Учитель

      Стоит ли говорить, что сразу после произошедшего Арсений трусливо сбежал в свою квартиру? Более того, оставшиеся до Нового года дни он выглядывал в глазок и, если видел Антона у лифта, отходил от двери подальше, бежал к окну и ждал, пока учитель исчезнет из вида, и лишь после этого выходил на улицу и шёл по своим делам. Этот бред порядком надоедал Шастуну, который был довольно взрослым человеком, и делал вид, что эти игры он уже перерос.       Тридцать первого числа мужчина не выдержал и написал ученику в «Вконтакте». Антон Шастун       Попов, ты долго в эти прятки собираешься играть?       Арсений прочитал мгновенно, хотя под его именем в диалоге и красовалось «был в сети 15 минут назад». И столь же быстро пришёл ответ. Арсений Попов       Не понимаю, о чем вы, Антон Андреевич. Антон Шастун       Не валяй дурака, Арсений.       И на этом их диалог закончился: Арсений не посчитал нужным отвечать.       Сложившаяся ситуация весь день (как и несколько предыдущих) мучала Шастуна. Он страдал от этой недосказанности так, словно он снова был шестнадцатилетним мальчишкой. Не будем уж упоминать, что он недалеко от этого возраста ушёл. Главное, что на душе его было неспокойно.       Так что, когда в его дверь позвонили, он, с плохо скрываемой радостью на мордашке, побежал открывать: — Я так рад тебе… Ира? — перед ним на пороге действительно стояла замотанная в разноцветный огромный шарф, в тёплой-тёплой парке, в надвинутой по самые брови шапке (зима в Петербурге выдалась холодная) девушка. Он совсем о ней забыл. — Приве-е-ет, — улыбаясь и стуча зубами протянула она.       Антон пропустил ее в квартиру. — Ты проездом? — поинтересовался парень. — К маме едешь? — Нет, я приехала к тебе… мы же планировали отпраздновать вместе, ты забыл? — упрекнула девушка, разматывая шарф, снимая куртку и набрасываясь с объятиями и поцелуями на парня.       Дверь они, конечно, даже не прикрыли, и Антон, стоявший к выходу лицом и отстранившийся от девушки, увидел Арсения, который как раз решил выйти за детским шампанским для сестрёнки. Он уже ничего не мог сделать. Просто смотрел на вытянувшееся от удивления лицо ученика, который, опомнившись, рванул вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.       Ира наконец отпустила Антона, а тот, нахмурившись размышлял: «Придётся объясняться… с другой стороны, мы не говорили после… ну… этого. Значит, никто никому ничего не должен?..» — Тошик, ты чего такой задумчивый? — девушка наконец закрыла дверь. — Я? Да нет. Ничего. Будешь чай? — парень побрел на кухню, задумчиво ведя рукой по стене.       Он машинально заваривает «тот самый» чай, по привычке. И не знает, что Арсений в своей комнате лежит лицом в подушку, чувствуя даже сквозь неё запах корицы и ванили, борясь с желанием побежать и вылить этот чай девчонке в лицо.       Вскоре Ира начинает готовить салаты, а Антон садится на подоконник и в задумчивости курит. — Ты же собирался бросить? — спрашивает Ира. — Я и бросил, — кивнул парень.       До десяти вечера уходит пачка.       Они с Ирой встречают Новый год вместе. Пьют шампанское, слушают президента, едят салаты. Ира звонко смеётся над вялыми шутками Антона, а тот никак не может перестать думать о своём юном соседе.       Арсений празднует с семьей, после чего ныкается в комнате, включает какую-то комедию и искренне пытается отвлечься.

