куда? — на автомате произнесла капитан, не желая признавать совершённую глупость. — Чёрт возьми, Реджина, в «Эренделл». На девичник Свон. Мне Нил рассказал, что Эмма сегодня собирается с подружками на вечеринку. Ты наверняка знала об этом, только вот мне почему-то не сообщила. — Поздравляю Вас с Нилом. И идите к чёрту, — Миллс положила трубку. Голос сестры раздражал, но этот звонок помог отряхнуться от сковавшей безысходности. Она всё ещё чувствовала отголоски пульсации в руке, помнила прикосновения губ, видела растерянные глаза Эммы, это убивало её, но она знала, что поступила правильно. Как бы ей ни хотелось отпустить вожжи и взмыть в неведанные просторы счастья, вбирая в себя каждую частицу того, что желала предложить Свон — нельзя было переступить черту. Это разрушило бы их обеих. Были вещи, которые Реджина не могла принять — это предательство и ложь. И она не могла смириться с тем, что Эмме придётся лгать жениху, потому что капитан сама утянула её на тропу измены. Решив не подниматься на второй этаж, Миллс скинула платье, приняла душ и легла спать в гостиной, удобно расположившись на своём диване. Почти мгновенно она провалилась в сон от усталости и переживаний, и совершенно не услышала, как в пять часов утра входная дверь бесшумно открылась, затем закрылась, и в гостиной появилась Зелина. Локсли намерено не стала приезжать сразу после звонка, чтобы дать сестре время успокоиться и уснуть. Она тихо присела рядом, накинула на ноги хлопковое покрывало, лежащее на спинке дивана, и огорчённо покачала головой, заметив оставленный пиджак Свон. Он так и остался лежать на журнальном столике у окна.