Благословенные Таном

      Перелом, Исайн’Чоль       Имперский бал не похож ни на что другое. Впору было смеяться над мальчишкой Далливаном, так беспокоившимся о цвете собственного камзола. Впрочем, лучше беспокоиться о таких мелочах, чем думать о том, что за ночь смыкала вокруг свои объятия. Только имперцы были достаточно безумны, чтобы выбрать для бала Перелом. Саммест обернулся на окна, за которыми не разглядеть было ничего, кроме смыкающейся со всех сторон черноты. Кто знает, не являлся ли дворец в эту ночь и впрямь самым безопасным убежищем? Линии вокруг танцевали и причудливо изгибались, показывая совершенно невозможные вещи, но пока в них еще можно было разобрать нужный узор. Тонкий, как пунктирная линия на карте. Саммест знал — еще немного времени, и картина спутается окончательно. Не останется ничего, заслуживающего доверия.       Музыки не было. Лишь четкий ритм неизвестного механизма, упорно — каждое мгновение — отсчитывающего секунды и минуты. На самом деле он звучал всегда, Саммест понял это на второй год своей службы в Империи — четкий выверенный ритм не затихал ни на миг, лишь прятался в бесконечной суете и множестве других звуков. В Перелом царила тишина. Движения вокруг сложно назвать танцем — перемещение фигурок по огромным клеткам дворцовых плит, каждый жест — выверен до точки, каждое расстояние — безукоризненно соблюдено. Когда вокруг проносится сталь — точность единственный шанс выжить. Но линии все еще повинуются, и он находит собственную дорожку шагов в чужом ритме. Не рассчитывает только того, куда он его выведет.       Тень ускользает — каждым своим движением превращается в призрачный силуэт и одновременно заполняет все вокруг, будто проникает под кожу шелестящей массой ночных мотыльков.       — И все же вы избрали странное время для бала, — вопросы всегда были на редкость неуместной вещью, но Перелом переворачивал с ног на голову слишком многое.       — Мир меняется. Мы или поймаем ускользающий ритм, или падем.       Тени тяжело подбирать слова: Саммест это видел так же отчетливо, как нити собственной судьбы. Дейм вообще не слишком любили слова, но, как показывали любые переговоры, когда Империя хотела что-то донести до людей, она проявляла удивительную настойчивость. И была пугающе убедительна.       — Мне кажется, вы лишь пытаетесь заставить мир следовать вашему собственному ритму, — встраиваться в чужой и такой близкий шаг намного сложнее, чем следовать общему, но если уж рисунок сложился — выбора нет. Только играть до конца и стараться не сорваться слишком рано.       — Разве это не одно и то же?       Мотыльки больше не скреблись по коже. Они вгрызлись в кости, а их вязкая масса жадно копошилась в крови.       — В ваших землях играют в ло’дас?       — Нет, — Саммест никогда не интересовался умозрительными моделями стратегий, предпочитая им живое действие, но об этом имперском развлечении был наслышан. Игра, правила которой уже много лет безуспешно пытался разгадать Второй Иерарх Таеллан, надеясь заодно пролить свет на имперскую политику.       — У вас могло получиться. Но клетки сложились иначе.       — Вас это расстраивает? — он чувствовал, что упускает: слои и смыслы, бесконечные оттенки, что скрывались где-то за гранью отведенного ему восприятия. То, что дейм ощущали просто находясь рядом, приходилось выведывать вопросами, которые в любом другом месте сочли бы бестактностью. Но дейм не умели отвечать дежурными фразами, и каждая из их масок являлась и истинным лицом. Весь вопрос в том, как довелось расположиться бликам.       — Да, — разворот, в котором тонкая кожа перчаток едва не мазнула по лицу, но лишь очертила невидимую глазу границу. — Бархат с вашей маски изорвался в клочья о ее же стальные шипы. Но сейчас ваша сталь сыпется ржавчиной и пылью. Мне… любопытно взглянуть, что окажется за ней. Нет, — шаг назад и поклон, чудесно вписавшийся во внезапно приблизившийся потолок. — Ваше время здесь вышло. Не возвращайтесь, или лунный свет окончательно погасит солнце.       Мраморный пол больше не казался похожим на игровую доску. Он был ей, а перепутанные нити оплетали отчаянно дергающиеся в их хватке фигурки.       — Это угроза? — Саммест не пытался смотреть под ноги или по сторонам: слишком отчетливо ощущал, как мир вокруг смазывается, растворяется и тут же становится чем-то иным. Вертится и отражается в завораживающем золоте глаз, что много опаснее холодных сапфиров Таеллана.       — Вы молчите. Так не пытайтесь более подавать голос. Ваша маска снята.       Время вышло. Голосом Иерархии говорит другой.       — Тогда в чем смысл говорить со мной?       Серебряной маски не было. Саммест всматривался в лицо Тени: холодный белый мрамор и расплавленное текучее золото хранили любые секреты не менее прочно, чем серебро. Истинная маска вросла в кожу.       — Не оборачивайтесь спиной, — безмолвная подсказка, ценность которой исчерпается с рассветом. Подходящая награда для этой ночи. Шаги выстраивались в ритм, скользили сквозь плиты неровным пунктиром, нитью, что вспышка за вспышкой возникала перед глазами, будто пыталась вывести куда-то за самый предел этого мира.

***

      Молиться в Перелом бессмысленно. Рука Тана не простерта над миром, а слова лишь тонут в пустоте. Фалве Ию Иллиав знал это — чувствовал — лучше многих других, но губы упрямо выводили катрен за катреном, выстраивая пути и тропинки. Не к богу, который в эту ночь глух, но к человеку, для которого никто не зажжет огней и благовоний.       — Слепы и глухи брели во тьме Сотворенные, пока не узрели солнечный луч, что указал им путь из глубины       Густой полынный дым плыл вокруг, а в потрескивании свечей и отсветах ламп чудился четкий далекий ритм.       Иди ко мне. Осталось совсем немного.       В ледяной темноте вспыхивали нити — одна за другой, намечая мраморные ступени бесконечной лестницы.