И нет у меня ни песо, паспорт мой вне закона.

Нежные и прекрасные, с высоко задранными подбородками, эльфы вызывали желание сделать что-будь откровенно не прекрасное и грубое: поковырять в носу, или сплюнуть на пол например. Толи что бы довести грань между нами до размеров пропасти, то ли из обычного озорства — посмотреть, отреагируют ли эти невозмутимые истуканы на подобные хулиганства. Но к счастью, поддаться искушению не получилось — один из местных жителей, критично оглядев нашу компанию, поинтересовался: — Не желают ли господа гномы принять ванны, перед тем как принять участие в скромной трапезе по случаю возвращения владыки Элронда? Формулировка предложения, подчеркивающая значимость эльфийского лорда и незначительность каких-то там гостей, гномам явно не понравилась. Но это и не важно, потому что я очень, очень хотела принять предложение. — Гномы может и не хотят, а вот я с превеликим удовольствием! — я сделала шаг вперед. *** Любовь к водным процедурам была во мне заложена изначально — водный знак гороскопа, все дела. Ну и в силу легких костей, плавать для меня всегда было аки ногами ходить. Поэтому большой, да что там, просто ОГРОМЕННЫЙ бассейн, над который клубился ароматный пар, был для мня просто подарком богов, или в кого тут положено верить? Эльфийские женщины, все как одна кукольно-прекрасные, проводили меня до этого банного зала и помогли раздеться, с трудом скрывая отвращение от вида моих скромных мощей. Наверно это должно бесить, но этот длинный, бесконечно длинный и полный наркотиков, троллей, орков и варгов день наконец дал мне хоть что-то хороше, а значит плевать мне на этих кукол. Итак, бутылочки, флакончики, пузыречки, мочалочки… Плавно покачиваясь в теплой воде, я фланировала вдоль бортика бассейна, пробуя на запах все, что только видела. Это видимо у них мыло, это скорее шампунь. Этот кремчик воняет тухлыми грибами, даже боюсь представить для чего. Ого, бритва? Спасибо, но лазерная эпиляция все сделала до вас. Она правда еще сожрала пару моих гонораров, но я же девочка в конце концов, должна себя баловать. В итоге я воспользовалась самым нейтральными средствами из предложенного арсенала — мылом с сандаловым запахом. Запах немного мужской, и наверняка оказался среди розово-ландышевого безобразия случайно, но мне нравится. Судя по всему, систему водоснабжения проектировали гномы — из небольших отверстий, расположенных на дне бассейна, постоянно поступала свежая подогретая вода. Конечно, душ был бы гигиеничнее, но не так расслабляюще. Только когда подушечки пальцев побелели и сморщились, я вылезла из воды. Полотенце, пушистое и мягкое ждало меня на скамье. А вот одежды моей больше не было. Интересно, ее отнесли стирать или сразу сожгли? Наспех промакивая свежеотмытое тело я подошла к большому зеркалу в овальной раме. Хотя не буду кокетничать, меня больше привлекла рама — какой модерн, какие линии! Но с резного дерева взгляд скользнул на отражение. Полотенце как будто само выскользнуло из рук и я с удивлением уставилась на собственный облик. До Кристины Хендрикс мне было по-прежнему как до Китая, но… Регулярная верховая езда, сложные углеводы из похлебок Бомбура, чистый воздух и солнце преобразили меня. По прежнему стройное, но уже окрепшее женское тело больше не навевало мыслей о немецких концлагерях. Бедра стали чуть рельефней, плечи перестали походить на острые шипы. Я повернулась спиной. Да, задница тоже явно преобразилась. И кажется, даже грудь чуть приподнялась, а когда тебе за 25 это можно считать чудом. За месяц путешествия волосы заметно отросли и выгорели, а брови наоборот, позабыв про пинцет, легли широкими ровными дугами. Сходство с больным