Три эпохи: Щит остановивший луну

«Знаете, что узрел я, взойдя на вершину чемпионом? Длинный змеиный хвост, который свесился с Моркота и вяло раскачивался на ветру. Любой разумный человек при виде подобного хвостищи умер бы на месте от ужаса, но вы же знаете, я всегда питал слабость к чешуйчатым. Ну как можно просто пройти мимо и не погладить такую прелесть? Кто же знал, что эта невинная слабость обернётся таким головокружительным полётом?!»

Сатир Мидгард «Хождение к Каменному Престолу»

Ветер крепчал с каждым мгновением, с каждым дюймом, на который Уилл продвигался вперёд. Поначалу подниматься было не сложно,и парень даже начал разочаровываться в выбранном пути, но потом склон начал круто забирать вверх, превращаясь в почти непреступную скалу. Холод и мокрый снег немало потрудились над этим склоном, превращая каждый уступ, каждую трещину в смертельную ледяную ловушку. - Сучьи потроха! – прошипел Уилл сквозь стиснутые зубы, в очередной раз теряя опору под ногами и повисая над разверзнувшейся под ногами бездной на кончиках пальцев. – Трахнутый Алисам! Трахнутый изгой и весь его ёбанный путь! Трахнутая экспедиция! Щит, намертво привязанный к спине парня, защищал от яростных укусов ветра, но совершенно не помогал карабкаться вверх. - Ты должен пройти весь путь с ним вместе, - сказал Алисам, когда они прощались у подножия Чёрного Холма. – Вы теперь – Одно целое, Уилл Драконий Зуб. Без него ты не достигнешь совершенства. Теперь, чувствуя, как верёвки оттягивают ему плечи, Уилл мечтал, как вернётся в лагерь и забьёт красноречивого торговца этим грёбанным щитом. Будет бить долго, с наслаждением, делать паузы между ударами, чтобы у Алисама зародилась надежда, что избиение закончилось, которую бы Уилл с наслаждением тут же разрушил. Мысль бросить щит тоже приходила ему в голову, но он отметал её, ибо хотел таки понять смысл этого восхождения, хотел увидеть в этом пути изгоя то, что видел Алисам и остальные, но не видел сам пират. Взобравшись на широкий каменный уступ, парень лег плашмя и перевёл дух, глядя на ослепительно голубое небо над головой. День выдался пронзительно ясный и чудовищно ветреный. Там внизу гуляли целые волны потревоженных снежинок, сворачиваясь в стремительные хороводы, залепляя глаза и набиваясь в рот любому, кто пытался говорить. Восстановив дыхание, Уилльям встал и оглядел предстоящий подъём. Бритвенно острые разломы, трещины, напоминающие клыки диких зверей, торчащие ледяные когти – всё это не предвещало ничего хорошего. Но впереди, пусть пока ещё далеко, чернела вершина, говоря что даже этот мучительный путь не будет бесконечным. Отчаянно хотелось пить. Парень отломил кусок ближайшей сосульки и запихнул в рот, обжигая язык и щёки. Это немного успокоило пересохшее горло. Нужно было двигаться дальше, искать место для ночлега. Вновь долгий напряжённый подъём, ещё несколько футов до следующего уступа и снова передышка. Так продолжалось уже второй день, и, скорее всего, будет продолжаться ещё один. Первую ночь он провёл, забившись в широкую расщелину и закрывшись щитом от снега и ветра. Поспать толком не удалось, ибо нужно было цепляться за камни, чтобы не выпасть и не покатиться по почти отвесному склону вниз. И всё же Уилл не чувствовал усталости. Он чувствовал злость, жажду, голод, боль во всём теле, раздражение и страх, но усталости не было. Было странное ощущение лёгкости, которое парень связывал с пустым желудком, и эта лёгкость позволяла карабкаться дальше. Холод перестал его беспокоить ещё в первый день, когда кончилась пологая тропинка и начался крутой подъём. Лёд и ветер обжигали кожу, но Уилл быстро согревался просто продолжая двигаться вперёд, к темнеющей впереди