ginger & petitgrain

Я быстрым шагом направляюсь в сторону деканата и проклинаю всех богов за то, что мне досталась такая сопереживающая и стыдливая натура. Сегодня у нас было три пары, и я постоянно оборачивалась на дверь, дожидаясь, когда Чон Чонгук наконец решит объявиться в аудитории, хотя могла и сразу понять и смириться - он не придёт. У меня в сумке лежит стопка отсканированных и скопированных конспектов за весь первый семестр курса, и мне поскорее хочется от них избавиться. Само наличие их в моём рюкзаке давит на нервы. Я стучусь в двери и думаю о том, что этот мальчишка слишком многое о себе возомнил. Перевёлся из другого университета на совершенно иной поток: журналист – это не иллюстратор, который сидит дома и рисует картиночки к сборнику детских стихов. В этот момент, я понимаю, что я ему завидую. Мне кажется, что у меня украли мою мечту. Я хотела быть художником. Я. А этот заносчивый новенький словно занял моё место, а затем зачем-то перевёлся в другой университет, променяв мою мечту на скандальную профессию журналиста. Около двадцати минут я выпрашиваю у секретаря адрес Чонгука, прибегая к различным аргументам. Говорю, что я староста, что Чонгук новенький и у меня нет его адреса, потому что мы ещё толком незнакомы, что мне нужно передать конспекты и что это дело почти государственной важности. Наконец, секретарь сдаётся, находит информацию о студентах в базе данных и неровным, быстрым почерком выписывает мне адрес на помятом клочке бумаги. Я смотрю на белый листочек и ненавижу свою жизнь. Чонгук живёт в получасе езды на такси, в ухоженном спальном районе. Я поднимаюсь на седьмой этаж пешком, потому что лифт закрыт по техническим причинам, кряхчу и перевожу дыхание на лестничных пролётах. Думаю о том, что жизнь несправедлива, и я на такое уж точно не подписывалась. Примерно с минуту я стою и смотрю на красивую, тёмную дверь, которая возвышается надо мной, как величественное изваяние. Здание, в котором живёт Чонгук, не из новых построек, поэтому у помещений очень высокие потолки, в подъезде стоит просто собачий холод, а углы пахнут сыростью. Я, наконец, замечаю, что моё сердце колотится где-то в глотке, а руки, в которых я крепко сжимаю стопку белых листов, предательски дрожат. Я вдумчиво отмечаю, что мне действительно страшно, стоит только представить, как Чонгук злится из-за моего визита и говорит мне проваливать. Перевожу взгляд на дверной звонок и топчусь на месте, тяжело дыша и судорожно напрягая извилины. Появляется мысль просто уйти и не париться, не мне же нужны эти конспекты, честное слово, но чувство долга так давит на плечи, что я, наконец, собираюсь с мыслью и тяну руку к звонку. - Ты кто такая? – раздаётся за спиной, и я отскакиваю в сторону, как ошпаренная. Позади меня стоит невысокий мужчина, расслабленно запихнув руки в карманы чёрной расстёгнутой куртки. На его ногах тяжёлые армейские ботинки. Я не понимаю, почему не заметила его приближения. Он сверлит меня недоверчивым взглядом, заметно напрягаясь: я вижу это по его плечам, которые слегка приподнимаются вверх. У него белые волосы и хитрые, лисьи глаза, которые он щурит так, что вместо них остаются едва заметные щёлочки. Из под широкого ворота его футболки проглядывают темные узоры татуировок. - Извините, я, наверное, ошиблась квартирой, - мой голос выходит неестественно тонким и почти писклявым; я неловко кланяюсь и опасливо обхожу мужчину, порываясь уйти, но он крепко хватает меня за запястье. - Я спросил, кто ты такая? – он сжимает кожу сквозь ткань моего пальто так, что становится больно. - Я… Я однокурсница Ч-чонгука, - отчего-то начинаю заикаться, втягивая голову в плечи. – Вы знаете такого? Он не был сегодня на парах, а м-мне нужно отдать ему конспекты. Я машу стопкой белых листов практически перед лицом мужчины, и он расслабляется, выпуская мою руку и беря конспекты в тонкие пальцы. Он перелистывает пару страниц, глядя на мой торопливый почерк, и затем смотрит на меня с некоторой ноткой недоверия, но после его лицо немного