Арабески

Строгих договоренностей с Никой насчет сюрпризов было всего две - не делать новых татуировок и не резать волосы. С этим было строго - тату у Ники уже было, Якову нравилось, и другие рисунки на теле Гоголя казались уже излишеством, а волосы молодой писатель то и дело порывался отрезать - в глаза лезли, мешали работать, да и, откровенно говоря, причесываться каждый день и через день мыть голову Нике было категорически лень. Но он довольно мужественно терпел все неудобства, потому что Яше нравилось именно так - когда можно запустить пальцы в длинные черные пряди, а то и на кулак накрутить в момент страсти. В остальном руки у Коли были развязаны, чем он нередко пользовался, считая, что загруженную рабочей рутиной жизнь Гуро стоит иногда разнообразить. Яков мог бы поспорить - работа у него была далеко не рутинная, свободное время имелось - хватало и на Нику, в этом плане в общем-то не привередливого, и на друзей-коллег, которые с годами становились все ворчливее: стоило пропустить одну дружескую встречу и напоминать об этом могли еще полгода. С другой стороны, Гуро придерживался мнения, что все это разнообразие, которое Ника периодически вносил в его жизнь, нужно в первую очередь самому Николаю. А ему, Якову, достаются просто приятные последствия тяги к переменам вдохновенной поэтической души. В том, что последствия и в этот раз будут приятные сомневаться даже не приходилось. Несмотря на то, что Ника ничего в общем-то не сказал, только искренне обрадовался, когда Гуро позвонил предупредить, что скоро уже будет дома, по тону его чувствовалось, что тот что-то затеял. Что - оставалось только догадываться, стараясь не слишком уж поспешно прощаться со старыми приятелями, благодаря их за действительно хороший вечер. Остается надеяться, что дороги не в конец завалило снегом - в этом году погода радовала столицу какими-то фантастическими, словно с киноэкрана сошедшими снегопадами. Ника был в восторге, по вечерам подолгу гулял, особенно если Яков задерживался в Управлении, а иногда даже, нагулявшись вдоволь, приходил к Гуро в кабинет - раскрасневшийся, чуть замерзший, довольный как ребенок в Рождество, и напоминал, что Якову Петровичу неплохо бы тоже иногда появляться дома. Или гулять по заснеженным улицам. На черном шерстяном тренче медленно таяли хлопья снега, на волосах, собранных в хвост, они таяли быстрее, Яков сердито ворчал про шапку, Ника смеялся, ластился под руки, находил злополучный головной убор где-нибудь в кармане и порывался надеть прямо на мокрую голову. Ребенок да и только, что с него взять. Но снежная погода хороша была только для этих вот Никиных прогулок, для всего остального - категорически не подходила. Несмотря на все старания снегоуборочной техники, любая поездка на автомобиле стала занимать в два раза больше времени, чем даже прошлой зимой. Где это видано - до Управления сорок минут добираться? В этом году приходится. А сорок минут, особенно с утра, можно было бы посвятить куда более приятным делам. Сейчас же дорога должна занять не больше получаса, так что у Гуро вполне есть время привести в порядок мысли, все-таки целый вечер ностальгирования, дружеских разговоров и обсуждения каких-то планов под замечательный коньяк, как ни крути настраивают на определенный, чуть мечтательный лад.

