И нет у меня ни песо, паспорт мой вне закона.

На второй день у Фили поднялась температура. Лицо гнома покрылось испариной, а на скулах проступил резкий, лихорадочный румянец. Кили не отходил от брата ни на шаг, обтирая ему лицо и тело влажными лоскутами бинтов. Лишь иногда давал мне сменить его на дежурстве, и сразу же засыпал на месте. Гэндальф отказался вмешиваться и применять магию, сказав, что это было бы слишком опасно. Такая лихорадка может пройти к утру, а может за считанные часы забрать жизнь и у более могучего гнома. Пользоваться моими лекарствами, даже примитивным аспирином, Торин запретил. Стоило Фили стать хуже — я вновь попала в немилость. Открыто никто не обвинял, в конце концов, операция ведь в итоге прошла успешно, но вот последствия… Последствия становились все хуже. Теперь возле лежанки Фили дежурил Дори, отпаивая полуобморочного парня своими отварами и нашептывая гномьи молитвы. Мне тоже хотелось молиться, но я прогуливала воскресную школу и вряд ли бы смогла вспомнить хоть строчку «Pater noster*». Да и не дойдут до адресатов католические молитвы, произнесенные под Средиземным небом. Оставалось только ждать. И рисовать. Когда лагерь уснул я, подобно вору, на цыпочках подобралась к больному. Неровные блики костра отбрасывали резкие тени на лицо Фили, и в какой-то недобрый момент мне даже на мгновение показалось, что и лица-то нет, а вместо него погребальная маска* из кости и золота. Жуть какая. Я суеверно сплюнула через левое плечо и перекрестилась. Я не знакома со здешними богами, так что придется делать чудеса самой. И помоги мне небо, что бы все удалось. Я сглотнула теплый кисель слюны и раскрыла альбом. Досадно, что уже половина листов загублена глупыми шаржами и эскизами, но ничего. Бумага, тушь в маленькой скляночке, любимая перьевая ручка. Наготове стоит стаканчик, тот самый, что я подарила Бильбо, а потом сама же утянула из Бэг-Энда, кисти, и раскрытая коробочка с питерской акварелью. Я готова. Это — магия. Без волшебной палочки и гнутой ложки. Это та магия, когда для меня застывает время и я в нем, как мушка в янтаре, абсолютно недоступна окружающему миру. Это тот кислород, что разносится по моим венам. Это нить между моим сердцем, разумом и руками, которые сжимают перо. Я смотрю на Фили, но как бы сквозь него, боковым зрением. Это чудо, а нагло пялиться на чудо нельзя — сбежит. Колдовство художника. Никаких перекуров, никакого кофе и даже глотка воды. Даже дышу я редко и сдержанно — боюсь не успеть, упустить что-то недосягаемо важное. Не нарисовать ускользающую картинку. Японцы считают, что спасая человека от смерти единожды, вы в ответе за него. Японцы не дураки*. Мимо проходит Бофур, видимо в караул, на смену брату. Но я его не вижу, только задней мыслью отмечаю, что кто-то тоже не спит сегодня. Вздыхаю и приступаю к работе. Чужая душа — потемки, так говорят. Ученые и вовсе утверждают, что души не существует. А я вижу ее, маленькую искорку, неповторимую, как снежинка. Я вижу ее без прикрас, вне тела и материальности. И она падает на белый лист, взрывается черным вихрем китайской туши, истекая каплями акварели. Я рисую Фили. Потому что безумно, до боли хочу, чтобы он был здоров. Это моя молитва. Как икону, окно в другой мир, я пишу его портрет. Черные линии, местами подпорченные и размытые, солнечные блики и мутные контуры фона. Я не даю себе отдыха и уже не вижу ничего, кроме работы. Уже недалеко то время, когда розовая полоска рассвета засияет на горизонте, но я спокойна. Я знаю, что я успела, прорвалась, смогла. Из альбома на меня смотрит глазами Фили — молодой лев с пушистой гривой, благородным взглядом. Зверь держит голову величественно, но как-то взволнованно, кажется — раз! — и он сменит