***

      Новогодние каникулы для преподавателя проносятся незаметно: Ира уезжает, а Антон все две недели залипает в сериал про сказочных персонажей.       Арсений дважды встречался со своими друзьями и каждый раз уходил посреди прогулки, вежливо прощаясь: он чувствовал себя третьим лишним.       А после каникул все вновь сменилось учебой. Арсений целых две недели умудрялся прогуливать дополнительные по литературе и русскому, а на уроках Шастуна сидел, упершись взглядом в парту, отвечая на вопросы сухо и по делу.       Но ужасный день настал, хотя ни день перед ним, ни утро после не предвещали беды, а первым уроком как назло был русский.       Арсений зашёл в кабинет за пару минут до звонка, поискал взглядом учителя и, не найдя, плюхнул со всей дури рюкзак на парту. Потом сел на стул и огляделся по сторонам. Учеников наблюдалось немного, видимо до сих пор не все отошли от праздника. —  Здравствуйте, дети, — поздоровался Шастун, вошедший в класс с чашкой чая в руках. С им, Арсением, подаренной чашкой. — Приготовьтесь, сейчас вы будете писать сочинение… сочинение на тему «Любви все возрасты покорны?».       Немногочисленный коллектив протестующе-вяло застонал. — Да-да, это вам нужно будет. Ну, наверное, — хмыкнул парень. — Попов, раздай тетради, пожалуйста. — Попросите Иру, — Арсений кивнул на ничего не подозревающую мини в чем не виноватую одноклассницу с первой парты. — Нет, давай-ка ты.       Закатив глаза, парень принялся раскладывать тетрадки по партам, изредка злобно поглядывая на педагога.       Прозвенел звонок на урок, все расселись по местам, и Шастун стал вещать, внимательно глядя на Попова, который упёрся взглядом в чистый лист: — Записываем число, тему «Любви все возрасты покорны» и пишем сочинение-рассуждение с двумя примерами-аргументами из литературы или жизненного опыта.       Ребята заскрипели ручками и извилинами, Антон плюхнулся на стул и, попивая чай, уставился в экран ноута с очередной серией сериальчика. Отличный учитель, ничего не скажешь.       Звонок известил об окончании урока. Медленные девочки заверещали, прося еще пять минуточек, парни-пофигисты сдали сочинения ещё за несколько минут до звонка. Арсений же медленно прошёл до стола учителя, нарочито-аккуратно положил тетрадь в стопку других таких же, а потом, гордо подняв голову, удалился из кабинета. И только его лучший друг — Серега — заметил, насколько обеспокоенным было лицо парня, но значения этому не придал.       Уже вечером, сидя в своём кабинете у окна (спешить ему было некуда), Антон проверял тетради своих учеников. Открыв очередную, он обнаружил смятую, но потом заботливо разглаженную и сложённую пополам записку.       На бумаге почерком Арсения, почерком, который он бы узнал из тысячи (как, впрочем, почерк любого из своих учеников, такая уж специфика работы), торопливой и дрожащей рукой, были выведены слова:       «Вы не смотрите, Тоша, что я учусь в десятом, и что ещё гоняю по крышам голубей*… вы извините, Тоша, что я грубил когда-то. А вот теперь люблю вас, Тоша, люблю вас, хоть убей.»       Антон хмыкнул, понимая, что это текст одной из песен его детства, переписанный Поповым. Под ситуацию он, конечно, подходил как нельзя лучше, не считая голубей — за этим странным занятием Попов замечен не был.       Слов из песни не выкинешь, так что Антон написал на обратной стороне записки ответное «Ты подрасти немного, согласен подождать» и хотел было приступить к проверке сочинения ученика, но обнаружил, что кроме даты и заголовка чертов распиздяй Арсений ни слова не написал. Закатив глаза, Шастун вывел размашистую жирную двойку красной пастой. А потом решил дописать пару слов в записку: «Милый мой друг, стоит ли говорить, что с ТАКИМ сочинением ты получаешь двойку и дополнительные занятия, предназначение лишь для тебя одного, в подарок? Иначе ты не сдашь литературу, и, может статься, русский тоже. Так или иначе, среда, пять вечера в нашем кабинете. Антон Андреевич.»       После тетради Попова Шастун ускорился и вскоре уже сидел дома, уткнувшись в ноутбук. И он как не мог выкинуть из головы образ Арсения, пишущего эту чёртову записку. Это было слишком… странно, конечно. Антон понял, что сойдёт такими темпами с ума, так что потряс головой и попытался отвлечься написанием собственного романа.

