И нет у меня ни песо, паспорт мой вне закона.

Когда самоубийца летит с крыши, он понимает, что вообще-то все в своей жизни он способен изменить, кроме того, что сейчас он летит с крыши. Я же не успела понять ничего. Почему вместо камней и огня я приземлилась — пусть и довольно резко — во что-то мягкое? Откуда среди дыма и копоти луч рассветного солнца? Почему я чувствую свежий воздух, а пальцы сжимают… Это что, перья? Я подняла голову и сразу получила резкий, как пощечина, порыв ветра в лицо. Тому же, на ком я сидела, он явно не мешал — ведь это был орел. Во всяком случае, насколько я могла оценить со своего места. Огромная птица, гладкая, пышущая силой. Крылья, явно больше трех метров в длину, мягко поднимались и опускались по обе стороны от меня. Я видела как оперение на них меняется от почти черного к белому, бликуя в рассветных розовых лучах. Немыслимо. Совершенно немыслимо. Я аккуратно подняла ноги, враскорячку цепляясь за могучую спину и обвивая шею руками. Орел мягко покрутил ей, давая понять, что так я ему мешаю. Впрочем, несмотря на пронзительный ветер, летел он ровно, так что я осмелела и присела, стараясь не сильно сжимать колени. Вашу мать, я лечу верхом на орле! Теперь я смогла оглядеться — орлов была целая стая, они так же величаво и размеренно махали крыльями, и на каждом сидело по фигурке. Аккуратно повернувшись, я насчитала четырнадцать пассажиров. Вот остроконечная шляпа Гэндальфа (как он ее не потерял-то? Прибил что ли?), вон кудрявая, блестящая рыжиной голова Бильбо, а вот широкая фигура Бомбура — он, кстати, летел ниже всех и лежал, видимо боясь, что иначе орел его не потянет. А где же Торин? Наверное, я просто проглядела. Не забивай голову, Алиска, твоя единственная задача — не съехать с орла. Я протяжно зевнула, чувствуя, что от разряженного горного воздуха кружится голова, и вернулась в лежачее положение. Ничего же не изменится, если я вздремну?.. Сон мой был краток, или же рассвет решил растянуться на несколько часов. Тем времени стая начала плавно снижаться, выбрав посадочной площадкой широкое голое плато среди невысоких холмов, густо покрытых лесом. Я потеряла счет времени. Казалось, все ужасы прошедших суток были где-то далеко, в прошлой жизни. Ох, и сколько у меня их уже, этих прошлых жизней? Все девять, как у кошки? Тогда выходит настало время для последней, уже настоящей. Мой орел летел последним, и снижался аккуратнее всех, на мгновение замедлившись перед посадкой. Только соскользнув с него, я поняла причину — весь полет он сжимал когтями тело Торина. Сразу трое — я, хоббит и маг, шагнули к гномьему королю, бездыханно лежащему на большом валуне, с все так же сжатым у руке мечом, теперь уже лежащим поперек живота. Бильбо нерешительно остановился, прикасаясь к неподвижной груди и поднял глаза на Гэндальфа. Ну же, ты ведь волшебник! Но тот лишь посмотрел мрачно и обреченно, слегка покачав головой. Концом посоха он ткнул прямо в солнечное сплетение погибшего короля, и еле неслышно забормотал. Конец посоха слабо засветился и почти сразу погас. Ничего не изменилось. От напряжения и страха казалось, что сам воздух звенит мрачными колокольчиками. — Да вашу мать! — Не выдержала я, и в этот раз мой голос слышали уже все: — да еб вашу мать! Оттолкнув Бильбо, я схватилась за меховой ворот плаща. — Не смей, просто не смей. — Я шептала зло и отчаянно. — У тебя нет права. Даже я выжила, понимаешь? Даже я, блять, выжила! Тебе нельзя умирать, нельзя. Торин! Но он не ответил. Я шмыгнула носом и буквально сползла на землю, саднящими коленями собирая с травы холодную морось. Все зря. Накрыв лицо ладонями, не сдержала эмоций. И взвыла — протяжно, зло, тоскливо. Гномы молчали. Возможно, они ощущали тоже что и я — черное, глубокое, щемящее отчаяние, неверие, жгучее желание откатить время назад, нащупать спасительные ориентиры. Сжаться до крошечного комочка, отвернуться от необратимого. Что эту секунду не стало кого-то зыбко-близкого, не друга и даже не любовника, того, кто, лишь пройдя по касательной, вернул меня в жизнь. Кто смело защищал, не знал страха, шел