смягчается, и я отмечаю, что черты его лица крайне плавные, почти женские. Он протягивает мне конспекты, и я не без сомнения их принимаю. - Я снимаю с ним квартиру, - он кивает на дверь; у него безумно красивый, глубокий голос с хриплыми нотками. – Я не знаю, дома ли он сейчас, меня не было целую ночь. Чонгук у нас очень востребованный мальчик, его часто не бывает дома. Я чувствую, как мой нос щекочет едва ощутимый, но крайне острый, жёсткий запах перца, и внимательно смотрю на то, как мужчина проходит мимо меня и звенит ключами. Пока он открывает двери, я напряжённо пытаюсь понять, что он хотел сказать словом «востребованный». Много друзей? Девушка? Работа? - Не топчись на пороге, - бросает мужчина, проходя в квартиру и кидая ключи на тумбочку. – Чонгук, к тебе пришли. Я перешагиваю маленький выступ и оказываюсь в коридоре. У меня начинает зудеть в носу от смешения запахов. Яркий и острый аромат перца перебивается пряным имбирём, который я не могу выкинуть из головы со вчерашнего утра. Он настолько явственный, словно им пропитаны все стены и предметы мебели в доме, и у меня кружится голова от смеси горечи и остроты. - Кого там, хён? – раздаётся хриплый, но всё же крайне мягкий голос. В конце коридора открывается дверь, и оттуда выплывает помятый и заспанный Чонгук. Его волосы беспорядочно растрёпаны, футболка сползает с плеча, а спортивные штаны свободно болтаются на бёдрах. Я молча смотрю на него, чувствуя, как меня сковывает напряжение. Парень неловко чешет затылок и поднимает на меня взгляд, застывая каменной статуей около своей двери и глядя на меня своими огромными глазами. Он шумно выдыхает через нос, и вдоль моего позвоночника бегут мурашки. - Зачем пришла? – его голос моментально грубеет, а удивлённый взгляд сменяется презрительным. Мне чертовски обидно. Мне обидно за то, что я около часа провела в библиотеке, сканируя для него конспекты, что я потратила годовой запас нервов, узнавая его адрес и топчась около его двери, а он смотрит на меня как на мусор на улице или ещё чего хуже. И, наверное, самое главное во всём этом то, что по моей голове как обухом ударяет осознание – он и правда красивый. Чертовски красивый и до неприличия домашний, особенно сейчас, когда, стоя передо мной, он разминает затёкшую шею и зажмуривает один глаз. - Ты забыл конспекты вчера. Я хотела отдать их тебе сегодня, но тебя не было на парах, поэтому я здесь, - произношу так спокойно, что сама себе удивляюсь, и протягиваю ему стопку белых бумаг. Чонгук вздыхает и в два шага пересекает коридор, становясь ко мне так близко, что я улавливаю имбирные вызывающие нотки даже кожей. Он берёт конспекты из моих рук и быстро просматривает первую страницу, зарываясь пальцами в волосы. - Откуда ты узнала, где я живу? – спрашивает он после недолгой паузы. - Спросила у секретаря в деканате, - я отвечаю честно и уверенно; нет смысла скрывать правду и что-то утаивать. - А номер телефона взять – нет? Зачем сразу идти напролом и врываться в личное пространство? – шипит он раздражённо, но затем резко замолкает, наткнувшись на мой оскорблённый взгляд. - Послушай, ты умеешь вообще хоть немного быть благодарным? – мой голос звучит обиженно и слегка надломлено. - За что? За то, что ты просталкерила мой адрес и теперь стоишь тут с видом «давай же, похвали меня, я такая молодец»? – язвительно фыркает он, хлопая конспектами по своей ладони. – Хорошо, я не подумала о номере телефона и пошла дальше, - я судорожно выдыхаю и набираю в лёгкие побольше воздуха. - Но я могла не делать абсолютно ничего, могла вообще забить на тебя огромный болт, но вместо этого сидела и печатала для тебя эти конспекты, а потом тянулась в другой конец города, чтобы сделать то, отчего мне ни горячо, ни холодно! Если ты вдруг подумал, что я делаю это для своей выгоды и для того, чтобы завоевать твоё расположение, - ты ошибся. Я просто не хотела, чтобы у тебя были причины переживать, но тебе, как я посмотрю, всё равно. - Я не просил тебя об этом, - он говорит на полтона ниже, глядя на меня