Благословенные Таном

      388 г. Р.Э., провинция Фа       — … и сказано было: взгляните на мир и услышьте, как я зову его». Послушались Сотворенные, и открылось им сущее во всей полноте своей. Лишь собственного имени не услышали они. «Кто мы?» — вопросили Сотворенные и услышали: «Лишь вам ведомо».       Мерный голос младшего иерарха Тарве Лаю доносился будто издалека. Фалве вслушивался в него, и ему казалось, что он медленно плывет в каком-то тягучем горячем мареве. Глаза его закрывались, голос все отдалялся и отдалялся.       — Не спать! — резкий окрик, сопровождаемый ударом длинной линейки по затылку, заставил Фалве открыть глаза и встряхнуться. — Вот же ниспослал Тан злосчастье скудоумное! — привычно завелся иерарх, разом проходясь и по дурной привычке спать на уроках, и по полному отсутствию тяги к знаниям сего «нерадивого отрока». И все бы ничего, только ругался Тарве Лаю не менее занудно, чем читал Завет, а потому Фалве и сам не заметил, как глаза его опять закрылись.       — Вон! — обретший неожиданно высокие ноты голос Тарве Лаю ударил по ушам, Фалве открыл глаза и отшатнулся: красное от гнева лицо младшего иерарха отнюдь не напоминало благообразные лица, изображаемые на гравюрах, и скорее подошло бы какому-нибудь замшелому еретику.       — А? — Фалве недоуменно хлопнул глазами, все еще пытаясь осознать происходящее.       — Вон отсюда! — Тарве Лаю сопроводил свои слова звонким щелчком линейки по столу, и Фалве сам не понял, как вымелся из небольшого домика, в котором проходили занятия.       Он мрачно посмотрел на захлопнувшуюся дверь и от души пнул косяк. Весеннее солнце припекало так, будто наступила уже середина лета, и совершенно не настраивало на скучное сидение за партой. Но все же Фалве предпочел бы вернуться в класс: Тарве Лаю обязательно пожалуется отцу, и ему непременно влетит. Фалве тихо вздохнул и потер ухо, которое заныло, будто предчувствуя грозящую выволочку. Он не виноват, что у Тарве Лаю такой занудный голос. Или что он способен даже самую интересную историю превратить в скукоту, под которую и сам Тан уснул бы. Когда что-то рассказывал Фаах, у Фалве сна ни в одном глазу не было. Он тоскливо посмотрел в сторону особняка, чья крыша виднелась из-за деревьев, и снова вздохнул: выловить сейчас Фааха было никак нельзя, тот страдал на своих бесконечных занятиях, которых на один день приходилось больше, чем нормальному человеку положено за неделю. А ведь он когда-то еще завидовал. Как и все городские мальчишки, Фалве был убежден, что жители особняка за своей оградой ленятся целый день напропалую, но теперь фразы приятелей вроде «вот бы мне быть лордом» вызывали у него исключительно смех. Уж он-то лордом точно быть не хотел. И если против фехтования или верховой езды Фалве не возражал, то бесконечные уроки этикета, или танцев, или — о Тан! — каллиграфии повергали его в настоящий ужас. Но все-таки вряд ли Фааха хоть кто-то из учителей осмеливался назвать идиотом или бить линейкой по пальцам. Фалве еще раз уныло пнул дверь и побрел вниз по улице: день откровенно не задался.       Как утро встретишь, так и день проведешь. Смысл старинной пословицы Фалве осознавал, бестолково таращась в темноту вечернего сада. Начавшийся с перебранки с младшим иерархом день закончился скандалом с отцом, и Фалве вдоволь наслушался причитаний о том, какой у него ветер в голове и как он позорит семью почтенного Фалве Раю своим непотребным поведением. Фалве дергался на каждое резкое слово, сопровождаемое тихими всхлипами матери, и чувствовал, как в груди поднимается что-то горячее и резкое, такое, что еще немного и не удержать даже кончиками пальцев. Он смутно помнил, как медленно, будто все конечности стали деревянными, повернулся, вышел на улицу, а потом бежал так, словно за ним гналась целая свора собак, долго, пока вечерний холод прогнал такой пугающий его до судорог жар. Возвращаться назад не хотелось. Вечерний город же с каждым часом выглядел все более незнакомым и вызывал неясную тревогу, и Фалве сам не понял, как оказался возле знакомой ограды. Вот только на той стороне его точно никто не ждал. Но все-таки сад выглядел… более подходящим для ночевки, чем городские подворотни.       Фалве поудобнее свернулся на резной скамье и попытался задремать, но вместо сна в голову лезли сплошь дурные мысли, перебиваемые смутными воспоминаниями обо всех ночных тварях, которые только водились в рассказываемых вечерами страшилках. Фалве слепо таращился в темноту, пытаясь различить там хотя бы смутные очертания знакомых деревьев, и вслушивался в окружающие звуки, которые с каждым мгновением казались ему все более пугающими, поэтому, когда в поле его зрения оказалась белесая фигура, он не заорал только потому, что отнялся голос: вместо вопля из горла вырвался только придушенный хрип. Он взмахнул рукой, пытаясь хоть как-то защититься, и вжался в спинку скамьи.       — Ну и что ты тут делаешь? — чуть раздраженный и такой знакомый голос Фааха в этот момент показался ему лучшей музыкой на свете. Впрочем, Фалве тут же насторожился и сощурился, пытаясь тщательнее рассмотреть того: все же явление наследника Фаах в таком месте и в такой час показалось очень подозрительным событием.       — Ночую, — Фалве все еще не избавился от своих неясных сомнений, — а вот ты что здесь делаешь?       — Вообще-то это мой сад, — напомнил Фаах с таким ехидством в голосе, что всякие сомнения в его личности увяли на корню. — Мне… показалось, что… В общем, я должен был прийти сюда и все. Теперь вижу зачем.       — О, — протянул Фалве, во все глаза уставившись на друга. Старая Тае не раз говорила, что все Фаах что-нибудь да видят, правда, обычно добавляла к этому что-то вроде «только не всем это приносит счастье», но для него это казалось чем-то очень далеким. А Фаах был вот он, рядом. Если не врал конечно.       — Пойдем, здесь холодно, — Фаах зябко повел плечами, — замерзнешь ведь.       — Не пойду, — Фалве мотнул головой. То, что на улице совсем не летняя погода, он чувствовал очень отчетливо, но все же опасался закончить и без того отвратительный день еще хуже, чем начал. — Не хочу еще с тобой поругаться.       — Почему ты должен со мной ругаться? — Фаах сунул руки в рукава и вообще выглядел еще более замерзшим, чем Фалве себя чувствовал.       — Я сегодня со всеми ругаюсь. Ну знаешь, как утро встретишь...       — Твое сегодня уже закончилось, — Фаах пренебрежительно фыркнул, — а встречать новое на холоде...       Фалве кивнул и поднялся со скамьи, раз сегодня было уже другое, то согласен идти куда угодно, лишь бы в тепло. А еще был очень благодарен Фааху за то, что тот не стал ни о чем его спрашивать. Или хотя бы решил отложить расспросы до более удобного места.       Стоило им ступить на аллею, как вокруг сомкнулась совсем уж непроглядная темнота. Фалве сделал шаг, другой, запнулся о какой-то булыжник и налетел на идущего впереди Фааха, который вышагивал с таким видом, будто вокруг белый день.       — Осторожнее! Не видишь, куда идешь что ли? — мгновенно взвился тот.       — А ты как будто видишь! Тут темно как… как я не знаю где! — Фалве, которого уже изрядно потряхивало от холода, с трудом подавил рвущееся с языка ругательство. Матушка всегда была чрезвычайно щедра на подзатыльники, когда кто-то из сыновей осмеливался позволить себе лишнего в ее присутствии, и всегда приговаривала, что при дамах надо за языком следить. Фаах, конечно, на даму не походил ни чуточки, но «следить за языком» в его присутствии получалось как-то само собой.       — Вижу, — Фаах как-то неопределенно хмыкнул и выкинул такую штуку, что Фалве опять усомнился в реальности его существования: протянул руку, цепко схватил за локоть и потащил за собой. И это недотрога-Фаах, державший всех на почтительном расстоянии от себя с талантом кошки, спасающейся от излишне ретивой малышни!       Особняк вынырнул из темноты как-то неожиданно — света в окнах не было, но спутать эту громаду с чем-то еще никак нельзя. Фаах к высоким дверям не пошел, а стал забирать куда-то левее.       — Мы что, прямо туда пойдем? — Фалве вдруг почувствовал себя на редкость неуютно.       — К тебе домой, уж прости, не провожу, — выражения лица Фааха в темноте видно не было, но Фалве печенкой почувствовал уничижительный взгляд.       — А если кто-нибудь…       — Никто. Все, пойдем. Вон там окно открыто.       «Мне никто никогда не поверит», — с каким-то благоговейным ужасом думал Фалве, переваливаясь животом через высокий подоконник, а потом на цыпочках следуя за Фаахом. Тот передвигался с такой непринужденностью, будто шел по главной улице в городе, но при этом ухитрялся не издавать никаких лишних звуков. Они поднялись по высокой лестнице, при этом Фалве украдкой посматривал по сторонам и откровенно ежился: пролеты украшали высокие портреты, и с каждого на них смотрели беловолосые лорды с высокомерными лицами. Достаточно, чтобы почувствовать себя маленьким и на редкость неуместным. За лестницей последовали какие-то комнаты, снова двери и комнаты, пока Фалве не стало казаться, что они блуждают целую вечность.       — Все, — Фаах закрыл тяжелую дверь и оперся на нее спиной, — нагулялись. Можно и поспать немного. Но я бы порекомендовал вначале умыться. Вон там, — и он кивнул Фалве на неприметную дверь. — Сейчас лампу тебе зажгу.       В слабом свете ночника комната казалась еще огромнее, чем в темноте. Взгляд Фалве скользил по резным ножкам кровати, высоким шкафам, как по линейке расставленным книгам.       — Это… твоя комната что ли? — немного растерянно спросил он.       — Спальня, — поправил Фаах, — там еще есть гардеробная, гостиная и столовая. Лишних гостей не будет, не думай. А прислуга здесь убирается только после полудня. Так что можешь отсыпаться спокойно.       — Кгхм, — Фалве хотел еще что-то сказать, но перечисление выдуло из его головы все мысли, — и… не побоишься пустить меня на свои шелковые простыни?       — Льняные! Как вообще можно спать на шелке? Он холодный! — Фаах демонстративно закатил глаза и фыркнул. — Но персонально для тебя могу поискать. Как только приведешь себя в порядок.       — Иди ты, — Фалве обиженно фыркнул и поплелся умываться. Если бы не раздирающая внутренности тревога, это можно было посчитать одним из лучших его приключений.       Вокруг было тихо. Слишком тихо. Фалве перевернулся на другой бок и покрепче зажмурился, стараясь наконец уснуть, но тишина давила на виски, и чем сильнее он прислушивался, тем больше ее становилось. На мгновение Фалве померещилось, что он остался один — совсем один в огромном холодном доме. Он дернулся, завозился сильнее и… получил подушкой по затылку.       — Ты уймешься или нет уже? — размеры кровати были достаточно велики, чтобы с чистой совестью кричать с противоположного ее края, но Фаах говорил громким свистящим шепотом, заставляющим подозревать, что на гербе его вместо куниц следовало рисовать змей. Или там все-таки были ядовитые шипящие куницы? Фалве бы не удивился.       — Нет. Как ты тут спишь вообще? — он навыком виртуозного шипения не обладал, потому предпочел просто подвинуться поближе, чтобы разговаривать было удобнее.       — Нормально сплю. Что тебя не устраивает? Отсутствие шелковых простыней? — второй подушки у Фааха не было, а то она точно прилетела бы Фалве в лоб.       — Ты меня так ни о чем и не спросил, — Фалве и сам не мог сказать, чувствовал он при этом больше облегчение или обиду, но мысли упорно вертелись вокруг странностей.       — По-моему, ты не горишь желанием что-то рассказывать. Но если что — исповедуйся, сын мой, — Фаах величественно взмахнул рукой, а Фалве невольно хихикнул, подивившись про себя обилию кружев на манжетах батистовой ночной сорочки. Такой, наверное, и у сестры не было. С сорочек мысли его перекинулись на исповедь и младших иерархов. Готовности рассказывать все в подробностях Фалве за собой так и не ощутил, но спросить все же рискнул.       — Вот скажи, я совсем идиот, да? — Фалве точно знал, что врать Фаах не будет, а допроситься от него доброго слова было сложнее, чем у иного скряги денег, потому в вердикте особенно не сомневался. Но почему-то все равно спрашивал.       — Нет, — Фаах отозвался без колебаний.       — Почему? — Фалве глупо хлопнул глазами и тут же мысленно себя обругал — если до этого у Фааха и могли остаться какие-то сомнения, то теперь уж точно все.       — Потому что дружить с идиотом я бы не стал, — наставительно заметил Фаах, а самодовольное выражение лица Фалве представил сам, даже не глядя. — Нет, ты, конечно, временами совершенно несносен, а глупостей в твоей голове хватит на целый паладинский полк, но идиотизм — это другое.       — Ну спасибо, — Фалве почесал нос, пытаясь переварить сказанное. Он смутно ощущал, что ему только что наговорили целый ворох гадостей, несмотря на то, что в идиотизме все-таки отказали. — Тогда почему все так… неправильно?       — А правильно — это как? — лениво полюбопытствовал Фаах.       — Ну… как у людей, — Фалве нахмурился, собирая в кучу все отцовские аргументы, и сам не заметил, как вывалил на Фааха все свои дневные приключения. Тот слушал внимательно, периодически хмыкал, но неожиданно гадостей не говорил и смеяться не пытался. Потом он говорил что-то еще, но Фалве слышал его уже сквозь наконец подступающий сон и почему-то был уверен — тут линейкой его никто будить не будет и точно не прогонят за то, что уснул в середине какой-то прочувственной речи.       — Фалве? Ты… ты спишь что ли! — Фаах тихо и зло зашипел, сообразив, что вся риторика ушла в совершеннейшую пустоту. — Послал Тан... чудо природы.       На знакомом обороте Фалве практически проснулся, но на «чуде» только довольно засопел. Быть «чудом» в отличии от «злосчастья» он был вполне согласен.