вперед к своей цели и глупо, несвоевременно умер. В коконе своих чувств, я не сразу услышала шорох плаща и слабый стон. Но осознав, откуда он, вскочила на ноги и, широко распахнув глаза, уставилась на того, кого только что оплакивала. Торин медленно приподнялся. Было видно, что каждое движение причиняет ему боль. Не видела, как проходило его сражение с Азогом, но видимо приложило его крепко. Король под горой оглядел отряд мутными глазами и остановился на хоббите. — Ты… Последующая речь сбила с меня лирический настрой в два счета. И этого мудака я жалела? Вот же… Но внезапно Торин, только что отчитывавший Бильбо самым грубым и злым образом, сделал к нему шаг и заключил в объятья —… я никогда так не ошибался Гномы ликовали. Нет, они не орали, и не пускались в пляс, лишь бережно (в бою досталось всем) похлопывали друг друга по плечам, но я чувствовала их общий вздох облегчения. Все страшное осталось позади. Все личное, все трепетное и откровенное, что проживала я сама, тоже осталось там, за чертой чужой смерти. Я незаметно отошла от отряда. Не хватало сейчас еще обниматься, этого сердечная мышца уже не переживет. Чиркнула зажигалкой и крепко затянулась. Раннее утреннее солнце светило прямо в глаза, и я щурилась от пелены слез.

***

Отчасти пеший поход был легче конного. В конце концов, идти, а не бежать, спасаясь — уже достаточное удовольствие, а уж когда встретился родник — все окончательно воспрянули духом. Но все же после бессонной ночи требовался минимальный отдых, поэтому решено было сделать привал. Да, есть по прежнему было нечего — весь свой скарб гномы оставили в подземельях. Откупились крупой, так сказать. Так что те запасы эльфийских лепешек, что были припасены у меня и у Бильбо, единственных, кто сохранил имущество, оказались как нельзя кстати. Пусть даже из ровных треугольничков лембас стал присыпкой для «наполеона». Мы растянули запасы почти на три дня. Очень тихих, собранных три дня. Просто идти, просто вперед. В отряде почти не болтали. Лишь иногда перебрасывались короткими фразами: «подкинь нож», «есть огниво?», «я первый в дозор». А я ведь никогда и не думала, что происходит с людьми, кому довелось сражаться и одержать победу. Казалось, что с окончанием битв все ликуют и радуются, а не ходят пришибленные. Но в сущности, что я знала? Став одним организмом перед лицом опасности, точно так же единым живым существом наш отряд понемногу восстанавливался. — Хорошо бы сейчас яичницу с беконом, — печально сказал Бильбо за скудным завтраком, облизывая крошки с пальцев. — Или сырный суп с гренками. И медовые пряники с чаем. А еще лучше и то, и другое, и третье. Он тяжело вздохнул. — Алиса? — Ау? — Я отвлеклась от созерцания солнца сквозь листья. Было приятно вот так лежать на траве и просто смотреть в небо, даже голод уступал. — Есть хочется, Может сходим, поищем чего? Малину может найдем. Или если повезет мед лесной. Я прикинула силы. Их было уже мало, но вряд ли небольшая прогулка потребует много энергии, так что я согласилась. Бильбо предупредил, что мы отлучимся — на разведку, как взрослые! — и мы потихоньку побрели в чащу. Очень странно было идти по лесу, где нет тропинок. Нежно свистели и стрекотали невидимые птицы, шуршали листья. Воздух сладко пах летними цветами. Если бы аромат мог насыщать, мы были бы самыми сытыми людьми на свете. Но увы, медовый запах не имел плоти, да и малина нам не повстречалась. Мы отошли не так далеко, и уже повернули обратно, как услышали далекий треск. Конечно, в лесу и без того хватало звуков, но этот треск отличался — он был каким-то плотным, увесистым, будто кто-то очень крупный шебуршал в валежнике. — Замри! — Почти беззвучно шепнул Бильбо и нажал мне на плечо, заставляя пригнуться. Преимущества малого роста — нас полностью спрятал куст, отделявший от источника шума. Вначале над зеленью мелькнул бурый загривок, а потом и весь медведь медленно, опустив голову, прошел в паре метров. Мягко ступая косыми лапами, он двигался необычайно изящно для своих объемов. В конце концов, кроме той кучи старых ветвей, благодаря которым мы так