***

Как ему в голову пришла такая идея, Коля до конца не понимал. Но подобное не было такой уж редкостью, напротив. Если уж вдохновение не желало давать ему подсказки насчет застрявшей на середине повести, оно щедро отсыпало ему идей на что-нибудь другое, поэтому четкие, хоть и немногочисленные запреты Якова относительно преподносимых ему сюрпризов были совершнно оправданы. Умом Гоголь прекрасно понимал, что кажущаяся сейчас просто необходимой татуировка на запястье, вовсе не то, без чего он не сможет дожить до завтра. И пускай идея хороша, узор великолепен, а цитата, в него вплетенная и вовсе на все времена, но через месяц при взгляде на свою руку Ника будет только вздыхать, думая о том, что можно было бы занять это место чем-нибудь поудачнее, чем - всегда найдется. А так он закрывал глаза, думал о том, что Яша совершеннейшим образом расстроится, если Нике вдруг приспичит выкинуть какую-нибудь глупость, и глупости оставались на своем месте - у Гоголя в голове, а вдохновение шло дальше. Приготовления заняли немного больше времени, чем Коля предполагал изначально: перестелить постель в светлый беж, поставить шампанское в холодильник, смотаться в ближайший интим-магазин за наручниками и смазкой (в такой снегопад это должно приравниваться к подвигу!), среди Яшиных галстуков найти простой шелковый черный, тщательно проанализировав факты и убедившись, что это - не самый любимый Яшин галстук… И еще сотня разных мелочей, вплоть до того, что на поиск удачного способа завязывания глаз самому себе Коля тратит добрых минут двадцать. И еще двадцать - на поиск свечей, потому что это только Яков помнит где лежит любая мелочь в доме, при условии, что Ника, задумавшись, не забыл вернуть её на место, но звонить ему и спрашивать про свечи - совсем не удачная идея, догадается. И так наверняка догадался, что дома его ждет что-то необычное, хотя Коля только спросил, на такси он поедет или с водителем - да, хотелось точно знать, какую машину высматривать из окна. Но Яков Гуро на то и гений сыска, уж Гоголя читает на раз. Но даже Яша не настолько гениален, чтобы догадаться, что именно его ждет. Со свечами Гоголь старается не перебарщивать - давно уже хотел купить электронных, да все руки не доходили, а обычных он немного опасался. От того в спальне царит полумрак, только кровать выхвачена, подчеркнута теплым светом. А от двери до неё идти всего пару шагов, так что ничего, что по темноте. Шампанское как раз получается холодное, но не слишком - Коля пробует чуть-чуть, чтобы оценить температуру, но прямо из горла, а пару пустых бокалов ставит рядом. Хотя маловероятно, что Яков захочет сладкую шипучку, уж не после коньяка, который они с Бенкендорфом обычно распивали по поводу Нового года. Ну и основная суета, конечно, начинается когда во двор плавно заруливает глянцево-черная машина Гуро, мягко и уверенно проезжая по заметенной снегом дороге. Коля еще раз спрашивает себя, закрыв глаза - откуда вообще такое в голову пришло? Нет ответа. С завязанными глазами и скованными за спиной руками весь мир ощущается как-то иначе. Все звуки за пределами квартиры скрадываются поздним часом и снова начавшимся снегопадом, а те, что живут внутри, становятся отчетливее и ярче. Свечи, потихоньку сгорая, оказывается шипят и чуть-чуть потрескивают - сделай этот звук в воображении громче, полновеснее, и становится похоже на настоящий камин, пусть камины Ника видел только в кино и в загородном доме Якова, но там были-то всего пару раз, летом. Не до камина. Надо бы эту оплошность исправить. Шампанское в бутылке тихо-тихо шипит, живет своей жизнью. Игристое. Играет. Кажется даже будто слышно ход секундной стрелки в кабинете за стеной. В спальне нет часов, спать под перестук стрелок совершенно невозможно. И даже чудится, что шаги за входной дверью Нике послышались еще до того, как в замке повернулся ключ, но это уж точно игра воображения. Отсчет пошел. Поворот ключа, дверь чуть скрипнула - туда-сюда, хлопок. Тишина - полная тягучего предвкушения. Оценит или нет? Понравится или глупость Коля придумал? Думал еще в том магазине какую-нибудь игрушку интересную прихватить, но не решился - Гуро тот еще консерватор. А может и наручники уже перебор? Уж наручников Яков и на работе насмотрелся. Но эти не такие, конечно, плотные, кожаные, не давят и не трут, только обездвиживают. Шаги, неторопливые, словно зверь подкрадывается. Да что волноваться-то , ни разу еще такого не было, чтобы Коля со своими идеями не угадал. Впрочем и до такого представления он пока не доходил. Странным образом волнение скорее возбуждает, чем напротив. А жажда прикосновений становится особенно острой, ведь в прикосновениях - и одобрение, и интерес. Замер на пороге, - угадывает Коля по тишине, по звуку дыхания. Рассматривает, значит. Всей выдержки стоит не повернуть голову, замереть недвижной статуэткой, дать налюбоваться. “Ох, Ника, Ника...” - так тихо, что не будь Гоголь предельно сосредоточен на звуках, он бы и не услышал ни за что. Одобрительно. С восхищением. Теперь еще труднее не повернуться, не испортить эффект, не попросить о прикосновении и ласке. Тактильный голод, вот он какой. Даже дышать трудно и вся кожа словно зудит - ну же, ну же, просто погладь, просто приласкай, прикоснись. Пальцы у Якова холодные и он даже не пытается их согреть, как делает обычно, прежде чем прикоснуться к Коле. Получается не вскрикнуть, но сдержать судорожный вздох, когда словно льдом по груди скользят подушечки пальцев, не выходит. Но это не неприятное прикосновение. Острое, яркое, непривычное. Сквозь холод чувствуется вкладываемая в ласку нежность и от этого контраста хочется уже не кричать, а тихо стонать, подставляя касаниям тело. Но прикосновений немного, словно каждое - точно вымерено. Может, так и есть. От ключицы по груди к животу - длинная неторопливая ласка. Вокруг соска - коротко и почти не касаясь, Коля чувствует холод, но самого прикосновения он почти не чувствует, хотя ждет и думает о том, что это должно быть почти больно. Но когда Яков ему причинял хоть что-то похожее на боль? Нет, это только ласка, приятная, будоражащая и необычная, заставляющая дрожать, и до спазмов в груди желать еще большего.

