И создал бог женщину

По вечерам Орочимару-сама подхалтуривал в лазарете на полставки «черным хирургом». Понятие включало в себя отсутствие у Змеиного саннина ирьенинской лицензии, сугубо новаторские методы лечения и вопиющую антисанитарию прозекторской, где он и практиковал. В пациентах, однако, дефицита не наблюдалось. Те, кого Орочимару-сама зашил-вправил-откачал, не жаловались, а те, кто пополнил «личное кладбище» хирурга-экспериментатора — не жаловались и подавно. Еще на четверть ставки он работал за повивальную бабку, специализирующуюся на подпольных абортах. В каждой деревне есть такая, обыкновенно — псориатичная и подслеповатая от трахомы старая карга, которая однажды, потроша кролика женского полу, постигла, где у млекопитающих находится матка. В отличие от классической повитухи Орочимару-сама знал человеческую анатомию лучше, чем иной сержант — автомат Калашникова, то есть умел человека не только разобрать, но и собрать обратно, как было. Пациентки Орочимару-саму очень любили — за мастерство, культурные манеры и умение держать длинный язык за зубами. Аборты в селении шиноби не воспрещались, однако и не приветствовались, а Хокаге всякий раз очень огорчался, узнав, что его разлюбезная Коноха не получила на свет очередного головореза с мутациями. Сам Орочимару пациентов своих воспринимал скорее как ходячие-лежачие-скончавшиеся банки халявной крови, органов, стволовых клеток и прочих полезных вещей. Но ради торжества науки и пропитания ради — терпел эти три четверти ставки в прозекторской. Как ни парадоксально, но доходы элитного шиноби всегда скромны. Если в селение ежедневно поступают заказы для генинов и чунинов из разряда «поле не пахано, кони не валяны, куры не доены», то для шиноби S-класса работенка находится раз в полгода, да и то — все норовят дзенины перехватить. То есть Орочимару-сама, конечно, мог за нефиг делать выйти один в поле голый (фигура речи, но можно обсудить в отдельной строке контракта) и разогнать вражескую армию по гробам (гробы обеспечивает заказчик), но случалось такое веселье редко и нерегулярно. А кушать-то хотелось каждый день! Как раз перед своим вечерним бдением в лазарете Орочимару-сама прогуливался по главной улице Конохи, невзирая на проливной дождь, переходящий в затяжной снег. В сандалиях на босу ногу. Без шапки. Маршрут его променада представлял собой концентрические круги, постепенно сужающиеся в направлении «Ичираку Рамена». Раменщик долго и тоскливо наблюдал за замерзающим саннином из-за занавески, прикидывая, что будет полезнее для кармы: уморить злостного должника голодом или накормить голодного в долг. Подбросил монетку. Бог Хотей велел уморить постоянного клиента голодной смертью, но дядюшка Ичираку все же верил в Волю Огня, поэтому в который раз проявил милосердие. — Э-ге-гей, Орочимару-сама! Вечер добрый! — воскликнул он, стараясь перекричать атмосферные помехи, состоящие из крупных капель и мелких снежинок о жестяной навес лапшичной. Бродячий Змеиный саннин в этом разгуле стихий напоминал Юки-онну, вот только слегка небритую и с голодными глазами. — Заходите покушать, что же вы там все мокнете? У меня как раз рамен на молоке поспел, горяченький, аль денте! — А? Это вы меня зовете, Ичираку-сан? — театрально обернулся Орочимару и артистично качнул длинными ресницами. Расплывшаяся тушь, протекающая по его лицу черными водопадами от скул до подбородка, добавляла образу небритой Юки-онны небывалого драматизму. — Но к чему это? Я, право же, вовсе и не голоден, я сегодня даже ужинать не собирался! У меня разгрузочные дни… Тут особо лютый порыв ветра дал самозваной Юки-онне в ухо, взметнув заледеневшие волосы снопом звенящих сенбонов, и чуть не сбив с ног. — …Вторую неделю, — закончил Орочимару присвистывающим шепотом и громко шмыгнул носом. — Батюшки, Орочимару-сама, голубчик, да разве ж так можно?! — не выдержал потомственный кормилец деревни шиноби. — Вторую неделю без ужина! Да так же все кишки к спине прилипнут и на позвоночник намотаются! А ну-ка, живенько за стол, сейчас рамену навернете, да отогреетесь, да где же это видано — чтобы у меня клиенты окоченевшие падали у крыльца (хана всему мерчандайзингу!)… Сидя в теплой до одурения раменной над чисто вылизанной двухлитровой миской и сыто щурясь на огонь в очаге, Змеиный саннин неспешно размышлял о том, что красота — страшная сила. Вот вышел бы из дому ненакрашенным — и фиг бы его Ичираку-сан вообще разглядел в дождевом сумраке. А так — идет по злой непогоде точеная фигура в летнем кимоно, сандалии на босу ногу, тушь водопадом. Того и гляди — помрет некормленой… А будь на месте Орочимару-самы скажем Цунаде-химе, так ей бы, наверное, еще и печенья-тайяки на дорожку дали. За пазуху, хе-хе!.. Знаем-знаем… — Итого, Орочимару-сама, с вас уже триста двадцать рё! Змеиный саннин непроизвольно вздрогнул, выдернутый из таинственных лабиринтов своих мыслей, автоматически потянулся за пазуху, ища кошелек. Долго там шарил, наконец поднял на раменщика золотистые глаза в остатках подводки и прошептал с придыханием: — А вы мне запишите в долг, а? Я завтра отдам. Дядюшка Ичираку плавно и мечтательно достал из кармана фартука записную книжку и с покладистой улыбкой, диктуя себе под нос, приписал к внушительному кредиту Орочимару-самы еще циферок. Что и говорить, красота — страшная сила. А уж подкрепленная толикой гендзюзу — так и вовсе непобедимая. Живот грела лапша на молоке, голову — одна занятная идея. Змеиный саннин решительно вышел из «Ичираку Рамена» и бодро зашлепал по лужам в направлении лазарета, окутав ноги чакрой.