вершине. - Молёвое дерьмо! – прошипел парень, когда очередной камень под ногой оказался ледяным наростом. – Я придушу этого ублюдка! И кругломордого Фена! И Ветер! И Муру! Словно откликаясь на произнесённое имя в голове парня вспыхнули воспоминания о ночи перед началом восхождения, заставляя парня злиться ещё больше. Злость спасала. Придавала сил и стремления вперёд, помогая преодолевать склон фут за футом. Яр сыпал на возлюбленную свою Великую Матерь тысячи лучей-стрел, но сейчас, во время власти кровавого спутника, сила Великого Отца была слишком мала. Его свет больше не дарил обжигающее тепло, не был способен растопить ледяные наросты, мешающие двигаться вперёд. Не спасал он и от холодного ветра, что цеплял парня за руки, за ноги, за неприкрытое лицо, вгрызался в его плоть сотнями иголок и норовил сбросить со скалы. - Сучье дерьмо! – крикнул Уилл, просто чтобы услышать чей-то голос, ибо сильнее холода, ветра и трудного пути его снедало одиночество. Оно окружало парня, словно незримая вуаль, отрезая его от остального мира. Он был один на один с это проклятой всеми скалой, над которой даже птицы боялись пролетать. Одиночество было для парня делом привычным, ибо, хотя он всю свою жизнь находился в окружении людей, всегда мог рассчитывать только на себя. Это было привычно и понятно парню, это вдалбливал в него адмирал, заставляя предавать и подставлять едва появившихся друзей. - Мы все одиночки, Второй, - его голос вновь зазвучал в голове Уилльяма, давя словно железным молотом. – Помни это, когда поворачиваешься к людям спиной. Тебе никто не поможет, только ты сам. Забудь о других. Так почему теперь, на этой скале, он внезапно ощутил, что ему не хватает других людей, которые бы ползли по камням рядом с ним. Неужели караван изменил его, сделал слабым, зависимым от других? Почему даже сейчас, когда надо сосредоточиться и двигаться вперёд, он не перестаёт думать о тех, кто остался внизу? - Сучий Алисам! Сучий потроха! Молево дерьмо! Трахнутые безумные бабы! Ебанный Фен! – рычал парень, перебираясь с одного уступа на другой, ища глазами, где бы зацепиться, куда бы поставить ногу. Ветер отвечал ему своей безумной песней, заунывной и непредсказуемой. Порой парню казалось, что он слышит чьи-то голоса в этих воющих переливах. А иногда, когда мысли на мгновение замирали у него в голове, оставляя после своей круговерти звенящую пустоту, с Уиллом начинал разговаривать Чёрный Холм. Парень не понимал его, и не желал понимать, стараясь не слушать и не обращать внимания, но чем выше он поднимался, тем отчётливей звучал этот странный и страшный голос. Он не был ни громким, ни тихим. Его нельзя было услышать, лишь почувствовать дрожь, что пробегала по изломанным скалам, по извилистым расщелинам. Уилл лез и чувствовал, ка эта дрожь звук за звуком, буква за буквой, складывается в слова. - Ты слаб! – шептал ему Чёрный Холм. – Ты ничтожен! Ты проклят! Уилл стряхивал с себя морок, ругался и полз дальше. Голос затихал на время. Но только чтобы вновь внезапно пробраться парню в голову. - Ты слаб! Ты беспомощен! Ты одинок! Эр проклял тебя, поставил кровавое клеймо! Ты обречён! Твои руки в крови! Твоя кровь – гниль! Твой род – грязь! - Сучье дерьмо! – шипел Уилл, отгоняя видение. Он даже пытался запеть гимн пиратов Зурима, как когда-то на скалистом берегу, но часто сбивался, теряя ритм, путаясь в строчках. Оставалось только мычать мотив и ползти дальше, чтобы не оставаться с голосом Чёрного Холма наедине. Стало темнеть. Великий отец завершал свой регулярный обход , уступая место самому злому из своих наследников. С восходом Моркота злел и ветер, вцепляясь в пирата с новой яростной силой. Далеко впереди, над