О поэтическом слове, пьянстве и травмате
16 декабря 2017 г., 20:13
И день настал. Встает с одра Мазепа, сей страдалец хилый, Сей труп живой, еще вчера Стонавший слабо над могилой. Теперь он мощный враг Петра. А.С. Пушкин «Полтава»
От Славика Карелина не помогает ничего. Нихуяшеньки, никогда, нечего и стараться. Но Мирон всё равно — устало-обречённым, насмешливо-смешным упрямством — в который раз пытается. — Оксимирон, а Оксимирон… — Слава громкий, подозрительно бойкий и даже тягомотно-длинноватая, скучная, между зубов завязшая кличка у него получается ласковой-ласковой такой, с подъёбкой — неразличимой почти. Кличка, блядь. Все люди как люди, а он и здесь выебнуться умудрился — Мирон каждый раз говорит: «Спасибо за псевдоним, не буду голову ломать, скоро на обложках», но внутри обидкой тухлой до сих пор отдаёт. Чем он виноват — тем, что в седьмом классе «Полтаву» проходят? Тем, что «труп живой» Мазепа — теперь (тогда) мощный враг Петра? Или тем, что про слово «оксюморон» — в седьмом далёком классе? не, раньше гораздо, просто случая не было «блеснуть», блядь, «багажом знаний» — ведал? Виноват-не виноват, а не верили ему — сначала. Типа, что это за фиговина вообще, оксю… окса… Морока! Слова такого нет, Мирон, ты чё? Есть вот «Оксана» (бабушку мою так звали), «оксалат» (на биологии вчера было), о… «Оксимирон!» — у Славика загорается в зрачках костёр святой инквизиции. Та же благоговейная злая радость, откровение свыше, катарсис посреди душного кабинета. «Ок-си-ми-рон!» — подхватывает заливисто Юра. Юра Хованский вообще за любую херню, которая потенциально может привести к жратве, блевотным слабоалкогольным коктейлям (Юра пытался в пиво, оно горькое и невкусное, но Юра не оставляет надежды — уж когда-нибудь…) или к халявному веселью. «Оксимирон!» — ржут уже все, даже серьёзная «Женя-умница», Женечка Муродшоева — прячет в воротник широкую улыбку. «Оксимирон» — Дима, когда слышит это в первый раз, то свистит восхищенно и говорит: «Звучит масштабно», но к Мирону так не обращается (потому что Дима — …). — Оксимиро-о-н! — повторяет Слава в третий раз, интимно понижая голос и наклоняясь над партой. Мирон цепляет его за шею экономно-отточенным движением и заглядывает в вытянувшееся лицо: — Я тебя внимательно слушаю, — говорит Мирон, пока Славу сильно и резко отшатывает назад. Слава садится задницей на чей-то телефон («Убери жопу!» — «Сначала ты — свою, в зале») и начинает причитать: — Ты руки-то не со мной распускай, нервенный нашёлся… Овчарку свою сторожевую так за ошейник хватай (Дима трудно просыпается утрами, поэтому приходит на первый урок всегда — под звонок самый, минута к минуте). Трогает он ме… Андрей-свет-Замаюшка, скажи — ты видел вообще когда-нибудь подобный беспредел?! Мирон упорно возвращается к чтению, поэтому не в курсе — чего там повидал на своём веку молчаливый Замай, но, вероятно, что-то похлеще. Потому что Слава перестаёт показушно ныть — и возвращается к прежнему занятию. — Окси-и-мирон, — хуй-знает-в-какой-раз забрасывает он невод в море спокойствия. «Целый океан» — думает про себя Мирон: у него перед внутренним взором бескрайняя синяя гладь, а в ушах крики чаек. К удивлению, чайки всё разборчивее кричат: — ну дай, дай автограф, тебе чё — жалко что ли? Мирон открывает глаза, демонстративно захлопывает книгу и смотрит на Славу как на редкостную… нозологию из Большой Советской Медицинской Энциклопедии (кое-где покрытую благородно-зелеными пятнами плесени, с первыми томами эдак одна тысяча девятьсот двадцать девятого года издания). — Ты не знаешь, что такое «автограф», да? — Слава окончательно приходит в себя. — Так я объясню: это бумажечка любая, а на ней твоя красивая почеркушка. Можно со