позу, побежит за какой-нибудь самкой или на охоту. Он смотрит на меня и одновременно куда-то вдаль, за грань бумаги. Я неуверенно улыбнулась ему. Вот ты какой, Фили из рода Дурина. Молодой лев. Это — магия. К утру я наконец заснула, абсолютно уверенная, что у меня получилось. Когда рисуешь так, с надрывом, почти в беспамятстве, оно всегда получается — я знаю это, опыт имеется. Лев теперь уже лежит в сумке, в положенной ему папке, а я улыбаюсь, не обращая внимания на встающее яркое солнце. На следующий день жар спал, но Фили был еще слаб. И я тоже была слаба — ночное рисование забрало все силы и я была похожа теперь на выжатый лимон. До капли, черт возьми, выжатый. Но главное — смогла. Я не знаю как и почему, но смогла. Спустя неделю, когда Фили окончательно — по его словам — выздоровел, отряд наконец продолжил свой путь. Ни шагу назад и только вперед — такое положение дел мне нравилось не в пример больше, чем прозябание в одной и той же локации. — Как ты это сделала? — Спросил меня Гэндальф, сидящий позади. Мерная поступь коня убаюкивала и я невольно вздрогнула от неожиданности, когда волшебник обратился ко мне. — Что «это»? — Ты спасла Фили жизнь. — Я же рассказывала, — устало ответила, — моя матушка, Марыся, как-то раз… — Ты знаешь, о чем я. От его слов по моему телу пробежали мурашки. — Я не понимаю, о чем ты, — я поджала губы, придавая лицу серьезный и неприступный вид. Напрасно — сидящий позади маг моих гримас не оценил и повторил свой проклятый вопрос таким тоном, что я сдалась без боя. Все же это по его протекции я сейчас на полпути к Ривенделлу. — Сама не знаю. И не знала никогда, пока рак у меня не обнаружили, — тихо отвечаю я. Это тоже напрасно — наш конь плетется позади, и мои слова навряд ли долетят до гномов. А долетят — черт с ними, все равно не поймут. — Пока в клинике лежала, нашло что-то. Там мальчик был, чистый бесенок, а тоже больной, похуже меня. Все время ко мне в палату поиграть приходил. Лет семь ему было, а может восемь — не помню. Что-то меня тогда дернуло нарисовать его. Дай, думаю, будет у него хоть портрет на могилку. А когда за карандаш взялась, случилось это. Магия, волшебство, чудо — как угодно назови. Но нарисовала я в итоге не мальчика, а красивого юношу, в рыцарских доспехах, с перьями в сияющем шлеме. На первый взгляд ну никак на Клауса не похож, а потом глянешь вскользь, не видишь, но понимаешь — это он нарисован. Я вздохнула. — Потом и другие были. Марта, Грегор, дедушка Розэн, Меример… Они все болели, кто серьезно, кто нет. Кого-то рисовала, кого-то лепила из глины. Кого-то даже вырезала из дерева. Ни один похоже не вышел, а эти работы все равно лучшие. Совпадения может. А может и нет. Я замолкаю, покусывая губу. Дурацкая привычка. — Ты и Фили нарисовала, да? — Маг спрашивает тихо, и я скорее догадываюсь, что он сказал, чем слышу. Я кивнула. — Молодец. — Хвалит меня волшебник, и я решаюсь ему высказать мысль, не дающую покоя все эту неделю. — Гэндальф, а что если я ошиблась? — Я кивнула в сторону цепочки медленно бредущих пони. — Толкин не писал ни про какой аппендикс. Этого не было в книге. В ней вообще многого не было, но оно и ясно, литература-то детская. Волшебник слушал не перебивая, и я, наконец, завершила свою мысль: — И там не было меня. Меня. Там. Не было, — я перевела дух. — Маленькая бабочка может вызвать цунами. А что если я — тоже бабочка? И грянет гром? * — Ну, гром-то грянет, — ответил Гэндальф, глядя на небо, — но ты тут точно не при чем. В мае грозы — не редкость. Я расстроенно вздохнула. Выливаешь душу, делишься наболевшим — а с тобой погоду обсуждают. Бред какой-то. Гром и вправду грянул проливным дождем. Умница Бильбо довольно остроумно подколол Гэндальфа, но в общем настроение