неопределённым взглядом. - Знаешь, да пошёл ты! – выплёвываю в сердцах, разворачиваясь лицом к двери. – Надеюсь, это был последний раз, когда мне пришлось иметь с тобой дело! Я быстро покидаю его квартиру, громко хлопая дверью, и вылетаю на лестничный пролёт, перескакивая ступеньки и чувствуя, как меня душит злость и разочарование. Действительно, и кто меня просил делать всё это? Я отряхиваю ладонями пальто, стараясь избавиться от имбирного запаха, которым пропиталась вся моя одежда и даже волосы, и досадно вздыхаю, поджимая губы. Играет человеческий фактор: мне действительно неприятно, что Чонгук относится ко мне подобным образом, и я не могу забыть о нём, потому что судорожно ищу причину, по которой он так сильно меня невзлюбил менее чем за два дня. Я привыкла нравиться людям, привыкла вызывать у них положительные эмоции и всегда избегать конфликтов, и в подобных ситуациях моё тело буквально бросает в жар, когда я допускаю мысль о том, что Чонгука я чем-то безумно отталкиваю. Я сажусь в такси и называю адрес своего дома, откидываясь на спинку кожаного пассажирского сиденья. У меня возникает чувство, что я в один миг исчерпала весь лимит своих эмоций, поэтому чувствую себя настолько опустошённо, что если бы я хотела плакать, то слёзы бы не катились. Закрываю глаза и пытаюсь успокоить бешено бьющееся сердце и выгнать из головы лишние мысли.       POV Чонгук Я ещё с минуту стою и смотрю на захлопнутую девушкой дверь, вертя в руках распечатанные для меня конспекты, а затем шумно выдыхаю и зарываюсь пальцами в волосы, прислоняясь плечом к стене. Странная она. Сначала возникает у меня на пороге ни с того ни с сего, а затем кричит на меня в моей же квартире и хлопает моими дверьми. И главное, зачем-то сама приносит мне конспекты, хотя мы знакомы едва ли два дня, и она не должна этого делать. Безумно хочется помчаться за ней и крикнуть ей вслед что-нибудь колкое про успокоительные, но вместо этого я разворачиваюсь и плетусь на кухню. - И что это было? – парень, устроившийся на подоконнике, выпускает струйку дыма в приоткрытую форточку, непонятливо почёсывая белоснежную макушку. - Это моя однокурсница, - устало выдыхаю, кидая конспекты на стол, и шаркающими шагами дохожу до полочки, открывая её и доставая оттуда кружку и банку с кофе. - Ничего себе. Сама узнала твой адрес, сама приехала. Настойчивая девушка, - хмыкает мужчина, снова выпуская струйку дыма в воздух. Я ставлю чайник и подхожу к столу, вынимая из пачки красных Marlboro одну сигарету. Чиркаю зажигалкой и закуриваю, опираясь бедром о стол. - Она интересная, - произношу задумчиво, стряхивая пепел в комнатное растение, которое стоит на столе с того самого момента, как мы заселились в квартиру. - Не помню, чтобы ты хоть кого-то считал интересным, – подмечает парень, крутя тлеющую сигарету в пальцах и внимательно её рассматривая. – Всё ещё строишь из себя ледяного принца? - Ты прекрасно знаешь, почему я это делаю, Юнги, - я крепко затягиваюсь, испытывая откровенный кайф от состояния, которое называют «удушением». - Я вижу, что ты начал уставать от того, какую роль продолжаешь играть. «Жизнь театр, а мы в ней - актёры», - это гнилое высказывание романтиков девятнадцатого века, ограниченное временем и пространством. У нас же двадцать первый, и теперь сложно отделить настоящее от фальшивого, мусор от бриллиантов, субъективное от объективного. Но я знаю, какой ты на самом деле и каким можешь быть, мы знакомы слишком давно и под одной крышей живём уже больше года. Перестань загонять себя в рамки и жить тем, что уже успело произойти, и двигайся дальше. Сколько ещё ты можешь кусать дающую руку и отталкивать от себя людей, которые искренне пытаются тебе помочь? Слова Юнги полосуют по самому больному, выворачивая наружу израненное нутро, и, если бы это было настоящее лезвие, я бы уже давно плевался кровью и предсмертно хрипел. Вместо этого я сжимаю пальцы на ручке кружки до белых костяшек и задаюсь многомиллионным роем вопросов, на которые пока не сумел найти ответы. Юнги всё прекрасно