смысловой нагрузкой, можно без — только подпись. Давай, Окси, не тупи: мне такая охуительная бизнес-идея сегодня ночью пришла — аж Замай подавился. — Чем, хуём твоим? — Не завидуй, Юра, и, главное, слюнями не подавись, — парирует Слава весело в сторону самого дальнего угла. — Ты че с утра пораньше в школе забыл, алкаш, — опохмелиться где успел? — Не, я не ложился ещё, — Юра теряет интерес к происходящему и стукается затылком —жирными слипшимися кудряшками — о стену позади себя, погружаясь в краткое и тревожное забвение. — Так вот, — продолжается Карелинский интеллектуальный террор, — я тут ночью бессонной подумал: когда-нибудь ты, Оксибутират, станешь дохуя известным и богатым чуваком… Кто-то (судя по всему — по довольному и благопристойному всему — Тимарцев) пускает недоверчивый смешок. — Ты просто не выкупаешь, Саш, — («точно Тимарцев») снисходительно поясняет Славик, — Оксикодон будет с книжек своих хитрозаумных деньги лопатой грести, а я продам его автограф на аукционе. И потом начну писать мемуары под разными именами. Сонечка Мармеладова: «Одна ночь с гением», Бутер Бродский какой-нибудь — искусствовед типа или критик: «Феномен экзистенциального кризиса в жизни и творчестве», нахуй. О, Слава… Слава КПСС: «Бросим Аксюморона с Парохода Современности». Я на тебе так поднимусь, что Земля Русская вздрогнет от края до края, что… — Упёздывай отсюда, — Дима садится на своё место, достаёт из рюкзака помятую тетрадку, ненавязчиво-привычно загораживает плечом от мира… Наконец-то глухо прокатывается по этажам звонок, Славик, вроде, как обычно оставляет последнее слово за собой (и пофиг, что оно обращено, как обычно, к Замаю), и слава всем богам, в которых Мирон не верит, за начало урока. «Это ваши проблемы, молодые люди, я для себя уже всё определила», — литература начинается с воя «мы не учи-и-ли, какие поэты, какого века…» и всё идет по плану. Мирон понимает, что рано восславил небесные силы, когда к доске выходит Слава. Одним из последних — худо-бедно, по мере сил, но отстрелялись почти все. Юра Хованский, конечно, не стал и пытаться: даже если ему и удалось бы нашарить в подсознательном-коллективном бессознательном чего-то про поэта, у которого — «всемирный запой, и мало ему конституций!», то… То дышать на беззащитно-близорукую Ирину Васильевну перегаром ему не позволяло странное дискомфортное чувство в печенках, которое Юра заливисто смеясь называл «остатками чести да совести». Женечка так серьёзно выговорила: «Все мы бражники здесь, блудницы…», Сашок деловито отбарабанил незабвенное до оскомины «Послушайте!». Дима, вкусно округляя слоги, с видимым удовольствием задает вопрос одного чувака с Георгиевским крестом про то, как «множатся пытки и казни» и «возрастает тревога: что, коль не кончится праздник в театре Господа Бога?!». Сам Мирон тоже выбирает Гумилёва (пока он есть — выбор этот) и говорит любимое: «Шёл по улице я незнакомой…», и «трудно дышать, и больно жить», и «Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». А вот Слава с выражением (ничего хорошего не предвещающим — выражением морды лица) объявляет: — Марина Цветаева, — и начинает — уверенно и прочувствованно. — Чужое солнце за чужим болотом неистово садится на насест… Мирон дергает ушами. Какого… Какого хрена творится вообще? Слава продолжает выразительно читать наизусть, лукаво стреляя по сторонам уёбищными своими глазищами. Мирон оглядывается беспомощно: всем похуй. Мирон прожигает Ирину Васильевну взглядом, но она устало разглядывает оправу тяжелых даже на вид очков с толстенными стёклами. Мирон трет переносицу, вцепляется пальцами в колени. Слава продолжает начитывать, Дима оглядывается, вопросительно поднимает бровь…***