уголовником прошло окончательно, и теперь я скорее походила на Эди Седжвик. Ну, на голую Эди Седжвик с татуировками и крайне странным загаром, четкой линией заканчивающийся над локтями и у горла. Что ж, и на том спасибо. Я оглянулась в поискать чего-нибудь, что бы сошло за одежду. Ну вот, как я и думала, эльфы оставили мне достаточно тряпок. Мягкие ткани, изящные вышивки. Но теплые и легкие платья, с хитроумной системой завязочек-застежек, имели один существенный недостаток. Чтобы они стали мне в пору, мне пришлось бы встать на ходули, а рукава закатать как минимум в два раза. Чертовы эльфы, неужели нельзя быть нормального размера? Впрочем, второй недостаток облачений заключался в треклятом запахе лаванды, будь он неладен. Я накинула на себя что-то, выполняющее функцию нижней рубашки. Неплохо, хотя и вырез так и норовит сползти на плечо. Ну и манжеты надо подвернуть, а лучше закатать до двух третей. Хм, а может это по ошибке принесли из мужского гардероба? А то длинной данное одеяние едва доставало до середины бедра. И вышивок не видно, и вытачек. Но не важно, не зря я так страстно спасала свою сумку сегодня, поры бы и в любимом наряде пощеголять! На самом дне моего скарба, скрученный в тугой жгут, хранился Марысин старый подарок — желтая-зелено-красно-фиолетово-рыжая юбка из индийского хлопка в совершенно безумных узорах. Вообще юбка носила титул «счастливой», и надевалась только в исключительных случаях — на днях рождениях, экзаменах или открытия выставок. Именно в ней я воображала себя идущей по залитой солнцем площади в мексиканском провинциальном городишке, именно в этой юбке, белой грубой рубахе и сомбреро. А лучше- с венком на голове, в духе Фриды Кало. Подметая длинными подолом пыль, звонко маршировать в поисках текилы и сигар. Что это было — обостренное чувство прекрасного, последствия средиземской травы, или подсознательное, каждой женщине свойственное желание быть красивой, но мои сборы заняли порядком времени. Конечно, юбка осталась мятой, да и рубашку ушивать я не стала (хотя иголку с ниткой я так же нашла вместе с одеждой), но вот щипчиками, лежащими на столике возле зеркала я воспользовалась, равно как и легко мерцающей пудрой, лежавшей там же. Открытым оставался один вопрос — что что делать со сквозняками, свободно продувающими все закоулки Ривенделла? Белая ткань рубахи была достаточно плотной, чтобы не просвечивать, но все же слишком легкой, отчего вставшие от прохлады соски становились достоянием общественности. Но выбора не было, да и к черту стеснительность, все равно скоро я распрощаюсь со все гномьей шайкой, а высшая раса наврядли вообще заинтересуется моими сосками, эка невидаль. К черту. *** Хотя температура в помещениях меня более не подводила, вниманием гномов я не оказалось обделена. Мое появление ознаменовалось парой одобрительных причмокиванией и дюжиной наглых взглядов. Стоило моей фигуре приобрести ложно-пышные формы, и voila, сыны Ауле уже могли состязаться в галантности с высокородными эльфами. — Ну что мальчики, возблагодарим господа нашего за плоды его? — с занудной интонацией приходского священника спросила я, втискиваясь между Фили и Кили. Они, в отличии от собратьев, хотя бы пользовались вилками. — Что-что? — переспросил с набитым ртом брюнет. Я краем скатерти утерла ему перепачканный соусом нос. — Пирожок, говорю, передай. Он кстати с чем? — С яблоком, — ответил сидящий напротив Двалин, вздыхая. — И что в этом грустного? — я откусила изрядный кусок. Боже мой, как прекрасна еда, приготовленная не в котелке! — А то, что здесь все с яблоками, грушами или морковками! И никакого мяса! Ха, и правда. Я мельком оглядела стол. Никаких следов животной пищи, просто фуршет вегетарианцев. И, судя по всему, заядлых трезвенников. Не принимать же серьезно в расчет кислое пиво, по крепости не дошедшее даже до кефира. — И верно, печальная ситуация, — я открызла немного сельдерея и огляделась, —, а команданте что, решил объявить бойкот здоровому питанию? — Да с Гендальфом он, и с Элрондом, — ответил Бофур, ловко подкидывая маленькую помидорку и отправляя ее прямиком в рот сидящего напротив него Бомбуа. Рыжий толстяк, точно цирковой тюлень, словил подачку и моментально ее проглотил.  — И долго они намерены держать совет? — А кто их разберет. Я вздохнула. Невеселая какая-то вечеринка. Видимо последнее я сказала вслух, потом как размышления прервал Фили, заговорщицки шепнув мне в ухо:  — Ну это пока. А вот дальше… — Что дальше? — я моментально встрепенулась — Да тише ты! — вмешался Кили, — если старшие узнают, считай никому не достанется. Ну уж точно не нам. — Не достанется что? — не поняла я — А ты под стол глянь, — ухмыльнулся блондин. Я глянула. Ого! А мальчики времени зря не теряли! Четыре бутылки влажно поблескивали темным стеклом. — А это что? — так же заговорщицки поинтересовалась я — вино или что покрепче? — Эльфийская настойка. Говорят крепкая, как самогон, но на вкус как поцелуй юной девы. — Тогда предлагаю найти уютный уголок и предаться растлению малолетних дев, тьфу ты, распитию эльфийских настоек. Пальцами босых ног я уже ухватила за горлышко одну из бутылок и осторожно подтянула поближе. Ну вот чем, чем думали эти оболтусы, когда тут их прятали?  — А позвольте спросить, уважаемые, — с дежурно-вежливой улыбкой, будто спрашивая о погоде, поинтересовалась я, —, а как вообще бутылки тут оказались? — Мы их нашли. — Случайно. — В погребе. — Там такой замок был, знаешь, ну, слабенький… — Да любой бы его сломал. — Мы нечаянно… — Там этих бутылок… — Да не оправдывайтесь, — я подтянула еще одну, — и вы что, поштучно их сюда натаскали? — Ну, а иначе как! Один у погреба дежурит, другой бутылки таскает. Покинув общее застолье, мы расположились в достаточно темной и уютной нише, освещенной лишь тусклым светом маленьких светильников. — Ну что опробуем, — я потянулась к бутылке. — Э нет, — успел опередить меня Фили, — мы их вообще-то для себя берегли. — Бог сказал делиться. Мы не атомы, мы можем, — я вновь протянула руку. — Ну только на пробу, — с неохотой вернул мне напиток Фили, — странная ты сегодня, Алис. Все время о чем-то непонятном говоришь. Кто это бог? И кто такие атомы? — Да это я так, по дому наверно скучаю, — отмахнулась я, пробуя настойку. Хм, недурно. Почти как Егермейстер, но с ежевичным послевкусием. И по крепости скорее портвейн, а уж никак не суровый немецкий ликер. Я снова пригубила бутыль. — Но-но! — прервал меня Фили, — Мы так не договаривались! — А черта с два! — я обхватила бутыль всеми конечностями, -не отдам. — Алис, ну ладно тебе, — немного укоризненно проворчал младший брат. Кольнуло что-то внутри. Мальчишки они еще, абсолютные мальчишки. Это их сейчас пора пить ворованный алкоголь и веселиться. Жалко мне стало, толи их, толи себя- с чего бы? Оттого, что вот мы, в Ривенделле, на день, два. может неделю — и все? Все-все-все? Больше я их никогда и нигде? …Это был не внутренний монолог, не долгие рассуждения, а просто дернулась какая-то струна внутри, смерчем промелькнула тоска и вновь вернулось желание жить взахлеб, на грани и в погоне. Шальная идея моментально родилась в моей голове. — Не дрейфь, солдат ребенка не обидит, — я покорно протянула бутыль.