чёрной вершиной Холма, зарождалось алое пламя, постепенно окрашивая всё вокруг в багровые цвета. - Твои руки в крови! – твердила скала, с каждым мгновением обретая свой истинный, непроглядный, угольный цвет. – Твои руки в крови! Уилл стиснул зубы и продолжал напевать мотив единственной песни, которую знал каждый моряк на закатном побережье. Его взгляд был прикован к его же запястьям, которые Моркот своим светом окрасил в алые цвета. - Твои руки в крови! – гремел Холм, сотрясая парня до самых костей. - Да знаю я! Сучий потрох! – заорал Уилл, не выдержав этого яростного напора. – Знаю! Вижу! Но холм не унимался. Он продолжал гудеть и дрожать, проклиная пирата, осмелившегося бросить вызов крутизне его склонов, доводя парня до неистовства. Скала выскальзывала из под замёрзших пальцев, норовила ускользнуть из под сбитых сапог, изворачивалась и кусалась при каждом удобном случае, словно отчаянно желала избавиться от этой упорной и назойливой блохи, что продолжала ругаться и ползти вверх. Эта непонятная свистопляска изматывала, лишала сил, опустошала. Уилл взобрался на очередной выступ и увидел небольшую нишу, в которой можно было сидеть без опаски свалиться вниз. Не чувствуя ни рук ни ног. Он вскорабкался в это углубление, загородился от разбушевавшегося ветра своим щитом, свернулся в клубок, чтобы сохранить остатки тепла и стал вслушиваться в урчание собственного желудка. Это помогало немного заглушить голоса, появляющиеся в завывании ветра, в треске льда, в вибрации скалы. Вслушиваясь в собственное сердцебиение и в стоны нутра, которые порождал голод, Уилл задремал. Огромная чёрная скала с плоской вершиной стояла посреди белёсой пустоты и нависала над Уилльямом, всматриваясь тысячей незримых глаз. - Зачем ты здесь? – прогремел нечеловеческий голос. - Я иду путём изгнанника! – ответил Уилл, пытаясь побороть трепет, который испытывал перед этой тёмной махиной. - Ложь! – прорычала скала. – Зачем ты здесь? - Я хочу достичь совершенства! – отвечал парень, невольно отступая на шаг назад. Белое ничто вздрогнуло, вздыбившись волной. - Ложь! – грохотала скала. – Зачем ты здесь! - Я хочу найти свой путь! – ответил парень отступая ещё дальше и упираясь в белую упругую волну. Ответ чёрного камня был неизменен. - Ложь! – вся поверхность скалы поросла острыми шипами, грозящими впиться парню в лицо. – Зачем ты здесь? Белая волна пришла в движение и потащила пирата прямо на угольно-чёрные клыки. - Я… - прошептал парень в отчаянье. – Я не знаю! Не знаю! Волна замерла и острые шипы вдруг осыпались словно зола. - Тогда узнай! – прогремела скала, раскалываясь пополам. – Найди причину! В расколотом камне парень увидел дверь. Знакомую дверь, к которой он так стремился в момент страха или сомнений, когда штиль его души становился невыносим. Парень знал, что за этой дверью он найдёт определённость, уверенность. Он увидит грядущее. Луч Яра пробился в небольшую щель, что осталась между костяным щитом парня и краем выемки. Этот маленький игривый нахал пощекотал пирату нос, провёл тёплой ладошкой по его щеке и уколол острым пальцем в зажмуренный глаз, отгоняя остатки странных сновидений. Уилл медленно выполз на выступ и поднялся, разминая болящие мышцы. Стояла странная тишина. Даже ветер не смел нарушить её хрупкий покров. Свет Яра разогнал кровавые тени ночи, успокоил беснующуюся скалу, заставил голоса умолкнуть. Парень даже почувствовал тепло этого щедрого света, которое приятно растекалось по уставшему измученному телу. - Какого хрена я вообще ввязался во всё это? – крикнул парень во всю глотку, ловя себя на неожиданной мысли, что улыбается. – Зачем? Я не знаю! Он поднял голову и с удивлением обнаружил, что прямо