— Это не Цветаева, Дим! Мирон в праведном возмущении отодвигает от себя тарелку — да как можно есть, когда… — Почему всем похуй, что придурок этот не Цветаеву читал?! Я пока не знаю, кого, но… Нихуя. Не. Цветаеву. Это же… Да прекрати жрать, Дим! Дима прожевывает кусок предположительно курицы (если слишком пристально вглядываться в еду из школьной столовой, она начнет пялиться в ответ), смотря в стол. Выпивает чай двумя глотками. Молча перекладывает ложку с одного края тарелки на другой. Потом — прямо в лицо, чуть заёбано и едко: — Венчик-то терновый не жмет, ляль? Не давит? — Мирон полумашинально-полусознательно лезет ладонью проверять — не, волосы колются привычно и всё, а Дима говорит с непонятным жаром. — Оглянись, Мирош. Ляль, ну посмотри по сторонам — много тут… ценителей поэтического, блядь, слова? Мирон открывает было рот, дабы в очередной раз поставить Диму в известность относительно своего мнения об умственных (и иных) способностях окру… Но ему — слова не дают. — Не пизди, ляль, не огрызайся, — говорит Дима и стучит пальцами по липкой столешнице. — Всем до фени, кого из несчастных этот пиздабол обозвал Цветаевой. По-хуй. Всем похуй, это голый факт. Безоценочно. Без моральной, исторической и прочей контекстной хуеты… — И тебе? — спрашивает Мирон тихо. — И мне, по большому счету… — кивает Дима, — тоже. — Но ты… — Пиздёж твой слушаю уже полчаса как — вместо того, чтобы поесть спокойно? Про хрен-знает-сколько-лет дохлую, пиздец-некрасивую, старую тетку, которая совала повсюду тире — как хуи, блядь? Да, ляль. Не догадываешься, почему? «Потому что Диме на тебя — не похуй», — думает Мирон и не улыбается, совсем нет. Мирон молча придвигает тарелку со своей порцией «предположительно курицы» обратно. Дима кивает опять, молча-одобрительно: понял, значит. Дима не улыбается тоже, но братья по разуму — и не развиваем тему, хули.***
Дима смеётся и толкает его в бок: — Я, как материалист… — Как материалист, который про Кьеркегора у меня вчера спрашивал, да? — Мирону хорошо. Инцидент с Цветаевой ещё не исчерпан, он ещё выяснит у Славика: чё за херь, но… Но он идет рядом — с Димой, завтра — ко второму, родители — должны быть ещё в театре (Мирон искренне не понимает их ностальгической тяги к провинциальной сцене — щас бы Островского в бесконечный раз пересматривать). Жизнь — прекрасна и уди… — Ох, ну надо ж с тобой о чем-то пизде… поддерживать беседу, ляль… — Дима обрывает сам себя, показывая подбородком куда-то вперед, за силуэт качелей. — Блядь, смотри кто это там… Сергей… Дядь Сереж? Мирон приглядывается — ноябрь, темнеет почти сразу же как рассветёт. Фигура, прислонившаяся к горке, определённо выше — и несчастно-тоньше. Хотя — говорящая батарея определенно опустошенных пивных бутылок придавала некой родственности тяжко пьющему терапевту. — Не, не похож. Они подходят ближе — стороной, конечно, не замедляясь и не ускоряясь, Дима сжимает что-то в кармане куртки, Мирон из-под ресниц, искоса, просматривает пути отсту… экстренной эвакуации. Но никаких экстраординарных мер не требуется — фигура поворачивается к ним передом, к надежной опоре горки задом, и Мирон восхищенно матерится в голос: — Иван, мать вашу, Александрович! — С каких это хуёв? — немедленно отзывается психолог, сука, школьный психолог, и Мирон с Димой, переглянувшись, ржут в голос. Жизнь резко становится ещё более удивительной. Отсмеявшись, Мирон бесстрашно подходит ближе, аккуратно перешагивает через бутылочный заборчик и только собирается продолжить остроумный обмен репликами, как… Как Иван Александрович Евстигнеев теряет равновесие — как-то сразу, вдруг — и заваливается на прихуевшего Мирона. Мирон его, конечно, ловит — чужое тело подозрительно-легкое, под