Благословенные Таном

И отметил их Тан для службы себе, И одарил прикосновением своим, Дав имя — Благословенные. Завет Тана, Песнь Сотворящая

      395 г. Р.Э., северная семинария Тан       — Мне кажется, вы преувеличиваете, — старший иерарх Эллиан, ректор Северной семинарии Тан, строго посмотрел поверх сложенных домиком пальцев на Таеше Саю, иерарха, бывшего его заместителем по дисциплине.       — Уверен, если вы сочтете возможным проверить, то убедитесь в справедливости моих слов. Или к Фаах у нас особое отношение?       — Ни в коей мере, — ректор покачал головой и поднялся с кресла, — пойдемте, если уж вы так убеждены…       Таеше Саю Эллиану откровенно не нравился, так, как потомственному уроженцу вассалитета Фаах может не нравиться только льяттец, впрочем, тот отвечал ему лично и северу вообще полной и безусловной взаимностью. Но дисциплинариев назначала Канцелярия, и личные предпочтения тут ровным счетом ничего не значили. А излишние принципиальность и въедливость, с точки зрения Эллиана, исключительно положительно сказывались на воспитании будущих иерархов, развивая в них воистину удивительные таланты в деле сокрытия собственных шалостей. В конце концов, разве можно предположить, что молодые люди в самом шебутном и пылком возрасте, запертые в четырех стенах, будут вести себя, как Духовные Сестры во время молитвы? Но Таеше Саю и впрямь, кажется, задался целью привести семинарию в соответствие с ее же собственным весьма строгим Уставом. Пожалуй, Эллиану было даже интересно, насколько хватит его энтузиазма при том, что никто из преподавателей и иерархов помогать ему в этом деле не торопился. Об этом ясно говорил тот факт, что Таеше Саю до сих пор пребывал в полном неведении относительно того, как именно на территорию семинарии попадают недозволенные Уставом элементы и периодически покидают ученики, направляясь в еще более недозволенные Уставом места. Просветить его относительно расположения ложных сегментов в заборе, известных каждому семинаристу в возрасте старше пятнадцати лет и всем преподавателям (которые указанными семинаристами в разное время являлись), никто не удосужился.       Но все-таки к отдельным ученикам семинарии Таеше Саю проявлял слишком много воспитательного энтузиазма. Самолюбивый, требующий почтения к своей персоне и нетерпимый к чужому мнению, иерарх еще готов был спустить некоторую вольность представителям старых семей, но терпеть ее от кого-то еще не собирался. Разглядев сие качество в подчиненном буквально с пары первых занятий по Завету у младших курсов, Эллиан с определенной долей любопытства ждал уроков старших и неминуемого взрыва. В конце концов, когда такой человек, как Таеше Саю, имеет несчастье учить такого человека, как Фалве Ию, это не может пройти гладко. Последний был счастливым обладателем редкого сочетания живого ума, отличной слуховой памяти, болезненного чувства справедливости и маниакального желания докопаться до истины в любом вопросе. Сии, несомненно, положительные качества прекрасно дополнялись полным отсутствием любых намеков на тактичность и чувство субординации. Эллиан искренне считал личным достижением то, что за прошедшее время приучил это создание говорить «вы» и обращаться к преподавателям «господин иерарх», причем о последнем в пылу спора Фалве Ию забывал регулярно. Поэтому ректор ничуть не удивился тому, что буквально через полчаса после начала занятий Таеше Саю появился у него на пороге с багровым лицом и бешеными глазами. И искренне и глубоко обиделся на то, что Эллиан отказался немедленно исключать одного семинариста и даже не нашел повода для наказания.       С этого момента можно было вести отсчет негласной войны между Таеше Саю и Фалве Ию. Последний о ведущихся против него боевых действиях ухитрялся не подозревать, что, с точки зрения Эллиана, придавало происходящему особую изюминку. Но все же изрядно утомляло: от количества жалоб на одного конкретного семинариста пухла голова. Особенно пикантной ректору показалась сентенция о якобы отрицательном влиянии Фалве Ию на наследника Фаах.       Эллиан успешно обучал вот уже третье поколение данного семейства и мог с абсолютной уверенностью заявить, что влиять на Фаах, особенно отрицательно, решительно невозможно. Довольно строгое домашнее воспитание традиционно выливалось в стремление воспользоваться только что предоставленной свободой во всех возможных формах, напрочь теряя чувство меры. А уж если добавить к этому святую убежденность в собственной непогрешимости и способности просчитать все наперед, то получившуюся гремучую смесь испортить еще сильнее было просто невозможно. Единственным Фаах на памяти Эллиана, попадающим под определение «благонравный юноша», коему должны были соответствовать воспитанники семинарии, являлся Фаах Ою — нынешний лорд Фаах. Впрочем, на фоне его старшего брата заработать сие звание было очень несложно: достаточно не пытаться превратить семинарию попеременно в бордель и игровой притон. Причем с последствиями последних превращений бороться приходилось до сих пор.       Фаах Аю до масштабов своего тезки не доставал совершенно (ну что такое четыре запрещенные дуэли в год против восемнадцати не менее запрещенных за три месяца?), и Эллиан в этом видел исключительно положительное влияние как раз Фалве Ию, способного на совершенно невозможную с точки зрения любого северянина вещь — заставить Фаах вовремя остановиться.       Поэтому, следуя к жилому крылу за Таеше Саю, Эллиан совершенно не сомневался в факте проноски на территорию семинарии запрещенного алкоголя, но пребывал в уверенности, что инициатора сего деяния Таеше Саю определил неверно. Впрочем, если факт действительно подтвердится, это уже не будет иметь значения — Устав на этот счет однозначен.       Когда после короткого стука они распахнули дверь и вошли, глазам Эллиана предстала самая благонравная картина из всех возможных: Фалве Ию вдумчиво читал Завет, который являлся обязательной книгой во всех комнатах и постоянно попадался первым под руку. Ректор присмотрелся и одобрительно кивнул, заметив, что раскрыта книга хотя бы не вверх ногами. Фаах Аю стоял у стены, демонстративно скрестив руки на груди, и рассматривал вошедших с таким видом, будто видел перед собой пару нищих, пришедших просить милостыню к нему во двор. Таеше Саю невольно отступил назад, но тут же раздраженно передернул плечами и шагнул вперед, сразу оказавшись на середине небольшого помещения.       Многоопытным глазом Эллиан приметил какую-то неправильность в положении рук Фаах Аю, слишком напряженную спину Фалве Ию и улыбнулся, откровенно наслаждаясь тем, как льяттец под тремя тяжелыми взглядами мечется по комнате.       — Чем обязаны? — Фаах Аю мягко отступил в сторону, освобождая Таеше Саю доступ к окну. Подоконник, несмотря на задернутые шторы, оказался пуст. Впрочем, Эллиан иного и не ожидал.       — Внеплановая проверка, — меланхолично пояснил он, — по поступившей информации, — в конце концов, доносительство в стенах семинарии не поощрялось еще с того времени, когда сам ректор был семинаристом. В том же, что Фаах сможет разобраться с тем, кто их сдал, самостоятельно, Эллиан не сомневался. И заранее этому человеку не завидовал.       Таеше Саю между тем последовательно проверил кровати, шкаф и сунул нос в тумбочку и под стол. Судя по разочарованному выражению лица, результатов его поиски не принесли. Эллиану уже самому стало любопытно, все-таки времени на то, чтобы как следует спрятать относительно объемный предмет, у молодых людей было немного. В том же, что здесь есть, что искать, он не сомневался — все-таки Ию еще стоило поучиться у своего друга держать лицо. Впрочем, перехватив взгляд, которым Фаах Аю смотрел на сбитое на кровати покрывало, Эллиан решил, что беспокойство Фалве Ию могло иметь и совершенно другую причину.       — Убедились? — представление следовало заканчивать, пока Таеше Саю не растерял последние остатки своего и без того не слишком большого авторитета.       — Да, — иерарх отрывисто кивнул и вылетел за дверь так, будто за ним гнались. Эллиан на мгновение задержался:       — Хоть тень запаха, и коридор в обслуживающем крыле — полностью ваш, — сообщил он и отчетливо хмыкнул, любуясь тем, как Фалве Ию заливается краской по самые уши. Фаах Аю еще хватило наглости изобразить на лице святое недоумение. Но свой ответ Эллиан уже знал.