это не подняло. Хотя с другой стороны, я почти что помылась, а это уже что-то. На ночлег я собиралась устроиться между Кили и Фили, благо второй наконец поправился в достаточной мере, чтобы вынести мои непроизвольные пинки во сне. Я не успела привстать и направиться от костра в сторону неразлучных братьев, как меня остановил Бофур. — Гляди, леди, это тебе, — он протянул мне что-то маленькое и беленькое, похожее на морской камешек, — может, Торин думает иначе, что нашего Фили спасла все-таки ты. Спасибо. Я с интересом рассматривала подношение. Маленькая птичка, чижик из светлого дерева. Как живая, резная и тонкая, похожая на нэцкэ*. Но не на тот дешевый ширпотреб, который продается в киосках, а на настоящее произведение мастера. Даже зависть берет. Я видела, как вечерами Ушанка что-то вырезал, но чтобы такое — не могла себе представить. Разве что не до перышка детальная, легкая и ажурная — но я знаю, что она крепче камня. Точный баланс пропорций, при падении она не разобьется. Я бы почку продала за умение так вырезать — без эскизов, без нормальных инструментов, просто отсекая лишнее, словно Микеланжело*. Наверно, в этом есть гномья магия, но на мгновение мне показалось, что птичка, как живая, блеснула глазами и подмигнула. — Черт побери, Бофур, это… это слов нет, как прекрасно, — в порыве благодарности я неловко обняла гнома. Гном чуть заметно порозовел и смущенно поправил ушанку, а от улыбки на его щеках появились застенчивые ямочки. Наверно, обниматься было лишним. — Это что, видела бы ты какие игрушки мой кузен делает. Вот это мастер. Я с сомнением покосилась в сторону лохматого гнома, из чьего черепа торчал обломок кирки. И этот Тор с диким взглядом делает игрушки? Боюсь представить, какие дети в них играют. — Да ты не смотри так на него, он этого не любит. — А ты? — А что я? — Не понял вопроса гном. — Ну, когда на тебя смотрят, ты как? — Я старательно прикусила губу, пытаясь подавить озорную улыбку. — Не хочешь попозировать? Я же гномов, считай, никогда раньше не видела, теперь смотрю на вас — и не понимаю. Вроде ростом вы с меня, а карликами не выглядите. У вас как будто просто другие пропорции, а какие — не пойму. Бофур сразу горделиво приосанился. Перспектива стать моделью ему польстила, но следующая моя реплика свела весь эффект на ноль: — Разумеется, позировать надо будет без одежды, а то ты как капуста многослойная… Я старательно сохраняла невозмутимость. Смущенный до пунцового цвета гном — зрелище, стоящее игры. *«Pater noster» — «Отче наш» *Погреба́льная ма́ска — изделие декоративно-прикладного искусства, иногда из драгоценных металлов или камней (также из дерева, гипса или глины; у алеутов — из китового уса[1]), которую в некоторых культурах клали при захоронении на лицо покойника перед погребением. *Гугл на тему этого обычая молчит, но мне это встретилось в романе Акунина, а сколько помню этот товарищ в традициях Азии разбирается. *"И грянул гром» — название одного из рассказов Рэя Бредберри. *Нэ́цкэ[1] (яп. 根付 netsuke, нэцукэ?) — миниатюрная скульптура, произведение японского декоративно-прикладного искусства, представляющее собой небольшой резной брелок. Картинка в тему-http://artrussian.com/images/media/141968.jpg *Микела́нджело де Франче́ско де Нери́ де Миниа́то де́ль Се́ра и Лодо́вико ди Леона́рдо ди Буонарро́ти Симо́ни (итал. Michelangelo di Francesci di Neri di Miniato del Sera i Lodovico di Leonardo di Buonarroti Simoni); 6 марта 1475 — 18 февраля 1564) — великий итальянский скульптор, живописец, архитектор, поэт, мыслитель. Один из величайших мастеров эпохи Ренессанса. Говорят, что на вопрос о том, как у него получается столь выразительные скульптура, мастер ответил «Я просто беру и отсекаю все лишнее».