***

Ни для кого особым секретом не было, что Яков Гуро имеет слабость к красивым вещам и эстетически приятным зрелищам. Ника это, конечно знал лучше прочих и, оказывается, при желании мог пользоваться этим знанием на полную катушку. Во всяком случае, дух от открывающегося зрелища натурально захватывало - пришлось минуту простоять на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, просто чтобы налюбоваться, запомнить изгибы худощавого, складного тела, в неверном свете свечей приобретающие какую-то плавность, как на скульптурах старых мастеров. Нике ли играть в покорность? Он своенравен, но всегда как-то по-особенному. Сердиться на него невозможно, и не потому что Яков в него влюблен. Разве что потому, что весь мир ровно так же влюблен в талантливого мечтательного мальчика, который очень часто все делает по своему. Но маска покорности ему идет и роль свою он играет безупречно - вслушивается в каждый звук, в каждый вздох, но сам словно фарфоровая фигурка - недвижен и тих: смотри на меня, тебе ведь нравится, нравится смотреть, прикасаться, обладать чем-то красивым. … ох, Ника, Ника… Гуро снимает пиджак, почти бесшумно обходя кровать. Говорить не хочется, хотя ясно, что Ника ждет похвалы, одобрения, хоть какой-то реакции - он почти дрожит от напряжения и то и дело прикусывает нижнюю губу изнутри, стараясь сохранить неподвижность. Волнуется, бедный. Губы растягивает улыбкой - нежной, немного умиленной и Яков думает, что очень хорошо, что Ника догадался вытащить из ящика нелюбимый Яшин галстук и завязать себе глаза, а то этой хмельной влюбленной улыбкой Гуро точно нарушил бы всю игру. Ну а так все в порядке. Руки только холодные, но себя Яков одергивает, прежде чем привычно согреть ладони - так даже интереснее. Кожа под пальцами ощущается контрастно-горячей, гладкой. Яков выводит короткие и длинные линии, почти не касаясь самых чувствительных к ласке мест, но и этого Нике хватает, чтобы задышать чаще, сдерживая так и рвущийся из груди то ли стон, то ли вскрик. Яков гладит мягкие горячие губы, второй рукой рисуя узоры на груди, удерживает себя от того, чтобы прикоснуться к ним поцелуем - потом уже не заставит себя оторваться, - а Ника дышит тяжело, с постанываниями, приоткрыв губы, маняще и сладко, словно нарочно соблазняет. А Яков нарочно не ведется - целует в шею, в самое чувствительное местечко возле ключицы, слегка совсем прикусывает, придержав Нику за бедро прохладной еще ладонью. Тот натурально всхлипывает, выгнувшись навстречу, собирается что-то произнести, но в последнее мгновение сдерживается, молчит. Даже в слабом свете видно, как розовеют обычно белые щеки, как румянец слегка окрашивает плечи. Якову нравится сочетание звуков, наполняющих комнату - его собственное тихое дыхание, негромкие всхлипывания Николая, тот особенный звук, исходящий от горящих свечей и едва слышное шипение шампанского в бутылке. Гуро только сейчас о ней вспоминает и думает о том, что второй бокал тут явно лишний, но Ника ведь всегда старается быть вежливым - все равно поставил, просто на всякий случай.