-, а что если будем пить по-честному? — Это как? Мальчишки. Любопытные, точно котята. Тоска и энергия, злость и счастье — наверно именно так себя чувствуешь, когда тебе вот-вот придется уйти, не попрощавшись, а никто и не знает об этом. — Ну, игра называется «я никогда не», — я сбила в кучку юбку и присела, по турецки поджав ноги, — правила просты. Каждый по очереди загадывает ситуацию, говоря что он «никогда не«…допустим, ел яблок. Если это не правда, то те, кто это делал, делают глоток. Загадывают ситуации все по очереди. Врать смысла нету, мы же на интерес. Я подмигнула братьям. Фили и Кили переглянулись и кивнули. И судя по их улыбкам, уже составили ряд каверзных вопросов. — Ну что же, я правда никогда не ел яблок, — возвестил Фили, белая хороший глоток. Чуть поморщился и передал настойку брату. — И я, ни одного яблока, — подмигнул юный гном и повторил за братом. Правда, немного не рассчитал глоток- видимо, это был первый крепкий алкоголь его жизни. Эх, Алиска, беспутная женщина, развратительница молодежи. Торин узнает-все по шапке получат. Я от души приложилась ежевично-травным безобразием. Не, правда недурно. Алкашка в моих руках надолго не осталась, перекочевав обратно к Кили. — А я никогда не…- начал он, задумчиво морща лоб, — я никогда не дрался на мечах! — задорно возвестил он, вновь прикладываясь к бутылке. Алкоголик малолетний! Фили тоже «никогданекнул», и в ожидании новой ситуации настойка оказалась у меня. Немного обидевшись- ну правда, я же никак на мечах драться не могла! — я задумалась, что загадать. Это только на первый взгляд кажется, что в игре задают вопросы, что бы выпить. На самом деле люди пьют, чтобы узнать ответы. — Я… — немного неуверенно начала я, — я никогда не видела своего отца. Парни к бутылке не прикоснулись. А Фили, немного сощурившись, загадал: -Я никогда не влюблялся. Я со вкусом сделала глоток и пояснила: -Ребята, да я лет с тринадцати постоянно хоть в кого-нибудь, да влюблена. Я девочка, мне можно. Я отдала бутылку Кили. Немного смутившись под удивленным взглядом брата, парень сделал глоток. — Я никогда не сбегал из дома, — кажется, Кили придумывал что бы пить. Но за такое выпили все, заодно поведав как двадцатилетний Кили ушел из дома, обидевшись на дядю и брата, за то что Торин взял Фили с собой на охоту, оставив младшего племянника дома. Маленький гном страшно разозлился за такую несправедливость и решил пойти на охоту сам, вооружившись деревяннм кинжалом и стрелами без наконечников. Что он собирался этим заарканить уже и сам не помнит, но то, как ругался Торин, спустя сутки найдя племянника буквально в полумиле от дома, Кили помнит до сих пор. И даже клянется, что форма его ушел была заложена именно тогда. — Я никогда не спал с женщиной, — с едва заметной победной улыбкой возвестил Фили, принимая у меня почти пустую бутыль. Я совершенно похабно подмигнула, откупорила новую и сделала солидный глоток. Глаза гномов округлились. Кажется, это будет веселая игра. *** Я напилась. Откровенно. В дрыбадан, глупо хихикая и уже давно не поправляя съехавший вырез рубашки. Юбка задралась, обнажая коленки. Правой рукой я прижимала бутылку, а левой энергично жестикулировала. Образ завершали перекинутые через шею ботинки, связанные шнурками. — …и представляете, тут он мне и выдает: «Алиска, будь моей женой!» — А ты что? — сонно поинтересовался Фили. Кили уже давно дремал, трогательно свернувшись в позу эмбриона. Это была последняя бутылка. Играть мы уже давно перестали, понимая. что шансы не равны: у меня был жизненный опыт, у гномов- совершенно непонятные для меня «рудники», «сражения» и «засады». — А я что, — я отпила еще немного, —, а я согласилась. Так что официально я замужняя женщина. — И что ты с ним, всерьез, да? — пьяно уточнил Фили. — Всерьез что? — не менее пьяно переспросила я, — ты