И нет у меня ни песо, паспорт мой вне закона.

Прошла неделя. За это время я научилась сносно сидеть в седле боком — во всяком случае, падений больше не было — подстригать ногти с помощью миниатюрного кинжала, а это то еще испытание, обходиться без кофе и снизить количество выкуренных за сутки сигарет с привычных двух дюжин до десятка. Девятого мая (по хоббитанскому календарю) я даже попыталась отпраздновать день победы над фашистской Германией. Где-то в родословной у меня были русские, да и на свет я появилась в маленьком приморском городке Советского Союза, поэтому праздновать было бы резонно, но мне не дали. Хотя я отчетливо видела в походной аптечке Дори склянку со спиртом. А может и с самогоном, кто этих варваров разберет. Пейзаж, который наверняка тронул бы все струны и фибры у походника-альтруиста, меня уже не так бесил. Возможно, я привыкла, а может, просто перестала обращать внимание. Свежий воздух, непринужденная болтовня и никаких происшествий. Затянувшийся пленэр*. Скука. Некоторые разговоры были довольно интересны. Например, на тему — где проходит грань между хитростью и откровенным бесчестием. Гномы бравые ребята, но с таким примитивным подходом к военным действиям «вдарить посильнее», любое серьезное сражение рисковало быть проигранным. Я отстаивала позицию, что на войне все средства хороши, и удар под дых — это тоже прекрасная техника боя, равно как старое-доброе «посмотри-ка туда!», а затем по затылку. В качестве аргумента в пользу коварства я рассказала «Иллиаду*», адаптированную и измененную. Древнегреческий эпос гномов вдохновил. Дети, сущие дети Средневековой культуры. Легенды и сказания моей далекой родины их увлекали не в меньшей степени, чем поэзия одного русского актера. Спокойно и просто, хотя и с некоторыми купюрами, я пересказала историю Александра Македонского, больше опираясь на голливудскую версию*, чем на исторические источники. Упоминание любовных отношений великого покорителя и Гефестиона вызвало ярый протест. — Фу, дрянь какая, — скривился Фили. — Люди, — презрительно обронил Двалин. — А в чем, собственно, ужас? — Возразила я. — Взрослые люди, кому какое дело с кем и куда они любятся? Мыслите шире, господа. Я вам еще про овец, которых за войском гнали*, не рассказала. — И не надо, — ответил Балин. — Хвала Ауле, гномам неведомы подобные распутства. — И что, вас в капусте находят? Или вы детей из камня ваяете? — Отчего же. Гномам знакомы радость постельных забав, мы же не эльфы с их бессилием, но и не людские мужи, которые каждой встречной готовы промеж ног заглянуть. Нас создал из камня Махал-кузнец, и уж чего-чего, а выдержки у нас хватает. — А я-то думала совсем уж страшная, раз никто из вас к моим скромным формам не потянулся, — с легким смешком ответила я. — А, оказывается, это выдержка такая, буду знать. Впрочем, старый гном немного приврал. За время похода я несколько раз становилась невольной слушательницей воодушевленных монологов Глоина, со страстью и нежностью описывающего достоинства своей ненаглядной жены, с полвека назад подарившей ему сына. До моего слуха доносилось восторженное: «У гномих же сиськи — во! Куда там людским бабам до настоящей красоты. Кильки бледные, ни ухватить, ни удержать, у них ж даже щетины нет!». Я печально поджимала губы, опуская глаза на свой далекий до «во!» бюст, скрытый серой и далеко не свежей футболкой. В мои планы соблазнять гномов не входило, но женское самолюбие было ущемлено. Утешал анализ положения — было бы не в пример хуже, пожелай кто-нибудь из мужчин воспользоваться моей беспомощностью. Будь это не сдержанные гномы, а люди, так оно могло бы и случится. Месяцы воздержания и множество густых кустарников, под которыми при определенном желании можно было бы надругаться над моим, каким ни каким, а женским