***

От Яши пахнет снегом, вкусным коньяком и кислыми нотками лимона. Очень хочется податься вперед, потереться носом о шею, найти губами губы, утонуть в долгом нежном поцелуе, который спустя минуту станет страстным, а через две комната наполнится Колиными стонами. Яков видимо тоже думает об этом и торопиться не хочет - не целует в губы, только гладит прохладными пальцами, да ласкает поцелуями шею, точно зная, как именно прикоснуться, чтобы лишить Колю остатков разума и воли. А затем оставляет и без этих прикосновений, заставив сдерживать разочарованный вздох. Коля слышит, как в бокал льется шампанское, и тут же запах сладкого вина становится сильнее, словно заполняет всю комнату, только Яков константа - терпкий парфюм, коньяк и снег, не перепутаешь. По губам снова гладит, предупреждает, прежде чем поднести бокал с шипучим напитком. Прикосновение к бедру, длинное, ласковое, вниз к колену, пока Коля делает несколько аккуратных глотков. Руки у Якова постепенно согреваются, зато холодное шампанское каплями падает на грудь, заставляя вздрогнуть от неожиданности. И все-таки вскрикнуть, когда за обжигающим холодом приходит тепло мягких губ. Это словно последняя капля, возбуждение, которое Коля так тщательно гнал от себя пока, контролируя все свои эмоции, наваливается на него словно цунами, увлекая все глубже в бездну, пока Яков собирает с его кожи сладкий напиток, который никогда не любил, но сейчас смакует словно какую-то невероятную редкость. Шампанское мягко и быстро ударяет в голову - с Колей всегда так, и Яше это прекрасно известно. И из-за этого сдерживать себя еще труднее - хочется выгибаться навстречу ласке, стонать, раздвинуть для Яши ноги, воскрешая перед завязанными глазами его взгляд - темный, страстный, воскрешая самое первое воспоминание о нем - не человек, огонь, пожар. Яркий и опасный. Коля тогда и помыслить не мог, что окажется с ним рядом, да еще вот так - в постели, в доме, в жизни. Поцелуи щедро ложатся на кожу, и никак не угадать, где будет влажное, нежное прикосновение в следующий раз - между ключицами, под челюстью, под левым соском, на плече, на губах… Наконец-то. Коля, не выдержав, стонет, жадно подаваясь всем телом навстречу, почти забывая о скованных за спиной руках - сейчас бы обнять за шею, зарыться в волосы, погладить по спине, начать расстегивать рубашку, чтобы поскорее добраться до горячей кожи, до желанного тела. … тише, Ника, тише, мой хороший… Коля чувствует в его голосе нежность и улыбку, чувствует, как все тело сковывает предвкушением, потому что эти слова и есть - обещание большего. Вот-вот. Уже скоро.

***

От двух-трех глотков шампанского Ника всегда становится расслабленным, чуть игривым, даже более ласковым, чем обычно. У кого-то от алкоголя просыпается аппетит, а у Ники - тактильный голод, он льнет к ладоням, податливо гнется, подставляясь каждому прикосновению и поцелую и все порывается обнять, начисто забывая о скованных за спиной руках. Так отчаянно жаждет, просит большего, что никакая игра не стоит того, чтобы отказывать ему. Да и в паху уже бурлит тягучее, горячее возбуждение, так, что мышцы пробирает дрожью, а живое пылкое воображение уже рисует картины, как разложить обездвиженного Коленьку, как приласкать, как довести обоих до пика удовольствия. Что-что, а не торопиться Яша всегда умел, чуть ли не с детства отличался терпением и привычкой не отвлекаясь на сиюминутные желания следовать намеченному плану. Так и сейчас не дает себе воли - в конце концов, Ника ведь долго готовился, нужно отдать ему должное, - а мягко, настойчиво разворачивает Нику к себе спиной, гладит по плечам, зарывается ладонью в волосы, заставляя Колю наклонить голову к плечу, подставить шею то ли для поцелуя, то ли для укуса - Яков и сам не знает, как характеризовать эту ласку, но Коля доволен - судя по тому как он стонет и как с его губ наконец-то срывается имя Якова. Эта маленькая победа отчего-то приносит недюжинное удовлетворение, хотя нет никакого секрета в том, что с выдержкой у Ники дела обстоят не слишком хорошо. Зато в послушание он сегодня играет выше всяких похвал - подчиняется рукам Гуро, ложась грудью на постель, оставляя бедра бесстыдно приподнятыми. Кажется сам он от этой позы в восторге - дышит тяжелее, прерывистее, все норовя пошире раздвинуть ноги. Свечи еще и до половины не сгорели, света мало, но достаточно, чтобы оценить совершенную красоту линий. Чуть грубоватых, по-мальчишески резких, но тем не менее совершенно идеальных - узкие крепкие бедра, гибкая спина, кажущаяся такой хрупкой, такой беззащитной, стянутые кожаными наручниками запястья, в обрамлении массивных браслетов прибавляющие изящества. Яков гладит выставленные напоказ ягодицы, наслаждаясь прикосновением к гладкой теплой коже, касается губами у самого копчика, отчего Ника замирает, словно заметивший хищника маленький зверек. Словно сбежать готов от стыдной ласки, но не совсем уверен в намерениях своего личного хищника. Впрочем, куда ты сбежишь-то, милый? Пальцы почти не встречают сопротивления, скользнув в мягкое, подготовленное нутро. Ника, молодец, готовился без фанатизма, пару пальцев принимал легко, но сжимался так горячо и туго, будто девственник в первую свою ночь. Яков тянется немного вперед, поцеловать кончики напряженных пальцев, и чувствует всем телом, разумом, чем-то еще, так тесно связанным с Николаем, что тот счастливо улыбается от простой ласки, от благодарности и одобрения. А затем вздыхает с напряженным удовольствием, когда Яков медленно опускается поцелуями вдоль позвоночника к копчику, к ложбинке между ягодиц и ныряет языком внутрь, не забыв придержать Нику за бедра.