про секс что ли? Нее, спать с друзьями-это плохо. Я слабо икнула и поучительно подняла верх указательный палец:  — Это даже птички знают. Нельзя гадить там, где живешь. А то ни потрахаться нормально, ни дружбы не получится… Эй, ты чего, спишь? Я потеребила блондина за плечо. В ответ он медленно завалился на бок и всхрапнул. Вот черт. А он казался таким хорошим собеседником. Эх, молодежь. Я встала и потянулась, сладко прохрустели позвонки. В отличии от молодых, я чувствовала себя бодрой и полной сил. Будто живой воды написалсь. А ведь я и напилась, хи-хи, пусть и не воды, но все же… Ноги сами вынесли меня на площадку, залитую лунным светом. А как, уже и вечер прошел? Не выпуская из рук бутылку, обошла площадку по периметру. Красиво здесь. И спокойно как-то. Ровно четырнадцать (дважды пересчитала) тонких колонн поддерживали купол потолка. Ни одной прямой линии, переплетения арок, как паутинка наброшенный орнамент мозаичной плитки. Красиво. Ближе к краю, там, где заканчивалась под ногами земля и начинался обрыв, я приметила небольшой…м, фонтанчик что ли? Пьяную мою голову не заботит как это называется. Важнее что там вода, а значит можно хоть немного освежится и даже может отрезветь. Шлепая босыми пятками по холодному мрамору я подошла к источнику, зачерпнула ладонью воду и плеснула на лицо. Вспышка Боль Моё скрученное тело в кожаном кресле Потек слюны из искривленного рта Стекло глаз Вспышка, боль Крик стюардессы, холод иглы в сердце Это не инфаркт Уберите, уберите свои шприцы! Боли нет, холод Марыся, вся в черном. Лицо бесстрастное, красивое. Как всегда Только белая полоса седины у корней шоколадного каре Мама, ты что, забыла по салон? Маленький заголовок в газете «Пани Чижевски скоропостижно…» Дальше не читаю. Нет. Почему? Меример. Такая же красивая, какой я тебя помню. Только растерянная, какой не видела никогда Черное платье из трикотажа обтягивает тебя и ты поожишь на беременный гвоздь Милая, не плачь, ладно? Лева собран, говорит по телефону Марыся слабо кивает в ответ на чьи-то вопросы Рауль Петр Даже Ника, хоть меня и недолюбливал Они что, все пришли? Я худа настолько, что кажусь стеклянной А руки скрючены будто узлом Мне было больно, да? Меня хоронят в сером Марысины плечи беззвучно вздрагивают Лева обнимает Мер Простите, дорогие мои. *** В себя я пришла лежа на холодном полу, Только чудом не пораненная осколками бутылки. Макушка нещадно болит, видно, неслабо я так приложилась. Хорошо ноги-руки целы Целы? Ноги-руки? В ускоренном темпе передо мной вновь развоваричиваются увиденные сцены. В горле сухость, в ушах-будто ледяная вода. Собственный пульс зло бьет изнутри. Я мертва Понимание приходит само, абсолютное и бескомпромиссное. Я мертва Мертва Мертва Я судорожно пытаюсь вздохнуть, но получается лишь с третьей попытки. Кислота в глазах, лед — в ушах. И злой, такой же бескомпромиссный, как понимание, пульс. Как так? Да как так, вашу мать? Необратимо. Навсегда. Окончательно. Я мертва. Я обхватила колени руками, сжимаясь до маленького клубочка, мерно раскачивающегося в отрицании. Не может быть Неможетбытьнеможетбыть. Неправильно! Уже неважно. Я не хочу так! Это уже так. Не имеет значения, что я видела. Все равно, будь это собственные похороны или некролог в местной газете. Пасьян совпал. Все сложилось. И Средиземье это, и язык и в…Какого хера, мать вашу? Я не хотела этого! Не просила! Я Мексику ждала, слышите вы, сраные боги сраных миров?! Что, сложно было? Я сама себя создала, сама бы и убила! Сама, сама, сама, понимаете?! Меня уже трясет, по-настоящему так, крупной дрожью. Взвинченная, как будто невидимым ключом заведенная до упора и даже больше, что весь механизм