телом. Прошла неделя, а за ней и еще одна. Я находилась в Средиземье уже пятнадцать дней — примерно треть того максимального срока, что мне пророчил доктор Блумберг. Выкусите, герр онколог, плевала я на ваши диагнозы. Я здорова, даром что черт знает чем питаюсь и сплю под открытым небом. Даже не верится. Выходит, чудеса случаются, а параллельные миры существуют. И мои личные песочные часы, судя по всему, полны до краев. Открытым оставался вопрос — а надолго ли? Вдруг одним утром я открою глаза, и увижу кожаное кресло бизнес-класса, а в руке вместо деревянной плошки со стряпней Бомбура буду держать стеклянный стакан с остатками Дениэльса? А может и к лучшему, если так оно и будет. Даже если моя жизнь была несправедливо коротка, я, self-made man*, имею право сама поставить в ней точку. Художественную такую, с сакральным смыслом — как это бывает в кино. На пустом песчаном пляже, слушая песню океана, с сигаретой в зубах и бутылкой дешевого виски. Можно в обнимку с продажной мулаткой, которая будет гладить меня по стриженому затылку и шептать на ухо незнакомые мексиканские сказки. Можно и без мулатки, лишь бы там, на далеком континенте. Без сожалений и с чувством завершенного действия, как решила — так и будет. Тогда не страшно умирать. Мечты о Мексике занимали далеко не все мои мысли. Почетное серебро досталось — «тот ли это мир, про который писал сэр Толкин»? Объективных причин сомневаться не было, лишь порой какие-то мелочи скользкой уховерткой просачивались в мою голову и устраивали там заочное отделение параноидальной шизофрении. Впрочем, рассуждая здраво, а чего, собственно, я ждала? Читать «они шли долго и упорно к намеченной цели» и взаправду день за днём следовать по лесам по горам это, как говорится, две большие разницы. Но неприятность всё же случилась. На дневном привале, уже привычно разместив голову на коленках Кили, я весьма невинно зубоскалила с его светловолосым братом и, в ходе беседы, шутливо ткнула того в живот. Но на легкий удар Фили скривился и не похоже, что наиграно. Я подскочила. — Больно? — Спросила я, легко касаясь ушибленного места. — Нет конечно! — Фили улыбнулся. Надавив ему резко на живот, я отметила, что теперь блондин уже явственно побледнел. — Давно болит? — Тихо, но серьезно поинтересовалась я. Надеюсь, я ошибаюсь. — Да день, может два… — Фили нехотя ответил, отводя взгляд. Я насторожилась. Года четыре назад Марыся, любительница экспериментов, решила попробовать вегетарианство и питалась исключительно овощами, особое предпочтение отдавая перцу и томатам. Как результат — семечка от помидорки заплутала в лабиринте прямой кишки и осела в маленьком бесполезном отростке, вызвав острый аппендицит. Матушка, уже немолодая женщина, перепугалась насмерть и вызвала меня, дабы родная кровиночка не покинула на смертном одре. Паникерша и истеричка, она каким-то чудом уговорила хирургов провести операцию в моем присутствие, и всё то время, пока врачи резали ее старушечье тело, она крепко держала мою руку и, наверное, раз третий за всю свою жизнь назвала меня дочерью. Марыся, неподражаемая Марыся, обычно игнорирующая наше родство — кокетство не позволяло ей называть себя матерью уже довольно взрослой девушки — перенесла операцию на диво легко, спасибо анастезиологу. А вот мне довелось во всех нелицеприятных подробностях наблюдать, что такое «удаление воспаленного аппендикса». Я более, чем далека от медицины, но эту операцию запомнила с фотографической точностью и теперь умоляла небо, чтобы моя догадка оказалась ошибкой. Единственный способ проверить — проконсультироваться с местным лекарем. — Дори, в чем различия гномов с людьми? — Я сразу задала напрямик главный вопрос. — Да у людей с ростом проблемы, — вмешался шутник Бофур. Я не обратила на его реплику внимания и