Учитель

      Понедельник — день тяжёлый, и Антон в очередной раз убедился в этом сегодня утром: возможно не стоило вчера так хорошо отмечать с однокурсниками свое «трудоустройство». Голова нещадно гудела, руки и ноги одновременно были как будто ватные и словно наполненные расплавленным свинцом одновременно, во рту будто кошки нассали, в глазах песок, а на телефоне штук тридцать пропущенных от Макара — одного из одногруппников, штук пять от бывшей — Оксанки, тоже с их потока, и, о ужас, под сотню пропущенных от матери.        Впрочем, надо было собираться, так что Антон с громким стоном встал с кровати и, шаркая тапочками, отправился в ванную, параллельно тыкая на «перезвонить». Маме, конечно.       Спустя два гудка, в трубке раздался беспокойный голос: — Тошик? Родной, ты там живой? Илюшенька позвонил, сказал, что ты ушёл и на звонки не отвечаешь, я так перепугалась! — Привет, мам, — просипел «Тошик», разглядывая в зеркале синяки под глазами, проводя пальцами по колючей щетине и морщась от резко кольнувшей боли в голове. — Ты что, пил?! — Наталья Антоновна явно не догадывалась, сколько боли, физической, конечно, причиняли эти слова, поэтому заговорила ещё громче. — Нет, простыл просто… — Еще и простыл?! Я еду в Питер, — авторитетно заявила мама, моментально сбрасывая звонок и не давая времени на возражения.        Антон снова глухо застонал, кладя телефон на полочку у зеркала. Его тешила мысль, что маме для того, чтобы уехать из Воронежа, надо бросить свою модельную студию, заставить отца потратить туеву хучу времени за рулем, и вообще вряд ли она сюда поедет, не больная же.        Антон познал боль всей своей жизни, когда понял, насколько бесполезно делать что-то со своим лицом: ему уже ничего не поможет.       Так что парень просто натянул узкие чёрные джинсы, белую рубашку, подхватил рюкзак, надел белоснежные кеды и рванул на остановку: до урока оставалось минут двадцать.

***

      Конечно же, волею судьбы, когда парень очутился перед своим автобусом, двери закрылись прямо перед его носом. — Да ебанный же… агрх… — Антон, задыхаясь, благодаря сигаретам, которыми он «успокаивался» уже в течение почти десятка лет, рванул в сторону гимназии, думая, что, в принципе, она находится не так уж далеко от его дома, и он вполне успеет добежать, прежде чем радостная мелодия звонка* отправит детей на семичасовую каторгу (пожалуй, кроме начальной школы, у них каторга пятичасовая). Так что, сжав волю и легкие в кулак, парень побежал так, как не бегал даже за бухлом в пятничку вечером.

***

       Длинные ноги ещё никогда не подводили Шастуна, так что он оказался на рабочем месте даже с небольшим запасом времени. Что ж. Этого должно было хватить, чтобы отдышаться.       Парень восстановил дыхание, промычал дуэтом с первым звонком, дошёл до двери и приветливо распахнул ее перед своими учениками: — Заходите, ребята, — после этих слов парни и девчонки живым потоком влились в кабинет, расселись по «своим» местам и приготовились слушать учителя. На парте у каждого лежал новенький учебник литературы, который сразу же привлёк внимание Антона: он учебников этого года ещё не видел, не открывал и не особо представлял вообще наполнение первой части.       Наконец прозвенел второй звонок. Класс встал, Шастун поздоровался с ними и посадил обратно, все как всегда, привычный многолетний ритуал.       Проводя перекличку, он задержался на фамилии Попова: — Арсений… Попов, — он окинул взглядом класс и отметил мысленно, что его соседа нигде не видно. — Серёжа, Дима, где ваш дружок? — А кто его знает? — синхронно ответили парни, переглянувшись. — Я-я-ясно, дружный класс, — протянул учитель, отмечая Арсения отсутствующим.        Однако стоило молодому человеку отметить всех учеников, в дверь постучали, и на пороге появился никто иной, как Попов. — Здравств… — Попов, причина опоздания? — максимально строго перебил его учитель. — Лифт сломался, — пожал плечами парень. — Кого ты обманываешь? Не сломан у нас лифт, — Антон прекрасно помнил, как спускался сегодня, когда лифт, сволочь такая, на каждом этаже останавливался. — Я вам честно говорю, — врал Арсений поразительно убедительно, но Шастуна было сложно провести, что он, сам в школе не учился? — Да-да, конечно. Все мы тебе верим. Ты все равно уже отмечен отсутствующим. Давай сюда дневник, и садись… хотя нет, подожди. Не нравится мне, как вы сидите. Давай-ка, садись на место Алохоморовой, — он махнул рукой в сторону места у окна за третьей партой. — Так, ты, Юля, к Павлику… Серёжа с Димой оба садитесь за вторую у окна…