моего существа начинает дергаться, выходить из-под контроля. Взорвусь, убью. Кого-нибудь, себя саму. Злость, ярость, отчаянье и детская, слепая обида. Когда-либо орать, либо рыдать. Но слезы, кислотой жгущие глаза, не хотят литься. Обострившиеся чувства позволяют мне услышать нежданного гостя раньше, чем он бы увидел меня. Мгновенно вскочив я сделала шаг вперед. Элронд. Высокий, красивый, и настолько спокойный, что хочется выцарапать ему глаза. Он что, не видит? Я умерла! — Я знаю. Чистый мелодичный голос разносится под свободом беседки. Он должен остудить, успокоить, но я -то знаю, что дикого зверя моей злости ему не унять. Как если вокруг тигра поставить решетки, чтобы он стал не опасен. Но дикая кошка продолжит мерить шагами клетку, бить себя хвостом по бокам и сожрет первого же, кто сунется слишком близко. -Я мертва. На удивление, мой голос меня не подводит. — Я знаю это еще с того момента, как увидел тебя, — равнодушно кивает эльф, подходя к фонтану. Белая ладонь касается глади воды. — И что мне делать? — если бы звуки имели цвет, мой крик был бы белым. Как снег, как саван, как моя боль. — С этим ничего уже не поделать. Смирись и продолжи свой путь на земле Арды. Не глядя на меня, Элронд встал у края площадки. — Последуй примеру мистера Беггинса. Оставь свое прошлое и шагай в будущее. Я подошла к эльфу. — Оставить прошлое? Какого черта? А если я довольна своим прошлым? Если оно мне НРАВИЛОСЬ? — Нравилось? — Владыка резко обернулся и посмотрел мне прямо в глаза, — поэтому ты хотела сбежать от него? — У меня не было выбора! — я сразу ощетинилась, — у меня был рак, понимаете? Эту болезнь нельзя вылечить, она всю жизнь каленой иглой будет тебя преследовать! — Но ты же сдалась. У тебя был выбор, и ты сама это знаешь, — все в том же неспешной темпе отмел мои оправдания эльф и повернулся к выходу. Я осталась на месте, нервно сжимая кулаки. — Да что вы знатет! Эльф не ответил, величаво и плавно удаляясь. В сердцах я схватила ботинок и запустила в удаляющуюся спину Владыки Элронда. Бесчувственный кретин, тысячелетняя скотина! Я же умерла только что, неужели сложно понять? Я присела, свесив ноги за грань мраморного пола. Травинки, росшие прямо из сколы, щекотали ноги. Тишина, нарушаемая лишь редким шумом деревьев, чуть приглушила мою ярость, но ее место заняла тоска. Будто внутренний демон мой перестал быть львом и стал волком, готовым надрывно выть на луну. Вновь послышались шаги. — За ботинок извиняться не стану. Шаги не ответили, замерев в паре метров. Я лениво повернула голову. Нет, это был не Элронд. Как и следовало ожидать, Торин, сын Трайна, протягивал мне мой черный мартинс. — Благодарю, — сказала я, забирая обувь. — И прости, что споила твоих племянников, — равнодушно вымолвила я, — можешь ругаться, но мне, если честно, все равно. Подгорный король сделал пару шагов и присел рядом. Неожиданно — лениво отметило мое сознание, апатично парящее где-то рядом с моим телом. Боже, за что, за что? — Что-то случилось? — неуверенно спросил гном. Я горько хмыкнула. — Именно, пан Фандорин. Именно что-то и именно случилось. Я умерла. Какая дикая несправедливость… — Для тебя это важно, — не спросил, а отметил Торин. Вторая реплика, и опять в «яблочко». Я кивнула. — И это никак не исправить? Я вспомниал о привычках и покопалась в карманах юбки. Даже странно, что я забыла про сигареты. Хотя наверно уже пачку бы скурила. Тем не менее, крепкая затяжка чуть отрезвила мою голову. У меня не было навязчивых мыслей. А теперь есть — я мертва. И это не выкинуть из головы. — Так это никак не исправить? — Нет Не туша предыдущую сигарету, я бычком прикурила следующую. — А возместить? Чем-то другим? В