повторила вопрос: — В анатомии есть разница? — Ну, продолжительность жизни, скелет, разумеется, волосяной покров… Но различия скорее внешние. Я кивнула и начертила кончиком ботинка изгибающуюся линию на земле. Присев на корточки, уже пальцем добавила к линии маленькую палочку. — Это, — я указала на примитивный рисунок, — кишки. А эта хрень — аппендикс. У вас такой есть? Дори скептически посмотрел на изображение. — Да всякое внутри есть… — Пробормотал он. — А в чем дело? Я вздохнула. Пресвятая Мадонна, лишь бы ошиблась. — Дори, нужна твоя помощь. Фили сопротивлялся, но всё же согласился на осмотр. Пока самураистого вида гном мял и щупал подтянутое тело, я сидела рядом, искусав губы от волнения. Я бы даже наверно прокусила ее, если бы лекарь наконец не завершил свои манипуляции и не обратился ко мне: — Всё как ты говорила. Нужно сказать Торину. Я нехотя согласилась. Пока что гномий король оставался единственным, с кем я не установила добрые отношения, но когда дело касается чьей-то жизни, пробные нюансы кажутся пустяками. Торин выслушал нас, глядя исподлобья. Предложение разрезать племянника, чтобы излечить того от какой-то якобы смертельной болезни, как и ожидалось, было воспринято в штыки. Тем более, когда выяснилось, что инициатором операции выступает мелкорослая выскочка, то бишь я. — Ты лекарь? — Голубые льдинки сверкнули явной неприязнью. Я покачала головой: — Нет, я не лекарь, не врач хирург. Но я уверена в диагнозе и видела, как это делается, так что могла бы… — Тогда мой ответ — нет. Упрямый мудак. Я скрипнула зубами и тихим, но очень четким шепотом, вызванным в равной доли страхом и злостью, ответила: — Мне абсолютно плевать на твой ответ, — я сощурилась, на мгновение представив, чем может обернутся отказ от операции для Фили, — но если мы не удалим аппендикс сейчас, то через день, а может через недели, он распухнет до размера сосиски и прорвется, как чирей, заполняя всё гноем и черной кровью. И твой племянник умрет от перитонита* в таких страшных муках, что ты даже не можешь представить. И хрен его знает, сможем ли мы хоть чем-нибудь тогда ему помочь. И может быть я тебе и не нравлюсь, — я придвинулась к Торину, — но ни черта ты не король, если не способен засунуть свои личные отношения и сранную гордость куда подальше, когда твой родственник может умереть. Торин побелел, и, глядя на его сжатые кулаки, я поняла, что увлеклась. Одно дело шутливые пикировки, которые я позволяла в отношении предводителя компании, другое — моя откровенно агрессивная грубость. — Дори, делай то, что считаешь нужным. А ты, — палец, унизанный перстнями указал на меня, — будешь ему помогать. И Ауле свидетель, женщина, если Фили умрет — я убью тебя. В голосе не было угрозы, только предупреждение. Я кивнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Операцию было решено проводить сразу же, пока не стемнело. Кили, все это время не отходящего от брата, я послала за водой — нужно было простерилизовать примитивные инструменты из арсенала Дори. Только самое простое: пара скальпелей витиеватой формы, зажим — тонкая работа из серебра с гномьми рунами на ручках. Для Фили постелили несколькими слоями плащи, и обнаженный по пояс блондин лежал сам не свой. Перспектива добровольно дать себя разрезать испугает кого угодно. — Будет малость больно, — я вымученно улыбнулась, присаживаясь рядом. — Ты потерпи уж. — Спасибо тебе, — Фили положил мне руку на коленку. — Ты, кажется, спасла меня. — Еще нет, — я мягко вернула его руку обратно на подстилку. — Фили, я не врач. То, что я распознала аппендицит — абсолютная случайность. И не хочу тебя пугать, но я без понятия, как всё пройдет. Фили опустил взгляд. — А как тогда ты догадалась? Дори принес заветную мутную склянку со спиртом и, смочив лоскуток бинта из грубого