ginger & petitgrain

Я выхожу на улицу и вдыхаю колючий зимний воздух, кутаясь в шарф и пытаясь распутать свернувшиеся в клубок нервы. Мысли напряжённо вьются в голове бурным потоком, заставляя меня тяжело вздыхать и постоянно притрагиваться к переносице, массируя её подушечками пальцев. После общения с Чонгуком остался неприятный осадок, хотя мои монологи и многозначительные паузы сложно назвать даже предпосылкой к коммуникации. Простирающийся за окном пейзаж казался ему намного более интересным, чем мои разговоры, и это бесило от одного только осознания - я трачу время на человека, который даже не пытается слушать. Я была похожа на надрессированную обезьянку: скакала вокруг него, объясняя систему обучения и рассказывая про кабинеты и преподавателей, даже пыталась шутить и всеми способами расположить его к себе, но моя общительность сыграла для меня боком. И тогда я решила – плевать. И теперь я стою в дверях университета и имитирую дыхательные упражнения, нервно щёлкая зажигалкой в кармане своего пальто. Небо сегодня безнадёжно серое, и при одном взгляде на него веет холодом. Некоторое время я просто топчусь на месте, рассматривая разношёрстную толпу курящих и общающихся перед университетом студентов, и ищу взглядом блондинистую макушку моего маленького заменителя витамина D. Обнаруживаю предмет своих поисков на парковке и бегом направляюсь к нему, лавируя между маленькими группами людей. Он замечает моё приближение почти сразу же и улыбается так тепло, что вдоль позвоночника бегут мурашки, и мне поскорее хочется нырнуть в его объятия и уткнуться носом в его шарф, пропитанный сладковатыми Jo Malone Orange Blossom, что я незамедлительно делаю. Чувствую его руки на своей спине и тихий смешок и выдыхаю нагретый пар из лёгких, жмурясь от удовольствия и плотно прижимаясь к его груди. - Как ты, мелкая? – он мурлычет на ухо своим бархатным, мелодичным голосом, и я, наконец, чувствую, что я в безопасности. Я отстраняюсь от него и смотрю в его глаза-полумесяцы, в которых пылают игривые огоньки. Половина университета, наверное, зациклена на мыслях о том, встречаемся мы или нет, потому что само только словосочетание «юная первокурсница и статный, сексуальный третьекурсник» вызывает неподдельный интерес. По Чимину сохнет добрая часть местных девушек, совершенно этого не скрывая, и с одной стороны я прекрасно их понимаю. Вокруг него витает весенняя аура, и даже находясь неподалёку можно почувствовать кончиками пальцев ласковые лучи солнца. От него пахнет цитрусом и букетом полевых цветов. У Чимина за спиной целый багаж обаяния и феромонов, привлекательная внешность, мягкий характер, а его родители владеют крупной сетью ресторанов. Таких, как Чимин, ещё называют «золотой молодёжью», но его образ никак не вяжется с богатенькими сыночками, которые раскидываются деньгами в дорогих клубах и подпольных казино. Он простой и родной до безумия, как старший заботливый брат, в меру ответственный и в меру бесшабашный. - Я слышал, у тебя на курсе новенький. Говорят, он наделал шуму, - он хмыкает снова, и мои брови непроизвольно сдвигаются к переносице. - Расскажу, если поделишься сигаретой, - выдыхаю я, устало наблюдая за тем, как уголки его губ ползут вниз. – Я знаю, что ты до сих пор покуриваешь, Чимин, и не вздумай меня обманывать. - Опять за старое? Ты же только бросила! – бубнит Чимин, мило дуя губы, но с готовностью солдата распахивает переднюю дверь своей машины и ныряет в салон, доставая оттуда помятую пачку. – Вишнёвые, как мы любим… Только не говори об этом Санми. - Не обижайся, но твоя Санми – стерва, каких ещё поискать. Скоро она запретит тебе дышать со мной одним воздухом и ты будешь ходить в противогазе, - я закатываю глаза и выбираю сигарету из упаковки, обхватывая фильтр губами и благодарно кивая. Чимин незамедлительно следует моему примеру и красиво закуривает. Я редко вижу, как этот солнечный мальчик хватается за сигареты, и обычно это происходит зимой, когда воздух холодный и слегка покалывает лёгкие. Чимин говорит, что так дым становится намного приятнее и на языке не остаётся горечи. Некоторое время мы молча стоим и курим. Я смакую вишнёвые сигареты, невольно улыбаясь тому, что мы с Чимином до сих пор любим одну и ту же марку. - Расскажешь? – наконец спрашивает он, смотря на меня по-мальчишески тепло и наивно. - Новенький – Чон Чонгук. Непонятно, откуда он такой взялся, но язык у него острый, а манеры совершенно отсутствуют. По