ответ я судорожно дергаюсь, что означает и да, и нет, и может быть. Проклятый гном, что ему надо? Я с вызовом посмотрела в глаза короля. В них не было злорадства, которое бывает, когда вашему сопернику вдруг достается. В них не было и равнодушия, которое обычно кроется за «как дела, сосед». В них было что-то другое. Участие. Да черт возьми, он что, правда такой? Всеобщая опора и защита? Король, заботящийся обо всех своих подданных, искренне, как мать о ребенке? Но я же никто, никто без прошлого, вечно хамящая беспутная баба, так раздражающая во время всего путешествия! Так какого? — Я могу помочь тебе? Он и правда такой. Благороден до слез. И я срываюсь. Порывисто, так, что под ногами зашуршали мелкие камни, я прижимаюсь к синеглазому королю и впиваюсь своими сухими, искусанными губами прямо в его губ. Помоги, помоги же мне! Я жадная. Я злая. Я мертвая и к чертям собачьим безумная. Тоска, звериная тоска рвется из меня наружу. Оживи же меня, раскачай! Дай то, что мне нужно — почувствовать боль, наслаждение, пьяный угар, разделить свое сумасшествие. Мне стыдно. Мне стыдно за свою слабость, в которой я так сильна. Мне стыдно что мои губы жесткие, что я пахну крепкой настойкой и крепким табаком. Что даже запах мыла, пробивающейся от тела, это запах не лаванды и розы, а крепкого сандала и холодной ели. Мне стыдно, я что у не красавица-эльфийка с длинными ногами и не гномка с большой грудью. Я- Алиса, я мертва. Но я все же безумно хочу еще жить. И Торин понимает. Не знаю, какой ниточкой в эту минуты связались наши сознания, но он чувствует. И он щедро одаряет меня. Нежно стягивает рубашку, мягкими, влажными и невесомыми поцелуями ведет дорожку от шеи до соска. Я вырываюсь. Давай же, сожми, укуси, сделай больно, дай прочувствовать! И Торин удивляет второй раз. Одно движение — и юбка уже задрана, и мужчина просовывает голову мне между ног. Матерь Божья, пропади ты к черту, ну же, хоть тысячу раз ты умел, не надо мне твоей нежности, силы дай, страсти, огня — чтобы сгореть в нем дотла, сгореть, сгинуть и возродится фениксом! Дай, дай! Я взбрыкиваюсь коленом и вот уже Торин оказывается внизу, а я схватив за полы рубашки, одним движением избавляюсь от нее. Я не знаю, хороша я или ужасна в глазах любовника — они горят, горят уже дико, как отражение моих собственных. Вслед за моей рубашкой летит туника Торин, юбку я даже не снимаю, а Торин не снимает штанов- это лишнее, это подождет, это ненужное! И я седлаю его. Резко, порывисто, понимая, что промедлю — и все, ускользнет от меня эта ярость, эта энергия собственной смерти растворится в розовом ночном тумане Ривенделла, так и не став для меня толчком в новую жизнь. Я упираюсь ему в плечи, а она крепко сжимает мои ягодицы, направляя и фиксируя. Быстрее, сильнее, выше — вот мое новое кредо, сейчас и здесь. И я разрываюсь от переполняющего меня чувства — я счастлива; пошлое и безыскусное удовлетворение животной страсти для меня — как личный Армагеддон, конец света и рождение мира; и мне сладко-стыдно. Стыдно за все: за то, что я худа и слаба, тогда как Торин крепок и силен. Мне стыдно за праздные узоры татуировок, тогда как у него-шрамы ранений. Мне стыдно за голый лобок, тогда как пах гнома сокрыт густой черной порослью. Я жадная, ненасытна. Кусаю его уши, впиваюсь в губы, сжимаю и выпускаю ногти, и мне все мало. Мне стыдно, горячо и сладко. Я как экзотический плод, влажный и гладкий, липкий и терпкий. И я умираю вновь — коротко вскрикнув, запрокинув голову и изогнувшись в позвоночнике. Если бы чувства имели цвет — это был бы красный. Как моя кровь, как портвейн, как рубин, красный как мой оргазм Пока я замираю, в последних конвульсиях