***

С губ срывается протяжный стон еще раньше, чем Коля вообще сообразит, что происходит. Он определенно видел такое в порно, которое иногда посматривал, когда Яша сильно задерживался на работе. И определенно не думал, что люди действительно это делают друг с другом. Он уже не маленький, чтобы верить сказкам и порнухе. Но именно это Яша сейчас с ним и делал, сомнений быть не может - мягко, влажно вылизывал, проводя языком по мучительно пульсирующему входу. И это было просто оглушительно, буквально. От нахлынувшего возбуждения Коля вообще перестал воспринимать происходящее - звуки, запахи, все отошло на задний план, все растворилось, стало фоном для мучительного, нежного удовольствия, выкручивающего Колю замысловатыми спиралями. Только не слишком удобная поза, заведенные за спину руки немного отрезвляют, не настолько, чтобы убавить градус наслаждения, а ровно настолько, чтобы Ника не кончил прямо сейчас, в тот момент, когда горячий влажный язык уверенно и мягко толкается внутрь, легко скользя по расслабленным мышцам. Впрочем, лучше бы кончил - разрядка принесла бы облегчение, а так, вместе с яростной волной возбуждения, родственной той, что накрывала Колю каждый чертов раз когда Яков, лукаво щуря темные свои бесовские глаза, опускался перед ним на колени, уверенно и ловко управляясь с ремнем, брюками, бельем и Никиной эрекцией, в сознание врываются звуки, ставшие оглушительными и запахи, ставшие одуряющими. Коля не уверен, что помнит, как дышать, не уверен вообще, что он дышит, но это ласковое скольжение внутри и вокруг разнеженного входа ощущает с кристальной четкостью даже сквозь собственную дрожь. Ноги не держат; несмотря на все Колины усилия, на то что Яша все еще держит за бедра, Ника упорно заваливается набок, не в силах хоть сколько-то контролировать дрожащее, требующее разрядки тело. Яша, кажется, везде - целует, гладит, согревает своим теплом, а потом вдруг пропадает, отстраняется и, хоть Ника знает прекрасно, что никуда тот не уйдет и вообще, скорее всего, просто раздевается, вон и ткань шуршит, слышно, он жалобно скулит, оставшись на несколько мгновений в абсолютном тактильном одиночестве. Зато возвращается Яков обнаженный, горячий и возбужденный - это и по дыханию слышно, а уж когда между ягодиц по слюне и смазке неторопливо скользит тяжелый, горячий член, и вовсе становится очевидно. Ника хочет о чем-то попросить, что-то сказать, наплевать на им же самим затеянную игру, потому что забыл в своих расчетах учесть чертову стальную выдержку Гуро. У Коли вообще никакой выдержки уже не осталось, у него только дрожь по всему телу и огненные цветы внутри, заполняющие вибрирующим теплом грудную клетку, только темнота перед глазами и начавшие ныть руки, только голод, жажда и желание, концентрирующиеся на одном единственном во всем мире человеке.