над его головой заканчивается серая изрезанная скала и начинается чёрный камень вершины. - Сучий потрох! – радостно крикнул он, присматриваясь к странным волнообразным потёкам и гладким, покатым выступам, что превращали чёрную поверхность в подобие скомканной шёлковой простыни. – Как я, трахнутые в душу сучьи потроха, буду лезть по этому дерьму?! Вопреки его словам улыбка не сходила с лица пирата. Устав бессмысленно пялиться на бархатистую текстуру камня, Уилл протянул руку и попытался ухватиться за ближайшую складку. На удивление, пальцы его не соскользнули по зеркально отполированному округлому камню, а уверенно вцепились в шероховатую поверхность, позволяя подтянуться и уцепиться другой рукой за следующую складку. Подниматься по этой странной, сморщенной породе, такой неприступной на первый взгляд, оказалось удивительно легко. Чёрный камень был заметно теплее чем скала внизу, и это тепло мало по малу прогнало боль из обмороженных пальцев, придавая сил и уверенности. Чёрный Холм больше не нависал над путником, затмевая небеса. Вся его мощь и вгоняющая в ужас высота остались позади. Уилл поднимался всё быстрее и быстрее, чувствуя, что вершина уже совсем близко. Он ловко перебирал руками, находя удобные ухваты и уступы почти не глядя. Во рту было сухо, а живот сворачивался в сложный двойной узел, но это только лишь подстёгивало парня двигаться быстрее. Впервые за всё время подъёма над ним не висел груз его сомнений. В голове было пусто. Ни яростного вихря мыслей, ни сожалений, ни голосов. Даже одиночество отступило, ощущая приближение неизбежного триумфа. Ещё один рывок, один уступ, одно касание, и Уилл вывалился на огромное плато, отлитое неведомыми силами из чёрного стекла. - Сучья красота! – заорал парень падая на эту зеркальную гладь. – Сраная трахнутая молом красота! Наконец-то! Он лежал, наслаждаясь этим моментом, ощущая каждой частичкой своего тела весь проделанный путь. Каждая мышца, каждая кость горели неистовым всепожирающим пламенем, но пират радостно принимал эту агонию, считая её доказательством его победы. Ни одно выигранное сражение, ни одна кровавая драка, из которой парню удалось выйти невредимым не приносили ему такого странного и невероятного блаженства. Отдышавшись и успокоившись, Уилл поднялся на ноги, подошёл обратно к краю плато и, впервые за весь подъём, посмотрел вниз. С холма открывался невероятный вид на окружающие его поля. Бескрайние белоснежные просторы, сравнимые с безбрежностью великих волн ослепляли своей красотой. Уилл рассмеялся, чисто, искренне, возможно первый раз за всю свою яростную жизнь. - Сучье совершенство! Какое же ты трудное! – крикнул он в безбрежность заснеженных полей. – Сраный торгаш! Я так нихрена и не понял! Где твоё откровение?! Продолжая посмеиваться, парень повернулся спиной к белоснежным просторам и зашагал по зеркальному плато. Он шёл строго вперёд, надеясь добраться до центра или найти хоть какой-нибудь ориентир, но плато была абсолютно гладким, словно срезанным гигантским ножом. Каждый его шаг гулко отзывался, словно отражаясь от этого чёрного зеркала с утроенной силой. Уилл шёл и шёл, вслушиваясь в грохот собственных шагов, которые нарушали какую-то неестественную тишину этого места. Спустя какое-то время парень поймал себя на мысли, что слышит не только свои шаги, но и поступь кого-то ещё. Он резко обернулся, но и позади простиралось это безбрежное непроницаемо чёрное плато, горизонтом разделяющее мир на две противоположные половинки. Никого, ни единой души. Скрыться на этом плато было некуда. Парень облегчённо вздохнул и зашагал дальше, но стоило ему сделать первый шаг, как звук множества шагов повторился вновь. Словно