доживаю удовольствие, мужчина подо мной не выдерживает и, свершив пару фрикций, так же кончает, наполняя меня густой горячей влагой. Я не опускаю голову. Нет, стыд мой, оголенный как нерв, уже прошел, и мне вновь плевать, что думает обо мне гномий король. Я просто не хочу шевелится. Полный катарсис. Наивысшая точка, конец, пик. Личный Эверест. Идите на хер, господа эльфы! Я никогда не была на такой высокой глубине. Все уровни сознания и восприятия достигли своего конца и вышли вновь на начало. Я жива. Лениво я не столько встаю, сколько плавно съезжаю с обмягчего тела Торина. Мне — покой. — Спасибо, — мой голос сух и горяч, точно пески пустыни. Зато слова искренне. Торин молчит. Его глаза закрыты. Видимо его разрядка была не менее мощной, чем у меня. Я раскидываюсь звездой, на ощупь расстилая под собой одежду. Мне нравится оставаться голой в эту теплую летную ночь, под луной моего нового мира, чувствуя, как подсыхает пот на лбу и из меня вытекает терпкое семя. Я нашарила сигареты. — Если что, назовем Белоснежной, — я щелкнула зажигалкой. — Что? — видимо, Торин пока не готов к моим специфическим шуткам. — Неважно, — я смахнула пепел Мужчина, все еще пахнущий мною, повернулся на бок, и изучающе оглядел меня -А ты… — голос немного дрогнул, — неплохо выглядишь. Я хмыкнула. — Обычно мужчина говорят комплименты до того, как переспать с женщиной. Хотя обычно это они и склоняют к разврату. Я озорно глянула на Торина. Гном улыбался. Я последовала его примеру и тоже легла на бок. Никаких объятия после секса, оставим это молодым и влюбленным. А я не люблена, да и свежести не первой. Уж лучше так, без обмана, голое желание и никаких обещаний. Меня нагло разглядывали, и я отвечала тем же. Странно. Я думала, что если увижу раздетого гнома, смогу разгадать, в чем же кроится их гармония. Но нет. Как люди, только кость пошире, да и вообще…Эх, нет, не могу пока понять. — Красиво, — Торин кивнул на мой торс, — они что-то означают? Я задумчиво опустила взгляд на татуировку. — Да. Они означают, что меня очень сильно любили. — Вот как? -Торин немного удивленно приподнял брови, — это такой обычай? — Нет, — я подложила руку под голову, — просто так совпало. Мы смотри друг на друга. Наверно это странно, как разглядывать блюдо, уже съев почти все и пытаясь по остаткам определить, что же это было. Взгляд Дубощита остановился на бедрах. — Ты не боишься что… — О нет, об этом можешь и не думать. Если после химии у меня и оставались яйцеклетки, то сейчас возможность забеременеть равна нулю. Я перекатилась на спину.  — Это как прыгнуть после бани в бассейн… — Что? — Торин уже успел натянуть штаны и забить трубку табаком. Во истину, покурить после секса- это великолепно. Не думала, что наши привычки настолько совпадут. — Да так, мысли в слух. Кстати, хотела спросить, — я присела, — ты же вряд ли пришел что бы заняться сексом? — Я пришел попрощаться. На рассвете мы уходим. — О как, — я равнодушно пожала плечами. Кто-то остается, кто-то идет дальше. — Спасибо что попрощался-, наверно я не могу не язвить. Но Торин не обращает внимание на это. Мы просто курим, он- одет, а -раздета. Нам хорошо, я чувствую это. Ему хорошо. потому что это какой-никакой, а отдых. Минутная слабость мужчины, легкая уступка собственному телу. И никаких сожалений. А мне хорошо потому что…Не хочу думать. Мне просто хорошо. Когда почти потухла последняя звезда, а черное небо стало светлеть на востоке, мы попрощались. Торин немного неловко, в какой-то своей, военно-коброевсокой, манере поклонился и пожелал удачи, а я крепко прижалась к его губам в сухом, но искреннем поцелуе. Иного способа попрощаться я бы этой ночью все равно не нашла.