хлопка, я принялась протирать живот гнома. Чуть выше пупка, правая сторона — анатомия гномов и правда не отличалась от человеческой. — У моей матери тоже случился аппендицит, — я мягко терла кожу, ожидая Дори с инструментами. От обезболивающих решили отказаться, на этом настоял сам пациент. — Она тогда жутко перепугалась и хотела, чтобы я присутствовала, пока ее будут резать. Я чуть усмехнулась воспоминаниям, берясь за протирку самих инструментов и кладя их на чистый кусок ткани. — Я вообще крови не боюсь, но тогда струхнула не на шутку. Наверно, поэтому так отчетливо запомнила, что и как надо делать. — Ты не рассказывала про свою мать. Она на тебя похожа? Я улыбнулась: — По мне — так ни капельки. Вот вылечим тебя, тогда расскажу, идет? Фили кивнул и закрыл глаза. Ему страшно. И боязно показать свой страх мне, Дори или Кили, который ходит кругами вокруг импровизированного госпиталя. И хочется его утешить, подбодрить, но так, чтобы и не догадался. — Знаешь, меня когда-то тоже резали. И, сказать по секрету, страшно было до обморока. Светлые брови изумленно дернулись — Это была не боевая рана, конечно, — продолжила я, — но не согрешу против истины, если скажу, что это было дело жизни и смерти. Вначале меня обкололи всякой дрянью, чтобы я ничего не чувствовала, но, то ли ошиблись с дозой, то ли еще что, только я осталась в сознании. И боялась, что не выдержу, дернусь, рванусь, и тогда наверняка умру, либо останусь калекой на всю жизнь. Позвоночник — дело такое, вроде это он тебя держит, но он же может и сломать. И я дала волю страху. Ровно пять секунд — я считала про себя, чтобы как следует испугаться. А потом мне стало все равно.* Толку переживать о том, что от тебя никак не зависит? Да, врачи могут ошибиться, может дрогнуть рука, разрезая нервы и навсегда лишая возможности шевелить ногами, а может даже руками. Но всё что можешь ты — это просто успокоится и не думать о плохом. Совет, конечно, не бог весть какой, но я вижу, как еле заметно двигаются губы Фили. Считает, и правда успокаивается, что очень вовремя — к нам идет Дори, уже без куртки, с засученными рукавами рубашки. Остальной отряд мы отослали, и даже Кили ушел с ними — понял, что будет мешать. — Фили, возьми в зубы, — Дори протянул ему деревянный брусок, — а то еще язык откусишь. И ори, сынок, что есть мочи, помогает… Гном послушно закусывает палку и обреченно закрывает глаза. Дори, выбрав среди разложенных инструментов изогнутый тонкий ножик, безошибочно прикладывает его к животу и делает первый надрез Фили больно. Он яростно стискивает во рту деревяшку, воя, а его пальцы, словно железные клешни, вцепляются мне в бедро. Синяки гарантированы. — Зажим, — коротко бросает мне Дори, и я с какой-то механической ловкостью передаю ему инструмент, попутно вытирая вспотевший лоб полевого хирурга. — Чего замерла? Держи, я ж один не смогу, — и я послушно хватаю ручки, полностью каменея, удерживая тонкими серебряными пластинами разрезанную плоть. Пальцы впиваются еще сильнее, насколько это возможно. Оперируемый уже не сдерживает слез, и они тонкими струйками стекают по вискам и прячутся в пшеничную гриву. А я почти забываю дышать, видя, как пульсирующими толчками льется кровь, а руки Дори, ровными, отточенными движениями, быстро и аккуратно ищут в нутре гнома злополучный слепой отросток. Мне плохо так, что кажется полминуты — и я свалюсь в обморок от кислородного голодания. В ушах шумит и плещется страх, а я продолжаю держать зажимы. Я вижу, как сжимаются мышцы пресса, силясь отторгнуть врывающуюся сталь. — Тише, тише, — шепчу я Фили. Я уже почти ничего не вижу — пот, стекая со лба, застилает глаза, но я боюсь его отереть. Любое лишнее движение сейчас — и все сорвется. Операция длится вечность и двадцать минут. Наконец, Дори делает