шуршащей скользкой тканью куртки так явно, бесстыдно — лопатки, ребра, человек — тоже. Иван-Александрович-психолог тоже человек, потому что упирается лбом Мирону в плечо, потому что цепляется за Мирона отчаянно и малоэффективно, потому что шепчет еле различимо: — Мне нельзя, нельзя, нахуй, нельзя, я же… — А чего — психолог не человек, что ли? — спрашивает Мирон у покрасневших ушей (шапку проебал где-то?) и смотрит на Диму. — Так одним пивом не нахуяришься… Дима молча приподнимает с земли прозрачную бутылку из-под водки. Дима оглядывается по сторонам. Дима опускает пустую тару обратно и неодобрительно скалится: — Надеюсь, он не в одного её оприходовал… Посади его на качельку, ляль, и пошли отсюда — наверняка компания нашего… общего знакомого за ним вернётся. Может они за добавкой рванули, а это… тело оставили территорию праздника охранять? Мирон оглядывается тоже — тишь, гладь, божья благодать. Не похоже, что… Мирон тормошит слегка бормочущее тело: — Иван Александрович, а Иван А… Вы как, куда вообще?.. — реакцию на свои действия он получает не слишком адекватную: чужое легкое тело пытается свернуться в клубок, но поскольку размеры — и относительно вертикальное положение — этого не позволяют, то оно просто обмякает у Мирона в руках ещё сильней. Тяжело выдохнув Мирон прислоняется к горке — вместе со своим ценным грузом — и говорит Диме горячо: — Нет, нельзя его так оставлять. Холодно уже, минус ночью обещают… — Адрес мы у него хуй выведаем сейчас, — Дима делает шаг вперед, уверенно проходится по чужим карманам, — телефона с собой нет, проебал по ходу. Денег, думаю, тоже негусто. И чё ты предлагаешь — куда нам его деть? Мирон поднимает глаза по направлению к знакомому окну на восьмом этаже. Дима мрачнеет ещё сильней: — Ко мне нельзя, батя со смены. Пиздюлей отхватим в три рыла и с балкона — ласточкой полетим. Ты, он и я — за вами следом. — Ладно, ко мне давай, — самоотверженно выносит решение Мирон. — Родители в театре допоздна, протащу к себе в комнату. Капюшон ему, маску медицинскую, заболел друг, моим наплевать в любом случае будет — они его в глаза не видели и в школе не увидят — вряд ли. Утром выпну пораньше. Давай, Иван Александрович, двигай конечностями потихоньку… Не место дипломированному специалисту на детской площадке… Дима пошел с ними. Во-первых, Мирон бы один хрен дотащил «специалиста» этого до квартиры — невзирая на относительную лёгкость, пьяное вусмерть тулово обладало неисчерпаемыми запасами пассивного сопротивления. Во-вторых, Дима сказал, что план, разумеется, херотень полная («Какой друг, нахуй, приболел? Что ты родителей за дураков совсем держишь, ляль…»), но он, в случае чего, вызовет огонь на себя и вообще «отвлеку внимание, чтоль». Квартира встретила их славную троицу темнотой и тишиной — отвлекать внимание не потребовалось, видимо родители всё ещё отдавали должное служителям Мельпомены. Мирон отправил Диму восвояси — не хватало ещё, чтобы он проблем с домашними заимел. («Мне же нужен запасной аэродром… если меня выпиздят за этот вот акт милосердия!» — «Не выпиздят, ляль, не психуй. И тазик найди заранее. Превентивные меры, так сказать. На кровать бухаря своего класть не вздумай — дерьма потом не оберёшься. Давай, ляль — звони, если что») Дима ушёл, а… Он остался — не с Мироном, не совсем — так, в своём алкогольно-волшебном мире больше. Он оказался не таким уж и высоким — выше, но ненамного. Он оказался тихим — худым, послушным. Когда Мирон стянул с него куртку и ботинки, он попытался улечься на пол прямо в коридоре. Мирон рассмеялся — нервно и громко в пустоте стандартной трешки — и потащил его дальше. Дальше раздевать — не стал, холодно всё-таки, хоть и на ковре. Он