эхо, которому тут неоткуда было взяться. - Что за дерьмо? – крикнул парень, чтобы отогнать наваждение. - Это кровь, что падает с твоих рук на лица твоих жертв! – прогремел оглушительный ответ, окрасивший небо в багровый цвет. Плато ожило, задрожало. По его зеркальной поверхности побежала рябь. Уилл посмотрел себе под ноги и заметил слабое свечение, зародившееся где-то глубоко в этой непроглядной темноте. Это свечение росло и крепло, превращая черноту камня в тёмный багрянец засохшей крови. Парень стоял, как завороженный глядя на кровь под своими сапогами. Он заметил неясные тени, что появились там же, где и родилось это алое свечение. Тени удлинялись и сжимались. Подчиняясь какому-то неслышимому ритму, переплетались, приобретали форму. Уилл вздрогнул – из глубины Чёрного Холма к нему протянулись сотни длинных рук. - Сучье дерьмо! – воскликнул парень и бросился бежать прочь, обратно, в надежде добраться до края плато и слезть вниз. Руки оказались быстрее. Они со звоном разорвали гладкую поверхность зеркала и вцепились парню в сапоги, утягивая беднягу на глубину, к сердцу Холма. Уилл боролся, пытаясь разжать длинные костлявые пальцы, что сомкнулись на его щиколотках, но на смену одной руки появлялось с десяток других. Обезумев от страха и отчаянья, Уилл рванул узел на своей груди, освобождая щит, схватил его обоими руками и принялся долбить им по прибывающим скрюченным рукам. Это помогло. Тяжёлый щит крошил эти извивающиеся руки, ломал железные пальцы. Вскоре Уилл оказался свободен, но сотни рук всё продолжали тянуться к нему. Парень сжался, прячась за щитом, и эти руки упёрлись в щит и принялись толкать парня вверх, не в силах сломить эту странную преграду. Раздался звон и пират оказался на поверхности плато, сидящий на своём щите и ошалело вертящий головой. - Сучье дерьмо, - прошептал он, осторожно выглядывая из-за края щита и вглядываясь в чёрное зеркало плато. На него, оттуда из глубины смотрело изуродованное окровавленное лицо женщины. - Почему? – беззвучно спросили разбитые изорванные губы. Она показалась парню знакомой, но страх напрочь отшиб ему память. След за первым лицом появилось второе, теперь совсем юной девочки, с выпученными глазами и вывалившимся синим языком. - Почему? – пошамкала она, не в силах сомкнуть рта. Лица появлялись одно за другим. Парень узнавал некоторые из них, другие были ему чем-то знакомы, а некоторые он видел впервые. Все они смотрели на него и безмолвно повторяли один и тот же вопрос. Уилл не мог пошевелиться. Он продолжал всматриваться в чёрное зеркало, с ужасом понимая, что все эти лица – это жертвы его собственных рук. Уилла никогда не трогали вид крови или чья-то смерть, он никогда не испытывал угрызений совести и никогда не сожалел о совершённых поступках, но тут, на вершине чёрного холма его охватил ужас. Ему хотелось зажмуриться, чтобы не видеть мертвых неподвижных глаз, заткнуть уши, чтобы не слышать беззвучного вопроса, который слетал с высохших губ. Изрубленные, поломанные, задушенные, утопленные, они тянули к парню свои скрюченные руки, желая утянуть его с собой в агонизирующую тьму зеркала. Внезапно в голове парня отчётливо прозвучал знакомый и заставляющий каждый раз цепенеть голос. - Это лишь корм для рыб, жертва старым богам. Камешки в дороге, по которой я пройду до самых небес, чтобы низвергнуть Яр и занять его место. И ты тоже лишь камешек. Я без раздумий брошу тебя на дно, если это будет нужно для моего дальнейшего продвижения. Но пока ты помогаешь мне идти вперёд, твоя дорога будет так же проста и пряма, как и моя. Лица мертвецов исказились, словно каждый из них закричал от невыносимого ужаса. Другой голос, на этот раз вызывающий не