***

      Утро Арсения в школе сегодня началось с прекрасного: с двойки по русскому. И с ответной записки, прочтя которую, он смог лишь мысленно хлопнуть себя по лбу, поняв, на что он обрёк себя, позволив себе эту вольность.       Тем временем Антон раздал тетради всем остальным ребятам и начал рассказывать: — Алохоморова — пять, молодец, хорошо написала, аргументы правильные, сложно придраться… — Арсений закрыл глаза, понимая, что про себя он ничего хорошего не услышит.       Наконец учитель дошёл и до его работы. — Попов… неплохая работа, но я поставил два. Почему? Мне чего-то не хватило. Какой-то живости, что ли. Твоего личного присутствия, мнения в работе. Ну, я тебе там все написал… — и тут же переключился на другого ученика, будто не замечая, как смотрит на него Арсений (а на лице парня никогда не было таких эмоций).       С трудом высидев до конца урока, Попов убежал на математику сразу после первых звуков звонка.        Впрочем, парень прекрасно понимал, что рано или поздно ему придётся вернуться в кабинет Шастуна, чтобы сидеть там красным от смущения минут сорок пять, а то и все полтора часа.       Среда — вообще так себе денёк. В расписании Арсения фигурировало все, что только можно: русский, математика, физика, химия, биология и, на десерт, физкультура, где их до седьмого пота гонял ненавистный физрук.       Попов был счастлив дойти до дома и, приняв офигительно-приятный душ, плюхнуться с размаху в кровать, почувствовав наконец счастье от завершения этого ада… но уже в душе он вспомнил, что через полтора часа должен быть снова в школе. Парень глухо застонал, чем испугал сестру. — Сеня, ты чего? — Да проклятый Шастун решил, что я должен ходить на «индивидуальные дополнительные». И они у меня сегодня, — парень, отвернувшись от Аси, натягивал темно-синюю рубашку-поло. — Да ладно тебе, — понимающе улыбнулась девочка. — Тоша не станет издеваться над тобой. — Почему ты так думаешь? — Он увидит, какой ты уставший. Одни мешки под глазами чего стоят, в них можно сложить всех моих плюшевых мишек. — Ну спасибо, сестренка, — фыркнул Попов, проводя растопыренной пятерней по волосам, взъерошивая их. — Все, я пошёл, буду поздно… ну, относительно, — он схватил рюкзак и выбежал за дверь, потому что уже начинал опаздывать. Ася как-то не по-детски хихикнула и пошла выводить буковки в прописях. Она явно видела между Антоном и Арсением что-то большее, чем они признавали вместе взятые.