***

От рухнувшего на постель Ники взгляда не оторвать - взмокший, возбужденный, дрожащий, он тяжело дышит и кусает губы, уже наверняка если и не жалея о затеянной игре, то жалея о том, что не обговорил сразу её продолжительность, а то Яков долго может с ним так играть - одно удовольствие к нему, такому, прикасаться. Ника от каждого прикосновения чуть вздрагивает и тут же выгибается навстречу, а уж как сладко стонет, когда Яков наклоняется, чтобы поцеловать горячие покрасневшие губы… Музыка да и только, грешная сладкая музыка, находящая отзыв в самых сокровенных уголках души. Яков, в ответ на стоны, успокаивает Нику тихими ласковыми словами, обнимая, поднимая с постели, меняя позу, потому что хоть глаза у Коли и закрыты черным шелком, но лишаться вида его лица совсем не хочется. Замирает Ника неловко и неуверенно, оказавшись сверху, хоть Яков и придерживает его за бедро, успокаивающе поглаживая, как норовистого жеребца, словно Нике пришло бы в голову взбрыкнуть. - Не волнуйся, - мурчит на ухо, поглаживая дрожащие от нетерпения бедра, разводя ягодицы, чтобы коснуться пальцами податливого нежного входа. Ника вздыхает томно и улыбается, прижавшись губами к виску. ... Яша… - почти неслышно, словно из последних сил сдерживая рвущиеся из груди слова. И еще раз - громче, отрывистее, запрокинув голову и почти откинувшись на руки Якова, когда тот заполняет его одним толчком, одним движением бедер. Память услужливо подкидывает картинку - у Ники глаза распахиваются, а расширившийся зрачок заливает светлую радужку почти полностью, и глаза у него становятся темные, страстные, жадные. Скованные за спиной руки дергаются - Яков чувствует, придерживая Нику за поясницу. Выпутаться хочет, обнять, притянуть к себе. А еще лучше - упереться ладонями в плечи Якову и задать свой темп, прекратить неторопливую пытку удовольствием, растекающимся огнем по венам. Если у Якова и мелькала мысль руки Нике освободить, то от его жаждущего нетерпения она тут же пропадает. Он откидывается спиной на подушки и двигается сам, крепко держа Нику за бедра, не давая ему даже ощущения свободы. Контроль Нике по душе - он смиряется, послушно подстраиваясь под заданный Яковом ритм, хоть и дается ему это с трудом - бедра дрожат от напряжения, ноги не слушаются. Отпусти - упадет, а это не дело.

***

- Сейчас обнимешь меня за шею. Больше никаких движений. Не разобрать даже, что это - приказ, просьба, предупреждение. Николай на все готов, хоть вовсе не шевелиться, но этой помощи рад - так намного проще, когда можно опереться на плечи Гуро, пусть даже на запястьях снова защелкивается кожаный браслет. - Спасибо, - срывается с губ, прижавшихся к виску. Яша все еще пахнет снегом, а еще мускусным пряным возбуждением - Коля мягко лижет висок, наугад собирая терпкую каплю пота. Яков что-то неразборчиво выдыхает и крепче вжимает в бедра пальцы. До синяков, наверное, до чарующих темных отметин, которые потом покроет извиняющимися поцелуями, хотя знает прекрасно - Нике они нравятся, они ему дороги как свидетельство страсти, одержимости, любви. Но вот остаться послушной тихой игрушкой в его руках, пусть даже со скованными запястьями и завязанными глазами, не удается. Слишком уж хочется доставить удовольствие: чтобы до звезд перед глазами, до стонов, чтобы как никогда прежде. Единственное, что еще удается - молчать. Молча скользить губами от виска к краю челюсти, к мочке уха, прихватывая зубами, к чувствительной тонкой коже ниже, по шее, изогнувшись почти невероятным образом и не переставая подмахивать бедрами на каждое движение члена внутри. Глубокое и ритмичное, дающее Нике прочувствовать, как крупная головка раздвигает податливые мягкие мышцы, как твердая горячая плоть заполняет его без остатка. Ловкие сильные пальцы мнут ягодицы, одновременно придерживая, и все норовят скользнуть между ними, огладить растянутые вокруг члена мышцы - Ника вздрагивает каждый раз, как это случается, словно от легкой электрической волны, и стонет. Почти обессиленно, почти с привкусом рыданий, потому что уже отчаянно, слишком хорошо, но все еще недостаточно, чтобы получить долгожданную разрядку. Гуро меняет позу, укладывая Колю спиной на постель, наверное за пару мгновений до того, как тот натурально разрыдается от бессильной, с ума сводящей жажды. И тут уж Ника получает все, что когда либо желал - и жадные поцелуи, и ласковую ладонь на члене, и сильные, на грани с грубостью движения внутри - каждый раз идеально, так что перед завязанными глазами - фейерверк. И Яшины стоны в ответ на то, как Ника сжимается, скуля и не отпуская его от себя. Довольный тихий рык, когда Ника кусается в поцелуй просто от избытка чувств. И еще что-то непомерно ласковое, когда Ника вдруг, даже для себя неожиданно, замирает, с головой ухнув в темную, сладостную пучину оргазма. Шелк галстука вмиг намокает и липнет к коже, потому что из глаз катятся слезы от острого, яркого восторга, который даже стоном не передать, а стонать Ника не может - задыхается, кусая Яшу за плечо. Словно он рассыпался на тысячу осколков, и тот самый момент, когда это произошло, когда фарфоровое крошево, потеряв форму подчинилось законам гравитации и посыпалось Яше под ноги, стал самым долгим и сладостным во всей его жизни.