всё пытался закатиться под кровать — но недоставало высоты, он бился плечом, коленом, удивленно матерился шепотом. Мирон вытащил из шкафа своё старое одеяло — выцветшее, клетчатое, колюче-мохнатое — и набросил. Как на попугайчика — у Мирона жил однажды. Он под одеялом затих сразу, засопел по-детски сосредоточенно, серьёзно. Мирон полюбовался на него секунд пятнадцать, улыбнулся — чему-то, и за тазиком на балкон пошёл. А то — черт его знает, действительно… Утром в кухонном проёме первым появляется именно тазик, кислотно-розовый, но девственно чистый. Мирон отставляет кружку с кофе и негромко-конспективно вводит «гостя» в курс дела. — Вам фантастически повезло, Иван Александрович. Родители решили вчера после театра остаться ночевать у друзей. В квартире — исключительно мы с вами. Насчет вчера… Не уверен, что именно было до момента чудесной встречи, но про то, что происходило после, от нас с Димой никто не узнает. Ванная прямо по коридору до упора. Чистое полотенце — на крючке справа. Мирон уверен, что пытался максимально соблюсти… этикет, однако отсутствие всякой реакции на свои слова заставляет его слегка… нервничать. Он спрыгивает с табуретки и идет навстречу слегка трясущемуся тазику. Мирон берётся за розовый тазик с противоположной стороны и слышит: — Блядь. Извини, можно, наверное, уже «Ваня». Не в школе, но… Блядь. Иван, Ваня, да…***
Дима сегодня весь день как голой жопой на еже сидит. Про Ивана Александровича («Ваню» — почему-то исправляет про себя Мирон) особо не спрашивает — «Нормально всё прошло, ляль? Ну и норм». Хмурится сильнее обычного, на Славика огрызается злее. Мирон еле дожидается конца последнего урока — но Дима молчит насуплено ещё минут пятнадцать. Наконец — заворачивает их в парк, там пустынно, дорожки голые, голые деревья стоят и мокнут в ожидании снега (ноябрь всё-таки). Дима начинает рассказывать — по обыкновению скупо, с долгими паузами, и Мирон ловит себя на предчувствии ежа в опасной близости уже от собственной задницы. Блядь, блядь, блядь. Вляпались они, конечно… — Рома Жиган, ну, шарашку нашу пару лет назад закончил, знаешь? — Мирон кивает молча — кто ж в их районе Рому-то не знает? Дима кусает себя за большой палец и продолжает рублено-тяжело: — Предлагает закладки делать. Ну, предложит, «официально» блядь, на днях. Нам. Обоим, потому что вместе таскаемся. Мирон поднимает бровь и пересчитывает в воздухе воображаемые купюры. — Деньги? Деньги нужны, ляль, да не так. Заработаешь сотку в месяц, а присядешь на десяточку строгача. Да и школьников ему кинуть — как два пальца об асфальт. Если бы по-крупному играть, герыч там, но у Ромки выхода на серьёзных людей нет. Так, понтануться, травматом помахать. Дима снова замолкает, а Мирон зябко ёжится — ну почти же получилось школу без этого дерьма закончить, ну нахуя им такой геморрой, Жиган — он же поехавший вообще, блядь, с ним разговаривать — как в сапёра на максимальной сложности ебашить. — Нет, ради соли ебучей жопой рисковать не будем, — поворачивается к нему Дима и Мирон согласен с каждым, блядь, звуком этой фразы. — Нет, ляль. Я на бюджет поступлю, задрочу, хули, подрабатывать буду. Ты тоже — не пальцем деланный, тебе книжки надо писать, а не наркоту толкать. Нет. Только вот Рома наседать будет, ляль. Дима останавливается, смотрит тревожно и прямо. — Там не прогнуться надо сразу, но и не выёбываться сильно. Убить не убьют, конечно, но пару ребер сломать могут. Я сам буду, в основном… Ты — за мной держись, ляль. Не… импровизируй, хорошо? Мирон пожимает плечами: о чём базар вообще? Это же Дима. Мирон сделает всё, как Дима скажет. И нахуй Ромку Жигана с дешевыми понтами, они с Димой — семья. Братья по разуму, навсегда — да?
