Благословенные Таном

Я больше не буду убегать никуда. Утопии нет нигде. Ким Хён Док

406 г. Р.Э., Святой город Тан       Фаах Чие всегда любила оперу. Волшебство, творимое сильными голосами певцов, создавало для нее совершенно особый прекрасный мир, позволяя ненадолго забыть о том мире, что окружал ее в реальности. Впрочем, когда-то давно, еще для Шаах Чие, мир представлялся весьма теплым и солнечным местом, жить в котором было легко и приятно. Если в ее жизни и возникали какие-то сложности, то они удивительно быстро разрешались, стоило только захотеть по-настоящему. Все-таки в том, чтобы быть единственной и любимой дочерью, есть своя прелесть, особенно если ты дочь лорда Шаах. И Чие думала, что так будет всегда: легко, ярко и радостно. Она помнила, как удивилась, когда мать сказала, что замужество не принесет ей счастья, допытывалась, что да как, но так и не добилась больше ни единого слова. Мать только хмурилась, глядя рассеянным взглядом куда-то вдаль, будто видела нечто, не видимое более никому.       А потом в ее жизнь северным ветром ворвался Фаах Аю Саммест, ослепил холодным блеском, заворожил, и она сама не заметила, как вошла в его дом. Вот только северная сказка закончилась, так и не успев начаться. Гостеприимным дом Фаах мог показаться только снаружи, изнутри же им правило равнодушие. Здесь никто не собирался вечером у камина в гостиной, чтобы поговорить о чем-нибудь или послушать певцов, не было больших семейных обедов — каждый словно существовал в своем собственном, обособленном ото всех мирке и ничуть этим не тяготился: свекровь посвящала все свое время саду и розам, старший лорд Фаах и вовсе практически не покидал свой кабинет, предпочитая общество старинных рукописей, а не живых людей, его сын же ухитрялся растворяться в коридорах поместья так, что найти его получалось, только если он сам этого хотел, а такое желание возникало у Фаах Аю Самместа чрезвычайно редко. Привыкшей к всеобщему теплу и вниманию Чие казалось, что она будто праздничная игрушка, о которой забыли, стоило торжеству закончиться.       Она была счастлива, когда, не прожив в поместье и нескольких месяцев, ее супруг засобирался в столицу. Святой город Тан, где прошло ее детство, Чие любила безмерно. Она думала, что здесь все изменится. Все будет иначе, и стылый холод останется там, где ему самое место. Но, как оказалось, свой север Фаах везде возили с собой вместе с терпким запахом полыни и гулкой тишиной вечеров. Чие искала, изо всех сил пыталась пробить стену равнодушной холодности и безукоризненной вежливости, но казалась сама себе мухой, застрявшей между двух оконных стекол — сколько ни бейся, солнце оставалось таким же недосягаемым. Ей потребовалось два года для того, чтобы если не смириться окончательно, то хотя бы научиться гордиться тем, что является частью Фаах, научиться этому холодному взгляду свысока, которым они смотрели на мир. В конце концов, это не Чие удостоилась особенного равнодушного невнимания, это весь мир оказался недостоин того, чтобы Фаах смотрели на него слишком уж пристально.       Но иногда Фаах Чие думала, что все может быть совсем по-другому. Редкие, почти незаметные на первый взгляд мгновения, но она смотрела слишком внимательно, чтобы не уловить, как холода становится самую чуточку меньше, а в светло-серых глазах появляется живой огонек. Фаах Аю любил оперу не меньше ее самой. И в эти редкие моменты Чие казалось, что существует хотя бы что-то, что они могут разделить на двоих, что-то общее, на чем можно построить тонкий и хрупкий мост, сделать что-то, чтобы это равнодушное «мы чужие люди» перестало являться истиной. Для этого она готова была даже слушать весь тот град язвительных замечаний, которым он награждал любую пьесу и актерский состав, находя изъяны совершенно во всем. Мир не был таким идеальным, каким Фаах Аю Саммест хотел его видеть. В такие моменты Чие думала о том, что она тоже оказалась недостаточно идеальной для его мира, но она хотя бы старалась.       Голос актрисы звучал, звенел и вымывал из головы все лишние мысли. Белой нитью по черному снегу, наших жизней сплетая напев, я вернусь за тобою с победой… Незамысловатые слова старой истории, которую в разных вариациях упорно ставили чуть ли не каждый сезон, отдавались в душе тоскливой надеждой и мечтой о чем-то, что никогда не могло ее коснуться. Занавес опускался. Чие отвела глаза и сморгнула слезы, а потом повернулась к мужу, желая и одновременно боясь выслушать все, что ему захочется сказать об этой пьесе. Разрушить волшебство.       Фаах Аю в сторону Чие не смотрел: чуть наклонив голову набок, он слушал сидящего от него по левую руку Фалве Ию Иллиава. Мир Фаах Чие пошатнулся дважды: в первый момент, когда она поняла, что слушает Саммест весьма восторженное мнение по поводу постановки и не пытается его как-то оспорить, и второй раз, когда Чие заметила его улыбку. О, она множество раз видела, как Фаах Аю вежливо и холодно улыбается одними губами или кривит их в презрительной усмешке, выражая свое мнение относительно окружающего, но никогда не видела, чтобы он улыбался по-настоящему. Тепло и ясно, так, что ранние морщинки не казались горькими складочками не самой легкой жизни, а лед в глазах таял, будто согретый весенним солнцем. Фаах Чие стиснула пальцами подлокотники кресла, ясно понимая, что такая улыбка ей не достанется никогда.       — И Аю, если ты сейчас скажешь какую-нибудь гадость, я обижусь, — голос доносился до Чие будто сквозь толщу воды.       — Хорошо, все гадости только после того, как ты будешь в состоянии критично воспринимать информацию, — в ответ вместо отповеди раздался лишь тихий смех. Будто одной улыбки для нее было недостаточно.       В эту секунду Фаах Чие всей душой возненавидела человека, который будто походя разрушил ее маленький, уже выстроенный мир, показавшего, что это не мир, это она оказалась недостойна того, чтобы ей хотя бы улыбнулись.