***

Невольным восхищением пробирает словно холодком вдоль спины - Яков Нику никогда еще не видел настолько разбитым, опустошенным и довольным. Кажется, этот его эксперимент в поисках новых ощущений сработал на все сто. Сначала Гуро расстегивает кожаные наручники - руки безвольно падают на постель, а Ника облизывает губы, томно вздохнув. Потом стягивает с глаз Коли повязку - мокрую от слез, но беспокоиться не о чем - взгляд у Ники шальной, счастливый, блестящий, хоть и совершенно расфокусированный. И только потом неохотно выскальзывает из него, пережив сладкий миг удовольствия от скольжения по еще пульсирующим мышцам. Но брать Нику сейчас - обессиленного и слишком чувствительного, кажется кощунством. Зато приласкать себя, пока острые коленки еще сжимают бедра, не отпуская - можно. Сцеловывать горьковатые слезы с щек, губ и уголков глаз, проводя ладонью по члену - тоже можно. А еще - прижаться теснее, подчинившись взметнувшимся, словно птицы рукам, наугад, бесконтрольно толкнуться пару раз между раскинутых бедер, между ягодиц, выплеснувшись на еще раскрытую мягкую дырку. У Ники лихорадочный румянец расползается по щекам пожаром, когда он поднимает на Гуро взгляд, когда чувствует стекающую по коже сперму. Выглядит так, словно в обморок вот-вот упадет от переизбытка чувств, но держится, не отводя от Гуро то ли восхищенных, то ли пораженных глаз. Ресницы слиплись, губы искусаны и растягиваются в улыбку - взгляда не оторвать, какой красивый. - Ох… - улыбается и гладит по груди, лениво подставляя шею поцелую. Кожа горчит от пота, но это совсем не мешает Якову долго покрывать её тягучими поцелуями, иногда прикусывая, пока Ника под ним тяжело дышит, цепляясь ослабевшими пальцами за плечи. Говорить совсем не хочется - по телу растекается расслабленность и нега, неохота даже шевелиться. Ника и вовсе затихает, лениво отвечая на поцелуи и глядя осоловело-сонно. - Пить хочешь? - Гуро находит в себе силы приподняться на локте и погладить Нику по щеке. Тот поворачивает голову, ловит губами пальцы, то ли облизывая, то ли целуя, да так и замирает, отрицательно замычав. Не то чтобы Яков ему верит, поэтому все-таки поднимается с кровати под недовольное Никино ворчание, а несколькими минутами спустя с улыбкой наблюдает за тем, как Ника хлещет воду из стакана, едва не урча от удовольствия. А еще несколькими минутами спустя Ника устраивается у него под боком, засыпая. Никакие уговоры не смогли отправить его в ванну, так что пришлось вытирать вздорного мальчишку полотенцем, впрочем, вздорный мальчишка в долгу не остался - целовал пальцы и руки, ластился лениво и сонно, норовил куснуть за шею от полноты чувств. Смешной и немного несуразный. Засыпает почти сразу, тихонько посапывая куда-то в ключицу, но перед тем, как окончательно смежить веки, успевает промурлыкать: - Тебе понравилось? - Ты еще сомневаешься, - хмыкает Гуро, погладив его по затылку. Такие сюрпризы он готов получать как угодно часто.