***

      Наконец, когда пересадка закончилась, парень снова взял в руки список учеников. — Так, сейчас я каждого спрошу предметы, кроме математики и русского, на которые вы будете делать упор весь десятый класс. Предмет можно будет сменить в любое время. Алохоморова, давай, ты первая. — Литература и английский, — уверенно ответила блондинка. — Отлично. Я напишу на доске время консультаций по каждому предмету, если у вас консультации будут совпадать, вы должны будете договориться с преподавателем, чтобы он назначил вам отдельную консультацию, возможно, с такими же «везунчиками», как вы, — он подошёл к доске и красивым почерком вывел «Литература — Вторник; 15:00–16:30; Английский — Среда; 15:30–17:00». — Так, едем дальше… Бобров?        На фамилию отозвался какой-то запуганный мальчик: — История и обществознание, — голос на удивление не соответствовал внешности, так что Антон хмыкнул, записывая ещё два предмета на доске.        Когда очередь дошла до Попова, на доске были уже почти все предметы, кроме, пожалуй… — Физика, — чуть помедлив, выдал Арсений. — И литература.       Шастун аж поперхнулся: — Знаете, когда я сдавал ЕГЭ, — начал он, записывая на доске время консультаций по физике («Вторник; 15:00–16:30») — Мой классный руководитель сказал одну фразу: «Психопаты выбирают физику, а самоубийцы — литературу.»… так вот, Арсений, ты, пока что, да я думаю, таковым и останешься, единственный из списка, кто выбрал оба предмета. Я бы призадумался и сделал выводы, — не обращая внимание на нахмурившегося парня и смеющийся класс, учитель продолжил терзать учеников выбором. — Интересно узнать, — негромко начал Арсений, но по тому, как Шастун покосился на него, он понял, что его слышат. — Что же выбрали вы?..        Вопрос, в общем-то, не требовал ответа, но Антон не был бы собой, если бы не ответил на него: — Судя по тому, что я сейчас здесь, я выбрал литературу. — А второй предмет? — уточнила Юля.        Шастун сделал вид, что не услышал девушку. Он закончил со списком, и теперь потянулся к своему столу, чтобы взять в руки учебник и наконец начать вести урок, но резко обнаружил, что искомой книги там нет: — Ребята, можно я у кого-то из вас одолжу учебник? — он подошел к Позову, который с радостью протянул ему свою книгу. — Спасибо, Дима. Сегодня у нас Пушкин… Погодите, кто может мне сказать, сколько времени до конца урока? — Двадцать одна минута, — сообщил светленький паренёк с последней парты. — Хорошо, значит, мы даже немного успеваем, — Антон открыл учебник на нужной странице и автоматически вдохнул восхитительный запах новой бумаги, типографской краски: у многих преподавателей литературы была такая прекрасная привычка внюхиваться в книги, и Шастун не был исключением. — Кто может мне рассказать что-нибудь про Александра Сергеевича Пушкина?..