вовремя заметили зверя, он шел почти беззвучно. Не так, чтобы я за жизнь видела много медведей, но все равно мне казалось, что он отличается от собратьев, уж больно крупный и длинноногий. Ровно напротив нас он дернул носом, разворачивая морду в нашу сторону. На мгновение мне показалось что он смотрит мне прямо в глаза. Даже более того — этот взгляд показался мне совершенно по-человечески любопытным. Но почти сразу медведь мелко тряхнул головой, отгоняя мушек, и так же спокойно продолжил свой путь. Вернувшись в лагерь, я поделилась происшествием с Гэндальфом, промолчала, впрочем, о странном взгляде зверя. — Значит, мне не показалось. — Гэндальф тщательно вычищал свою трубку от остатков табака. — Что же, это хорошо. Возможно, нас ждет кров и пища. И много меда. — Кров? Пища? — Недоверчиво переспросил Фили, стоявший рядом. По нему следы прошлых суток читались особенно ясно — светлые волосы были покрыты сажей а борода серьезно обгорела, так что при беглом взгляде его легко было спутать с братом. — Только возможно, — ответил волшебник и убрал трубку, — оборотни непредсказуемы, мой друг. Даже те, с кем хорошо знаком. — Оборотни? — Тут уже подал голос Балин. В его голосе сквозило удивлением и нотками страха. — Да, но так его лучше не называть. Не бойтесь, друзья мои. Можно сказать, что нам повезло — хозяин этих мест знает, что мы здесь и решил нас не трогать. Это добрый знак. В дорогу! В этот раз Торин не возражал командам Гэндальфа. Видимо, ему все же сильно досталось в последней стычке. Оборотень. Бр-р-р. Хотя чему удивляться, когда вообще с гномами путешествуешь. И, кстати, это объясняет, почему медведь показался мне странным. Хорошо, что он нас не заметил.

***

Буквально в получасе от стоянки — и стоило ли делать привал? — мы вышли к... ...Г-хм. Наверное, точнее всего подошло бы слово «усадьба». Высокий частокол из настолько плотно сбитых между собой столбов, что, казалось, нет в мире более неприступной крепости. При этом широкие ворота, украшенные грубыми медвежьими мордами, вырезанными из дерева, были гостеприимно распахнуты. Нерешительно мы зашли внутрь. Торин вместе с Гэндальфом шли первыми, и если маг выглядел расслабленным, то гном наоборот не спускал руку с рукояти меча. Но нападать никто не спешил. Казалось, на мили вокруг нет ни души, не считая кур размером со среднюю собаку, которые чувствовали себя хозяевами двора и лениво клевали что-то с земли. — Ничего не трогать, — строго приказал Гэндальф, направляясь в сторону дома, так же как и частокол, сколоченного из цельного бруса. Сказал строго, но зря: гномы что помоложе успели схватить по яблоку, которыми были полны бочки, стоявшие возле постройки. Яблоки были крупные, словно маленькие дыни, ярко-красные и пахли медом. И как они, такие наливные, успели созреть к августу? На территории усадьбы было просторно и как-то слишком велИко. Будто нормальные предметы увеличили в полтора раза, для съемок фильма о великанах. В курятнике могла бы спокойно жить небольшая семья, а диаметр колодца напоминал неплохой бассейн. Дом с закрытыми ставнями, крыльцо с три ступени — каждая мне по колено. Впрочем, нестандартный формат не помешал Гэндальфу легко подняться и постучать в дверь. Ответа не последовало, и волшебник попробовал открыть ее, но без результата. Хозяина владений нигде не было. Странное это чувство, быть в гостях, где нет хозяев. И не хочется самовольничать, но хочется пить, есть и спать, так что хорошие манеры идут лесом. Последним крохи лембаса были съедены, вода из колодца была сладковатой на вкус, а в воздухе пахло липой и мимозой, пронзительно и сахарно. Я курила четвертую сигарету подряд, сидя на скамейке возле дома и смотрела, как кучерявые редкие облака ползут по предзакатному небу. Ботинки были давно скинуты на траву, и я неспешно поглаживала сбитые пальцы. Странно, конечно, но в этом было даже своеобразное удовольствие. Будто наконец одна из частей моей тревожной души сполна отхватила тех злоключений, которых всегда ждала, и теперь, сытая, замолкла и уснула. — Не против? — Скорее из вежливости, чем ради ответа