оторопь, но сомнения и усмешку, раздался над зеркальным плато. - Нельзя достичь совершенства, идя только по прямому пути, что проложила тебе судьба, что проторили твои предки. Нужно познать все грани себя, быть не только тем, кем ты являешься от рождения, но и тем, кем ты никогда бы не мог стать. Есть такая поговорка: если познаешь своего врага, сможешь его победить. И тут так же. Ты плыл по кровавым волнам, бросая в пасть собственной ярости сотни душ. Попробуй теперь спасти сотню, тысячу. Этот щит не зря попал тебе в руки, каким бы способом он тебе не достался. Это твой путь к целостности, к совершенствованию. Внезапно лица стали исчезать и растворяться в багровом сумраке глубины отполированного камня, уступая место новому мороку. Уилл увидел родные острова, что лежали на ладони у адмирала. Пальцы сжались, сминая архипелаг в один бесформенный ком, из которого хлынула кровь, заливаяя весь Эр, поднимая исполинскую волну. Это волна ударилась о скалистый берег, кроша скалы, руша города, затапливая долины. Вся Эда, до самого Меридиана и дальше, захлебнулась в этой кровавой волне, утонув в яростных пожарах. И только в одном месте эта неостановимая волна была расколота на двое и отброшена назад, там, где на высокой сколе стаяла маленькая фигурка с белым щитом в руках. Потом и это видение исчезло, утонув в ярком зелёном свечении, которое изливалось из самой глубины Чёрного Холма. Всё естество Уилльяма кричало, что надо бежать, спасаться, что этот свете несёт за собой разрушение. Но парень сидел, парализованный ужасом и смотрел на изумруд, возникший в темноте и стремительно увеличивающийся в размерах, словно бы приближающийся к поверхности зеркала. Чёрный Холм застонал, задрожал, закричал. Его крикам вторил ветер, взвыв так жалобно, так обречённо, что сердце замерло в груди парня. Он смотрел на этот несущийся к нему изумруд, размеры которого уже было невозможно даже осознать, и понимал, что это конец. Конец не только ему или Чёрному Холму. Этот изумруд ознаменовал завершение всего сущего. Пират вцепился в свой щит, словно этот кусок драконьей кости мог защитить от целого мира, что вознамерился снести тебя и твоё бытие. Изумруд заполонил всё вокруг, разметав темноту своим зелёным пламенем, и с размаху врезался в ту тонкую грань, что отделяля видение от реальности. Зеркало вздрогнуло, закричало тысячью голосов и пошло трещинами, не в силах сдержать натиска. Уилл закричал вместе с этим гладким плато, чувствуя как дрожит под ним его несокрушимый щит. Реальность зазвенела, как серебряная струна на лютне неумелого менестреля, и лопнула, рассыпавшись на сотни тысячь пылинок. Парень резко открыл глаза. Яр достиг зенита и нещадно поливал Великую Матерь своей неудержимой щедростью, нагревая чёрное зеркальное плато. - Сучьи потроха, - прохрипел Уилл, медленно садясь и оглядываясь вокруг. Он лежал на своём щите посреди этого, кажущегося бескрайним, чёрного зеркала. Небо радовало своей радостной синевой, а камень под ногами делился накопленным за день теплом. Ветер молчал, не смея разрушить это спокойное уединение. - Сон? Почесав голову, Уилльям встал на ноги, поднял щит и отшатнулся в ужасе. Под щитом на гладкой поверхности чёрного зеркала зияла ветвистая трещина, уходя до самых неведомых глубин. - Сучьи потроха… - хмыкнул парень спустя несколько долгих безмолвных мгновений. – Я вижу. Я понимаю. Теперь он знал, какая нить была обёрнута вокруг его шеи на этот раз, и впервые за всю свою, полную смертельных опасностей жизнь, он не был рад этому знанию, этой уверенности, что дарует это знание. Повесив щит за спину, парень повернулся спиной к трещине и зашагал прочь, рассчитывая найти место для спуска до темноты.