***

       Антон не зря выбрал литературу предметом, который станет, возможно, смыслом его жизни. Он жил книгами, бредил поэтами, был влюблён в прозу и стих. Он жил и наслаждался литературой. Если он был в плохом настроении, именно пара по литературе могла помочь ему.       И видимо, его увлеченность предметом давала свои плоды: дети не разбежались, как только проиграла мелодия звонка, они сидели, глядя на него и ожидая, что еще он скажет такого, что им захотелось бы запомнить. — Так, у нас с вами ещё сегодня русский язык… — задумался Антон. — Давайте так, запишите домашнее задание, а когда придёте на шестой урок, мы, пожалуй, продолжим заниматься литературой, позволим себе эту вольность в первый день учебы.        Антон продиктовал домашку и отпустил учеников на перемену, дабы они успели добежать до кабинета ОБЖ и немного отоспаться, пока лысеющий пузан будет что-то вещать из своего ментовского опыта.       Как только класс покинул последний ученик, парень сел на свое кресло, достал из рюкзака бутылочку воды и принялся жадно пить, рассчитывая все же не облить рубашку. Все сорок пять минут он держался и страдал, потому что сушняк после веселой ночи никто не отменял, а случайно дать детям даже маленький повод подумать, что что-то не так с их классным руководителем, можно было приравнять к попытке суицида путем понижения репутации.       Парень посмотрел на свое расписание и с ужасом осознал, что сейчас перед ним окажутся пятиклашки. Нет, он безусловно любил детей, но в одиннадцать-двенадцать лет дети становятся почти максимально противными, шумными и бестолковыми в большинстве своём. Успокаивало то, что у малышей русский, а не литература, что значительно упрощало ситуацию. Усложняло же этот день одно — его вода кончилась, до столовой два этажа вниз, а звонок через…        В класс табуном ввалился пятый «Б», который с грохотом сел за парты и уставился на учителя. Антон оглядел класс. Они показались ему довольно дружелюбными, поэтому он спокойно провёл перекличку и даже урок, дети остались в восторге: их предыдущий преподаватель не мог рассказывать так, чтобы в классе не поднимался гомон, а стены и дрожали от грохота парт.

***

      К концу дня Антону даже начало нравиться: вопреки его суждениям о том, как его доведут до нервного срыва в первый же день, классы попадались на удивление спокойные и адекватные, хотя об этой гимназии отзывались всегда только в плохом ключе.        Окончательно освоившись, на перемене перед уроком своего класса, парень решил пройтись до столовой: в животе урчало, — утром он проигнорировал завтрак, ввиду своего возможного опоздания, так что захомячить что-то прямо сейчас было бы лучшей идеей.        Двигаясь за потоком школьников, парень спустился на первый этаж и попал в просторную столовую. Тут было прохладнее, чем в остальном здании, но в целом тоже ничего. Вкусно пахло едой. И за километр было видно громадную очередь: — Вот же ж… — хотел было выругаться учитель, но вспомнил о том, что тут сидит куча детей. -… ёжик, — ну да, только так и можно было закончить это ругательство.        Решив все же попытать удачи, Антон примостился в конце очереди, как вдруг буфетчица обратилась именно к нему.        Он, удивившись, попросил булочку с корицей и холодный чай, и, оплатив заказ, удалился за один из учительских столиков.       Там, когда он отламывал от булки небольшие кусочки в карамели и сахарной пудре, его и застал Добровольский.        Он опустил свою тощую задницу в темно-синих джинсах на стул, поставил тарелку с салатом на стол и посмотрел на Шастуна: — Ну что, как продвигается работа? — поинтересовался он. — Вопросы, жалобы есть? — Нет, все окей. Хотя… один вопросик есть. Почему учителей обслуживают вне очереди? — А черт их знает, у них тут так заведено, видать, но нам же лучше, — понимающе усмехнулся Павел, по-дружески толкая Антона локтем, из-за чего тот благополучно расплескал чай на стол и брюки. — У-у, криворучки в здании, — протянул мужчина, быстрыми движениями отправляя порции салата на вилке в рот. — Тьфу ты… брюки замочил, — покачал головой Шастун, доедая булочку и выпивая остатки чая. — Все, я побежал, урок со своим классом, — не дожидаясь ответа, парень встал из-за стола, отнёс тарелку и стакан на специальный железный стол и направился к выходу из столовой.