спросил Торин, садясь рядом. — Нет конечно, — спокойно ответила я и спустила ноги на землю. Неожиданно в его присутствии мне захотелось не выглядеть совсем уж квашней, и я озвучила свои мысли: — Как странно. Я с самого начала знала, что ты король, но поняла это только сейчас. Я искоса глянула на гнома, который, как и я, выглядел в кое-то время безмятежным, и слегка улыбнулась. — Вначале мне показалось что ты эгоистичный индюк, страдающий гипер-контролем. Торин не ответил, только чуть наклонил голову, пряча улыбку в бороде, и я продолжила: — Но потом пересмотрела свои приоритеты. Знаешь, я была слишком зациклена на себе, слишком привыкла к той своей жизни, которую так долго выстраивала под себя. Окружала только подходящими людьми, выбирала места и занятия только по душе, не пуская ничего нового и непроверенного. Узкий круг друзей, еще уже круг интересов, все предсказуемо и налажено. Не поверишь — я даже с галереями никогда на прямую не работала, все отдавала своему директору. Мне казалось, что в этом счастье - быть независимой и жить как хочется, как нравится в своем коконе. Только я ошиблась. Я повертела в руках зажигалку, прокручивая ее колесом между зажатых пальцев. — Только я ошиблась, да. Так увлеклась созданием воображаемых миров, что мой собственный решил меня выкинуть куда подальше. Меня же буквально выгнали с уроков, за то что спала на задней парте. А вот ты — нет. Ты схватил свою судьбу за гриву, ты управляешь ей. За тобой — а вовсе не за наградой — идет целая дюжина, не считая волшебника и хоббита. И ты остаешься верен себе и им. И защищаешь их. И даже меня. Так что спасибо тебе, Торин. За все. Как легко оказалось говорить нелегкую правду. Как спокойно. Сумерки сгущались, становились плотным мягким киселем из меда и темноты. — Признаться, я тоже поначалу был от тебя не в восторге, — негромко ответил гном. Тут уже хмыкнула я, — казалось, что ты никого не видишь и не замечаешь. Эгоистичная девчонка, считающая, что мир ей должен. Ленивая, избалованная интриганка. Я не поставил бы на тебя и серебряной монеты. Ты упорно не хотела давать — только брать. Тепло, очаг, ужин. А потом Фили… На этих словах Торин еле ощутимо вздрогнул. Если он хоть на процент боялся тогда за молодого гнома, как я когда-то за свою мать, то можно только удивляться его выдержке. — И тролли. Или они были раньше? Неважно. Эти твои игры, шутки — нечасто бывает, чтобы в походе кто-то ведет себя точно легкомысленная пичуга. Но должен признать, это в этом что-то было, да. Я только заметила, что уже полминуты не дышу. Это что у нас тут такое, неужели меня хвалят? Да еще кто! Самый холодный айсберг в этом океане! — Да… — протянул Торин, продолжая, и вступая на совсем уж неловкую территорию, — оказалось, что когда столько скитаешься, привыкаешь жить с оглядкой, всегда в обороне, это ценно, что кто-то может просто развеселить: рассказать свои истории про далекие земли, спеть песню… я это понял только потом, в Ривенделле, когда… Здесь уже общее смущение достигло своей кульминации, и мы синхронно потянулись за куревом. — Это называется секс, — стараясь звучать небрежно сказала я. Получилось придурошно — дым пошел не тем горлом и вместо интонации «ой да что такого» получился сиплый писк: — и мы как взрослые адекватные свободные люди можем об этом больше никогда и ни за что не говорить. — Секс? — переспросил Торин. Вот с его голосом табак ничего дурного не сделал. Мне даже показалось что он звучит еще мягче и глубже. — Се-е-екс, — еще раз повторил незнакомое слово, будто пробуя на вкус чужой язык. — Да. У нас был секс, — святые небеса, пожалуйста, ударьте молнией и испепелите меня. Уровень абсурдности диалога достиг немыслимых пределов, так что мне даже неприятно (ой ли?) закрутило под ребрами. — Звучит так, будто это был кто-то третий, — отметил Торин, и чуть наклонившись в мою сторону, пояснил: — мы были вдвоем, но кто-то еще у нас был. Как-то глупо звучит, не находишь? Я покосилась на гнома. И сразу заметила хитрый блеск в глазах. Ах ты паршивец! И это его-то я обвиняла в отсутствии эмпатии? Заметил мое