знает. Знает, к чему это приведёт, и всё равно продолжает толкать меня на этот чёртов узкий канат без страховки, а я понимаю, что, ступив на него, потяну за собой вереницы людей. - Мне одному легче… В комнате начинает шуметь чайник, и мои слова тонут в бурлении закипающей воды. Юнги переворачивает руку и вглядывается в своё бледное запястье с переплетением тонких вен. Он приближает тлеющий окурок к своей коже и с силой прижимает его, шикая и морщась. Я наблюдаю за всем этим, как за повседневной картиной. Так наблюдают за тем, как кто-то моет посуду или выносит мусор по пути на работу. - Когда ты перестанешь прижигать свои руки? – произношу чуть громче, с явным раздражением и отрываюсь от стола, слыша, как щёлкает кнопка чайника. На запястьях Юнги – кратеры и гейзеры запёкшейся крови. Они напоминают ярко-красные розы, высаженные стройными рядами по краям его татуировок. Мужчина выкидывает окурок в окно. Иногда он тушит сигареты так, что на руках почти не остаётся ожогов, иногда так, что на местах образовываются нарывы. Иногда он тушит их о пепельницу. Или о свой живот. Сейчас на его коже алеет новый, ярко-красный бутон, из-за чего Юнги морщится и дышит слегка подорвано. - Сколько ты можешь убегать от своего прошлого? – Юнги ведёт бровью и спрыгивает с подоконника. – Я более чем уверен, что ещё встречусь с сегодняшней гостьей, поэтому хочу увековечить этот день. Я не знаю, что ответить, поэтому молча заливаю крепкий кофе кипятком и сосредоточенно смотрю в кружку. В моей голове события мелькают пёстрым, стремительным калейдоскопом, запечатлевая особенно яркими изображениями наглядно-чувственные образы, которые запомнились больше всего. И это «больше всего» - дрожащие ресницы старосты Кан и её оскорблённый голос, её шарф, последним мелькнувший в проёме, когда она скрылась за дверью и… В память врезается нечто подозрительно странное, и я окликаю Юнги, когда он уже собирается выйти из кухни и скрыться в дверях своей комнаты. - Хён. Ты почувствовал, чем она пахнет, когда она зашла? – вопрос, видимо, звучит слишком неуместно, поэтому плечи Юнги подрагивают, выдавая смешок. - Что? – Юнги оборачивается и пару мгновений вглядывается в моё лицо. – Мне кажется, ничем плохим. - Нет, ты не понял, - я судорожно подбираю слова, глядя на то, как поверхность напитка покрывается стремящимися наверх пузырьками воздуха. – Она пахнет чем-то… Древесным, свежим и крайне гармоничным. Но не древесиной… Скорее, чем-то древесно-цитрусовым и цветочным одновременно. Твой отец был парфюмером, и я подумал, что ты можешь знать… - Ты всегда ассоциируешь людей с запахами? – хмыкает Юнги, опираясь плечом о дверной косяк, а я отстранённо пожимаю плечами. – Я слышал об этом, такое прозвали "синдромом дефицита любви". Ты ведь можешь чувствовать запахи всех людей, даже если ни один из них не твой истинный, так? Чем я там пахну по твоему мнению? - Перцем. - Да, точно, перцем… - Юнги задумчиво кусает губу и скрещивает руки на груди. – Я не почувствовал никакого аромата от этой девчонки, но, если я вспомню, исходя из твоего описания, я тебе скажу, как это называется, - я киваю и перевожу взгляд на настенные часы. – У тебя сегодня есть работа? - Нет, я работал этой ночью, хотя не должен был. Джин обещал дать мне перерыв на неделю. Я же перевёлся на журналистику, и сейчас сложно совмещать работу с учёбой, - я задумчиво прикусываю губу, внимательно следя за стрелкой циферблата. – Из-за вчерашнего вызова я проспал пары сегодня, поэтому маленький отпуск на первое время мне просто необходим. Из-за слова «отпуск» Юнги откровенно смеётся, запрокидывая голову назад и обнажая ряд своих белоснежных, ровных зубов. В такие моменты я отчётливо понимаю, почему все его клиенты и знакомые, даже сам Джин, называют его Шугой, - от его улыбки сводит челюсть, настолько это выглядит сладко. - А у меня есть, так что сегодня остаёшься один. Не раскисай, малой. Он машет рукой и скрывается в дверях своей комнаты, а я задумчиво отпиваю из кружки, обжигая верхнюю губу и кончик языка.