***

       Проходя в сотый раз по одному и тому же коридору, парень уже чуть ли не выл от отчаяния и безысходности: он обошёл гимназию уже раз пять и каждый раз возвращался в уже опустевшую столовую. До звонка оставалась минута, когда молодой человек сел на стул и смирился со своей участью. Ну как смирился? В то же мгновение столовую огласил его горестный стон: — Да за что же?! — даже тетя, которая мыла полы посмотрела на него с нескрываемым удивлением. — Что, Антон Андреевич, выход найти не можете? — с сочувствием произнес знакомый голос сзади.       Преподаватель обернулся и увидел Попова собственной персоной. — Вам, может, помочь? Урок сейчас начнётся, как никак… — в тот же миг его слова подтвердил звонок. — Конечно помоги, если не жалко, — усмехнулся Шастун, вставая со стула. — Куда идти?        Арсений молча махнул рукой и пошёл вперёд, Антон последовал за ним.

***

       Когда они вошли в класс, там царила почти идеальная тишина.        Арсений плюхнулся на своё место у окна, благо проход ему никто не преграждал: соседки по парте у него не было, так распорядился Всевышний Антон Андреевич. — Ну что, ребята, продолжаем литературу? Или русский все же? — пресловутый Антон Андреевич воззрился на класс, в ожидании хоть какой-то реакции, и он её получил: с нескольких парт донеслись просьбы о литературе. На том и порешили.

***

      За пять минут до конца урока тема была исчерпана, так что парень решил дать ученикам немного свободного времени.       Сам он отчаянно пытался вспомнить, о чем же таком важном он забыл на первом уроке. И надо же, как только его взгляд, скользящий по классу, остановился на Арсении, он вспомнил: — Попов, давай-ка дневник сюда, я запамятовал, что ты опоздал. И задержись после урока, будь добр.       Издав протяжный стон а-ля «китиха умерла в человеке», Попов протянул свой дневник классному руководителю, внимательно наблюдая за тем, как тот красивым почерком выводит там замечание. В первый день учёбы, надо же.        Когда наконец прозвенела радостная музычка, оповещающая о конце урока, парень лениво покидал в рюкзак свои пожитки и, бросив Позову и Матвиенко, что в они подождали его за дверью, подошел к Антону: — Да, Антон Андреевич? — также лениво и небрежно спросил он, забирая свой дневник со стола. — Причину опоздания ты мне все же назовёшь, или мне нужно матери звонить? — уперев в него серьёзный взгляд, поинтересовался учитель. — Я же говорю, лифт сломался, — упрямо повторил утреннюю версию Арсений. — Что, прямо оба? Плюс к тому, я сам утром ехал на лифте, они были в рабочем состоянии, — недоверчиво хмыкнул Антон. — Думайте, что хотите, можете матери позвонить, но когда я спускался — были сломаны оба лифта. Точнее, один сломался в процессе моего спуска на нем. — Быть такого не может. Ладно, черт с тобой, свобден. Завтра чтобы без опозданий, зайду, проверю. Какой урок у вас первый? — Геометрия, — Арсения аж перекосило: он терпеть не мог геометрию. Бросив сухое «до свидания» учителю, он направился к выходу.       Стоило Попову перешагнуть порог кабинета, Антон расслабился, растекаясь в кресле, как сметанка по блюдцу: он ужасно устал.        Однако, он услышал то, что произнёс Арсений, когда вышел из кабинета: — Нет, все же Виктор Алексеевич был лучше, хотя я успел в этом усомниться… Ещё и в причину опоздания не верит, надо же, сказочный… — это больно укололо самолюбие Шастуна, ему хотелось быть лучше предыдущих преподавателей, хотя бы сейчас, пока он помнил себя учеником и знал, что ему не нравилось в его преподавателях, стараясь сразу избегать неприятных моментов.        Из-за того, что Антону изначально не понравился монолог парня, он решил не слушать дальше, и правильно делал: -…Да и чему он нас может научить? Насколько он старше меня? Лет на шесть? Да чего вообще ждать от студента?.. — голос постепенно стихал, и несмотря на то, что Шастун не вслушивался в суть, он был рад тому, что «раздражитель» уходит.

***

       На часах было чуть больше пяти вечера, когда Антон вошёл в парадную и, поздоровавшись с консьержкой, прошёл к лифтам. И первое, что он увидел — две картонные таблички на лифтах: «Внимание! Просим прощения за доставленные неудобства, лифт неисправен.».        Единственное, на что парень нашёл в себе силы — хлопнуть себя по лбу ладонью.