Благословенные Таном

      400 г. Р.Э., Святой город Тан       — Не думаю, что это — хорошая идея, — Ию повторил свое воззвание, наверное, уже раз в третий, но ожидаемого эффекта оно на Аю не произвело. Не то чтобы Ию на него рассчитывал (для этого стоило воспользоваться Словом Тана, и то не факт, что сработало бы), но все же где-то очень глубоко в душе надеялся, что Фаах Аю Саммест над ним сжалится и позволит провести вечер в тишине и покое, подальше от набивших оскомину за последние дни приемов. Но Аю был неумолим — их светлость жаждали «приобщения к культуре и людям после слишком долгого вынужденного сосуществования с дикарями», к последним, как смутно подозревал Ию, относились не только островитяне, но и паладины. Каким образом из этой компании оказался исключен он сам, Ию не знал, но полагал, что знание это радости ему не принесет, потому лишних вопросов не задавал.       — Плохой идеей было тащиться пешком, — тут же отозвался Аю. Тон его совершенно не вязался с любезной улыбкой, с которой он приветствовал какую-то даму с высокой прической. Дама чуть качнула лебединой шеей, отвечая на улыбку, и шаловливо стрельнула глазами поверх веера. Ию с трудом удержался, чтобы не отступить на шаг назад — эти оценивающие взгляды, больше подходящие барышникам на лошадином базаре, чем благородным леди, его откровенно нервировали. Стоило оказаться под прицелом обманчиво мягких взоров, как он всем сердцем жалел, что его Покров не позволяет по примеру Аю слиться с колонной, попытка же спрятаться за друга и вовсе отдавала крайней безнадежностью.       — Могли бы доехать верхом, — Ию вслед за Аю свернул в боковой коридор, который плавно поднимался вверх. Насколько Ию понял из вскользь брошенной фразы, семейство Фаах еще при строительстве большого столичного театра обзавелось своей собственной ложей вместе с солидным пожертвованием «на дело культуры».       — Нет уж, лошадей мне хватило чуть ли не больше, чем дикарей, — Аю демонстративно передернул плечами. Разговор этот являлся почти точной копией того спора, что состоялся в особняке Фаах: Ию, с содроганием вспоминая недавнее морское путешествие, категорически отказывался лезть в карету, утверждая, что теперь его мутит не только от кораблей, но и от всякого закрытого движущегося пространства; Аю же наотрез отказывался от верховой прогулки. В результате они сошлись на том, что доверять стоит только собственным ногам, но в окружении карет и паланкинов выходка их смотрелась на редкость эксцентрично.       Зал внизу заливал яркий свет от огромной люстры, ложи же прятались в полумраке, так что разглядеть даже ближайших соседей было проблематично, но Ию не присматривался — он и так подсознательно чувствовал, чтоб обе соседние ложи пусты.       К высокому искусству Ию относился двояко: оно представлялось чем-то невероятно далеким с одной стороны, да и он слышал много нелестных отзывов от тех своих сослуживцев, которым не повезло иметь дворянское «ахе» в окончаниях фамилий, с другой же был Аю и его слишком ярко и живо горящие во время рассказов глаза. Ию слишком редко видел друга чем-то настолько увлеченным, а потому в итоге и согласился на эту авантюру.       Свет гас постепенно — чьи-то умелые руки переворачивали зеркала, перенаправляя все лучи от зала к сцене — единственному теперь светлому пятну. Ию не очень отчетливо видел движущихся внизу людей, но акустика в зале была превосходной, звук становился все полнее, четче и ярче, пока не заполнил собой все вокруг, поглощая и заменяя все остальные чувства.       Ию больше не смотрел на сцену — ее вообще могло не быть, существовали только голоса. Именно они чертили перед внутренним взором картины, показывали и достраивались, поднимая на поверхность что-то далекое и до этого момента скрытое и похороненное где-то в глубине. История разворачивалась, звала и тянула за собой, казалось во сто крат более настоящей, чем весь мир вокруг, и в тоже время — возвращала к нему, вычеркивала и размывала будто впечатанные в веки образы, и они отдалялись, пока не пропали совсем. Пусть они вернутся — через несколько часов вместе с густыми ночными кошмарами, но сейчас вокруг существовал совсем другой мир.       Фаах Аю позволил себе удовлетворенную улыбку и чуть глубже откинулся в кресле. На сцену он почти не смотрел, намного сильнее его внимание занимал сидящий рядом Ию. Идея привести его в театр возникла практически случайно, но единожды мелькнув, возвращалась снова и снова, пока не превратилась в конкретный план. Фаах Аю любил оперу за сложное переплетение нитей, слаженность и одновременную неустойчивость, когда ошибка даже в одной ноте может испортить всю постановку, для него она всегда требовала работы мысли и тончайшего анализа, отстраненной оценки необходимости и достаточности воздействия. Он не допускал мысли, что Ию сможет оценить сложность постановки, разобрать вместе с ним изысканную картину намеков и условностей, игру голоса, способного вложить в один и тот же текст совершенно разные образы.       Но все же Аю считал, что не ошибся с выбором. Достаточно вспомнить все те сонеты, что, как Ию считал, надежно спрятаны от хорошо известного ему фаахского любопытства. И сейчас он ясно чувствовал, как нечто вокруг неуловимо меняется — распадается на части и уходит незримая, но от того не менее ощутимая тяжесть, а воздух не гудит так, будто в любую секунду готов встретить вихрь стрел. Полумрак скрадывал черты и обманывал глаза, но все же Аю упорно казалось, что усталых и напряженных теней на лице Ию стало чуточку меньше. Бой окончен. Мечи в ножнах, а щиты можно опустить. Хотя бы на мгновение.