***

      — Чуть не попались, — тихо заметил Ию, наблюдая за тем, как в руках Аю появляется предмет активных поисков Таеше Саю. Неудивительно, что оные оказались совершенно безуспешны — нужно обладать весьма извращенным воображением, чтобы предположить, что кто-то может попросту держать контрабандную бутылку вина в руках, и требовалось быть Фаах, чтобы использовать святой Покров настолько неординарным образом. Впрочем, шансов на успех в поисках не было даже у ректора Эллиана — для этого нужно хотя бы предполагать, что Аю на такой фокус способен.       — Так не попались же, — Аю поставил бутылку на пол, встряхивая затекшей кистью, и уселся рядом с ней. Ию привычно уселся рядом и повертел в руках их добычу, отстраненно размышляя о том, насколько бы еще хватило Аю, если бы ректор так своевременно не увел чрезмерно дотошного заместителя.       — Я думал, он уже на личном досмотре настаивать будет.       — Пусть бы попробовал, — Аю аж передернулся, видимо, представив. Ию кивнул, соглашаясь с тем, что такого безобразия допустить никак нельзя было, пусть даже это, скорее всего, оказалось бы последним, что он сделал в семинарии. Но ректор всегда отличался превосходным чувством момента.       — Ты не находишь, что использовать Святой Покров таким образом кощунственно? — Ию сомневался, что его слова пробудят в Аю хотя бы подобие совести, но не мог не высказаться. Эта тема точно была лучше размышлений о том, каким чудом Таеше Саю еще никто не устроил несчастного случая на лестнице.       — Нет. Если бы Тан был против — разве он позволил бы нам сохранить сей чудный напиток? — Аю, казалось, уже совершенно пришел в себя, потому как шустро полез за кружками.       — Так хочется опять мыть коридоры? — Ию подцепил ножом упрямую пробку и осторожно выдернул ее, передавая бутылку Аю.       — Для этого еще надо попасться.