смятение и решил пробить по тонкому? Это не Фили и Кили, которых я могла сама играючи смущать, попивая эльфийские вина. Этот вот — кремень, ага — сам оказывается провокатор. Вот и поговорили называется. — Нахожу, — я выключила режим откровений, вернувшись к привычной деловой манере, — но если честно, не могу подобрать аналога. Трахаться звучит грубо, — я нарочито громко произнесла «трахаться», даже слегка дернула плечом, стряхиваю морок непонятной интимности: — но и до занятий любовью мы вряд ли дотянули. Но было хорошо. Я вздернула кисть с оттопыренным большим пальцем. Лучше паясничать, чем дать нарасти неясному напряжению между нами. Достаточно того, что это был самый длинный наш диалог. Кривляния не впечатлили. Видимо, казавшиеся такими неотесанными гномы были не чужды лирике. И если уж находило романтичное настроение, их было не сбить с курса, потому что Торин продолжил: — Было волшебно. — Он не смущал и не давал оценку, лишь констатировал факт: — признаться, я был удивлен. Откуда в таком хрупком и слабом теле столько жизни, столько борьбы и страсти?.. Как легко говорить, что придет в голову и как сложно слушать. — И там, на холме, когда ты звала меня, я чувствовал тот же огонь и желание жизни. О-па. А может опять поговорим про секс, а? А то обсуждать - и уж тем более объяснять — свою истерику просто не хватит душевных сил. Меня спас Кили. — Алиса, вот ты! Мое почтение, дядюшка, — в почти полной темноте я даже не заметила, откуда он появился, лишь резко отпрыгнула от Торина, с которым сидела уже впритык, — пойдем что покажу. Я подхватила обувь и резво посеменила за молодым гномом. За домом, чуть в отдалении, были конные стойла на дюжину мест, но без жильцов. Впритык к ним невысокий сарай, где хранилось сено, причем запасы поражали размахом. Как я это поняла? А потому что на лужайке теперь красовались небольшие стога. — Это что? — Не сразу поняла я. — Ночлег! — С этими словами Кили закинул меня на ближайший стог, прыгнул рядом, и блаженно растянулся на импровизированном ложе. — Какой кошмар! — Восторженно охнула я. Даже самая колючая на свете солома была гораздо приятнее твердой земли и сладко пахла. — Ничего, потерпишь, — Кили достал из карманов два яблока, одно протянул мне, а сам надкусил свое. Я перекатилась ближе к гному и уложила макушку в выемку его подмышки. Не припомню, чтобы за прошедшие сутки у кого-то была возможность хотя бы ополоснуться, поэтому я удивилась тонкому и приятному запаху. Словно нагретая галька — соль, солнце, камень. Я потянула воздух носом и, не подумав, спросила: — А почему ты так пахнешь? — Как «так»? — Кили не понял вопроса. Я перекатилась на живот и надкусила свое яблоко. — Приятно, — нежный кислый сок слегка обжигал потрескавшиеся губы, — не потом и кислятиной, а так, знаешь — я невнятно повела пальцами, ища верное слово, — чистотой и природой. Я вот например сейчас конкретно воняю, — я скривилась, — и душу бы продала за теплую ванну. — Да ладно тебе, не так уж и чудовищно. Ничего, — он запустил огрызок куда-то в кусты, — скоро дойдем до Озерного города. Будет тебе и ванна, и чистая одежда, и добротный эль. Сможешь там остаться. — Остаться? — переспросил я, — зачем? — А зачем тебе идти дальше? — Резонно возразил Кили, — Там твой народ, люди. Найдешь себе дело по душе. Может станешь художником у тамошнего бургомистра. А может встретишь кого-то по душе, замуж выйдешь, деток нарожаешь… — А меня спросить не хочешь? — Я искренне возмутилась, и только сейчас заметила ехидную улыбку парня. — Да ну тебя в троллью задницу. Уж поверь, замуж я точно не планирую. Душу за ванну легко, а вот свободу за семью — увольте. — Даже не сомневался, — Кили спрыгнул со стога и отряхнул штаны от сена, — такие птички не должны в клетках сидеть, — с легкой грустью добавил он. Когда Кили ушел, закутавшись в эльфийский плащ, точно в кокон, я довольно быстро уснула, давая ночному теплому ветру смести с себя все лишнее — пыль подземелий, усталость, тяжелые мысли и страхи о будущем. Сквозь дрему я ощутила, как кто-то огладил мои волосы, но, конечно, это был ветер.