последний стежок и выдыхает. Я наклонилась к Фили, чтобы вытереть тому лицо от пота и слез. — Тише, все, все, — шепчу я невнятно, убирая мокрые завитки его волос, и рука наконец отпускает мое бедро. — Всё, всё кончилось. Фили меня уже не слышит, забывшись то ли во сне, то ли в обмороке. Я наконец встаю, пошатываясь и чувствуя, что гематомы с правого бедра не сойдут добрую неделю. Пропотела насквозь, и, облокачиваясь на дерево, чувствую, как футболка стылым холодом липнет к спине. Дрожащими руками щелкаю зажигалкой, прикуривая сигарету. Сил хватает только на одну затяжку — я опускаю руку и опустошенно закрываю глаза, как наяву видя темно-алую кровь, сжимающиеся мышцы и почти перекусанную деревяшку. Уже даже не страшно, но меня все равно трясет и колотит изнутри, а желудок грозит лишиться своего содержимого. Дори не в пример спокоен, присаживаясь рядом и набивая трубку табаком. Ему что — он врач, он мужик, и не такого видал. А мне дурно до тошноты. — Ты молодец, — обратился ко мне гном. — Толковая медичка бы из тебя вышла. Я скептически хмыкнула. Издевается, что ли? Я же чуть в обморок не упала. — Он ежели очнется, так ты ему вот это, — гном протянул кожаный мешочек, — завари и дай выпить. А я пока за остальными схожу, доложу, что все в порядке. Я отрешенно кивнула, чувствуя, как тяжелеют веки. Усталость, будто я пробежала марафон, тяжелым грузом опустилась на плечи. Все же я задремала, пусть и ненадолго — Дори с отрядом еще не вернулись, а вот Фили уже очнулся. — Первая кровь… — Блондин слегка улыбнулся бледными губами, и косички в его усах смешно дернулись. — Не такой я ее ожидал. Шутит — значит в порядке. Следуя указаниям Дори, я заварила травы кипятком и теперь отпаивала гнома, придерживая ему голову. Поначалу блондин помощь принимать отказывался, утверждая, что он в полном порядке и способен сам о себе позаботится, но получив по своей золотой макушке подзатыльник — слабенький, я же не изверг — стал покладист и выпил настой. Вернулись гномы — хмурый и встревоженный Кили сразу бросился к брату, а Торин, такой же хмурый, подошел ко мне. — Спасибо, — сухо поблагодарил он. — Не за что, — так же сдержанно кивнула я, и тут король сделал то, чего я меньше всего ожидала — крепко и порывисто обнял меня. Мои кости жалобно хрустнули под напором крепких рук, но я даже не успела возмутиться — видимо, Торин посчитал, что достаточно поблагодарил и уже отпустил меня. Наверное, он не так уж и плох. *Пленэ́р (от фр. en plein air — «на открытом воздухе») — живописная техника изображения объектов при естественном свете и в естественных условиях. *Илиа́да (др.-греч. Ἰλιάς) — эпическая поэма в 15 700 гекзаметров, приписываемая Гомеру, древнейший из сохранившихся памятников древнегреческой литературы. Поэма описывает события Троянской войны. Кроме того, в основу поэмы, вероятно, легли фольклорные сказания о подвигах древних героев. *Речь об этом фильме — http://www.kinopoisk.ru/film/4721/ *Есть предположение (сдается, не без оснований), что греческие и римские войска, уходя в походы, гнали за собой овец, дабы при необходимости — и определенной толики желания — потрахивать бедных животных. Потом, кстати, овец съедали. *self-made (ˏselfˊmeɪd) 1) обя́занный всем самому́ себе́; self-made man челове́к, доби́вшийся успе́ха, сла́вы и т.п. свои́ми со́бственными си́лами. 2) самоде́льный. *Аппендици́т (лат. appendicitis) — воспаление червеобразного отростка слепой кишки (аппендикса). Одно из наиболее частых заболеваний брюшной полости, требующих хирургического лечения. *Перитони́т (лат. peritoneum брюшина + лат. -itis суффикс, указывающий на воспаление) — воспаление париетального и висцерального листков брюшины, которое сопровождается тяжелым общим состоянием организма. *Данный элемент стырен из сериала «LOST», каюсь