***

      Ровно в пять часов Арсений подбежал к двери, ведущей в кабинет русского языка, и несмело нажал на ручку, приоткрывая портал в ад. — О, Попов, это ты? — с улыбкой спросил Антон, напомнивший на секунду Арсению самого настоящего Люцифера. Только слепой не заметил бы какой-то огонёк, мелькнувший в его глазах. — Да, здравствуйте, Антон Андреевич, — парень напрягся, но не подал виду. — Садись за первую парту, доставай сборник для подготовки… — Шастун методично сложил в стопочку проверенные тетради, встал со своего стула и опустился за парту рядом с Поповым. Тут же стукнулся коленками о столешницу (никто не рассчитывал эти парты для двухметровых парней), фыркнул, удивляясь собственной тупости, и выжидающе посмотрел на Арсения, который достал сборники и по литературе, и по русскому. — С чего начнём? — Давайте с… — Верно, с литературы. Я тоже так думаю, — грубо оборвал его Антон, раскрывая сборник на рандомной странице. — Ого, Лев Николаевич собственной персоной. Давай, у тебя есть полчаса на написание работы, а потом я ее раскритикую в пух и прах, идёт? — Удачи, — хмыкнул Арсений, быстро пробежав взглядом по заданию и схватив ручку. — Это моя любимая тема. — Ну вот и посмотрим, — учитель откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за учеником, который начал скрипеть ручкой, смешно сопя, когда задумывался хоть на минуту.       Через полчаса сочинение действительно было готово. Антон наскоро проверил его, нашёл за что уцепиться и стал доканывать Арсения: — Попов, дурья ты башка, ты же должен понимать, за это тебе снимут баллы! Ну как можно было решить, что Толстой (!), Лев Николаевич (!) мог иметь в виду именно это, когда писал свое великое произведение. Ты придурок что ли?       Арсению порядком поднадоела эта трескотня, но он терпеливо выслушивал критику ровно до тех пор, пока «ты придурок что ли?» не повторилось добрых раз двадцать в этом длинном опусе на тему того, какой он, Арсений Попов, тупой. — Ты придурок, это факт… — Господи, к черту вас, вы заебали трепаться, Антон Андреевич! — Попов резко схватил учителя за ворот рубашки и притянул к себе, требовательно целуя парня. Это мог бы быть такой же неловкий поцелуй, как перед Новым годом, но нет, сегодня Попов решил вывалить все свои скромные способности в этом плане на ничего не подозревающего Шастуна. Впрочем, преподаватель оказался неплох: он быстро перехватил инициативу на себя, оставляя Попова в недоумении. Оба не поняли, как все пришло к тому, что оба с остервенением кусали губы друг друга.       Антон с усилием отстранил от себя ученика и, тяжело дыша, проговорил: — Ты совсем дурак, да? А если бы кто-то зашёл? — А сами-то, — фыркнул парень, вытирая пульсирующие опухшие губы тыльной стороной кисти. — Тем более, я видел, как вы закрыли дверь на замок. — Вот ты засранец. — У меня отличный учитель в этом плане. — Попов, ты сейчас допросишься, — пригрозил пальцем Антон. — Звучит как вызов, — оскалился ученик, перехватывая руку учителя за запястье. Что делать дальше он пока ещё не решил, но похотливый огонёк в глазах преподавателя подкинул ему идиотскую мыслишку. Парень, не задумываясь, потянул руку учителя к губам, зачем-то облизывая тот самый указательный палец. Он быстро вошёл во вкус: в его рту были уже два пальца учителя, которые парень сосал так, будто хотел, чтобы Шастун кончил только от этого, от звуков, которые производило это нехитрое дело, впрочем, если так, то парень явно к успеху шёл: мужчина уже внаглую сам трахал рот ученика пальцами, да с таким лицом, что было понятно: что-то явно произойдёт если не сейчас, то сегодня уж точно. — Какой же ты идиот, — после очередного похабно-хлюпающего звука выдал Антон, отбирая свою руку у парня и снова прижимаясь к его губам своими, кусая до крови, чтобы тот не смел больше чувствовать себя главным в этой ситуации. Но Арсений не спешил упускать столь привлекательную мысль: быть «лидером» ему хотелось больше, чем подставлять свою задницу этому парню в дальнейшем. Попов провёл руками по груди учителя, спустился к ремню на джинсах и, звякнув пряжкой, расстегнул его. — Попов, ты далеко собрался? — возмутился Антон, отстраняясь от губ парня. — Нет, что вы, — он резко встал со стула, вытягивая с места Шастуна и усаживая его на парту: так явно будет удобнее. Одной рукой он держал запястья учителя за его спиной, дабы тот не мешал ему исполнять задуманное, а второй с адскими усилиями расстегивал пуговицу плотных джинс, которые ему, впрочем, удалось стянуть только вместе с боксерами, выставляя на обозрение зрителям (себе и своим тараканам в голове, очевидно), член Шастуна. — Подрасти, значит, немного, да? Согласен подождать, а у самого встаёт на маленьких мальчиков. Ай-яй, Антон Андреевич, как не стыдно, — не давая учителю ответить, парень провёл рукой по всей длине члена, задерживаясь пальцами на головке. Ему понадобилось мгновение, чтобы осознать, что обратного пути уже нет и не предвидится, после чего он наклонился и как можно глубже вобрал в себя разгоряченную плоть. Антон рвано выдохнул: — Мальчишка, что ты… — окончание фразы потонуло в стоне: Арсений задел особенно чувствительный участок языком. Наконец, Попов отпустил руки Шастуна, позволяя тому направлять его. Учитель быстро сориентировался. Он положил руку на затылок ученика, то и дело насаживая его как можно сильнее на себя, чуть ли не вытрахивая из парня душу через рот. Звуки были восхитительные, и, конечно, Антона надолго не хватило. Он толкнулся в рот ученика последние пару раз, а потом притянул его к себе, увлекая в очередной грубый поцелуй.       Минут через пять, когда учитель привёл себя в порядок, он все же смог выдавить из себя: — Ладно, я готов признать, это было неплохо. — Вы про сочинение? -хитро улыбнулся Арсений. — Так, дорогуша, я не буду тебе завышать оценки. Ты представляешь, что твои одноклассники подумают, если случайно узнают, что я ставлю тебе пятерки за то, что ты мне сосешь? — Не очень-то и хотелось, — фыркнул парень, бросая сборники и тетрадь в рюкзак. — Мне пора домой. — Мне тоже, поедем вместе, — кивнул Шастун.       Зайдя в автобус, Попов сразу отрубился на плече у своего учителя, несмотря на то, что ехать буквально пару остановок. — Глупый мальчишка, — констатировал Антон.

***

      Когда они прощались на лестничной клетке, Антон вдруг заявил: — Ты не думай, тебе это с рук не сойдёт. В выходные мы обязательно обсудим этот момент, — он легко чмокнул парня в щеку, оставляя его в задумчивости стоять у собственной двери и переваривать услышанное.