внешности типичный fuckboy, безусловно, красивый, но тот ещё баран. Декан попросила меня помочь ему разобраться со всем после лекций, и я решила довести дело до конца, хотя до этого он отправил меня «погулять». – Пожимаю плечами, глядя на паренька, который заинтересованно приподнял брови. – Он изрядно подпортил мне нервы, и я совсем понять не могу, чем я ему так не угодила. Мы ведь даже не знакомы! Он такой заносчивый и холодный, и от него просто несёт имбирём, у меня даже нос заложило. - У тебя все с запахами ассоциируются? – как бы между делом спрашивает Чимин, приподнимая губы в улыбке и опуская взгляд вниз. – Это так странно, если учитывать, что люди чувствуют только своих истинных. - А? У меня?.. Не знаю, наверное, да, - я неловко улыбаюсь и выкидываю окурок, туша его ботинком о холодный асфальт. – Я сама по себе слишком неправильная. Это какая-то патология. - Имбирный запах тёплый и мягкий. – Чимин натыкается на мой негодующий взгляд и тихо хихикает, склоняя голову на бок. – Я понял-понял. Ты впервые так остро реагируешь на случайные знакомства. Что случилось с твоим непробиваемым спокойствием? - Нет его, лимит исчерпан, - я зарываюсь пальцами в волосы и жалобно выдыхаю. - Ты выглядишь такой расстроенной, что мне хочется тебя пожалеть, - Чимин поджимает губы и смотрит на меня сочувственно, протягивая руку и мягко проводя ладонью по моему плечу. – Мой отец напомнил мне сегодня утром, что у наших родителей деловая встреча на выходных, и мы тоже должны быть там. Тебя предупреждали? – мотаю головой, и Чимин вздыхает. – Хорошо. Зато я предупредил. Надень своё чёрное платье. – Он смущённо улыбается, слегка щуря свои глаза; мне всегда чертовски нравился этот жест. – То, которое с открытой спиной. Хочу, чтобы мы подходили друг другу. Сфоткаемся и выложим в инсту. - А потом Санми накинется на меня и выложит в инсту мой труп, - бурчу сквозь надутые губы, и Чимин тепло и мягко смеётся, притягивая меня к себе за плечо и заключая в свои объятия. - Тебя подвести до дома? – снова мурлычет в ухо, из-за чего по плечам бегут предательские мурашки. - Ты моё спасение. – Невесомо глажу его по спине замёрзшей ладонью и растягиваю губы в улыбке. – Ну что, прокатимся на твоей малышке с ветерком, как в старые добрые? Чимин отстраняется и игриво подмигивает, прикусывая губу, а затем обходит свою машину и галантно открывает мне двери, сопровождая всё приглашающим жестом. Дома пахнет почти стерильной чистотой. Подобные ощущения обычно возникают, когда идёшь по коридорам городской больницы, в которой воздух настолько прозрачен и пропитан дезинфекционными средствами, что лёгкие холодит и покалывает, пока не привыкнешь. Отец просто ненавидит домашних животных, но я была бы рада даже тому, чтобы в идеально чистых помещениях пахло хотя бы собакой или тем же котом, потому что полное отсутствие каких-либо запахов навевает лишь чувство тревоги. У меня на кончиках пальцев, на волосах и на одежде до сих пор яркий, свежий запах цитруса и тяжёлый густой аромат вишнёвых сигарет, и хотя бы это помогает мне окончательно не свихнуться. Свет в гостиной выключен. Мамы, скорее всего, снова нет дома. Она вообще редко бывает в его стенах, приходит только под вечер и незамедлительно ложится спать, и я её понимаю. Здесь всё белое, подстроенное под вкусы отца, который помешан на минимализме, стерильности и строгих цветах. Стены не согревают, а давят, поселяя в груди вязкое ощущение дискомфорта. Мама сидит на успокоительных уже несколько лет, потому что такая обстановка сильно расшатывает её моральное состояние. Каждое утро она старается незаметно выскользнуть через заднюю дверь, каждое утро она сбегает неизвестно куда и с кем. Мы как чужие люди, разве что спим под одной крышей. Кабинет отца на первом этаже, и он проводит там почти всё своё внерабочее время. Каждые выходные мы обязаны выглядеть идеально, потому что он принимает в доме особо важных гостей. Мы должны стучать по паркету тонкими шпильками, носить сдержанные, элегантные платья и жеманно улыбаться, изображая венец семейного счастья. Мы должны ему слишком много, и такое положение вещей отбивает любое желание иметь с ним дело вне всего этого спектакля. Актёры выворачивают души наизнанку и уходят со сцены. Занавес. Я скольжу по холодному полу, почти не отрывая стоп от гладкой поверхности, и замечаю под дверью отцовского кабинета полоску света, мысленно чертыхаясь. Я мечтаю поскорее скользнуть по деревянной лестнице и запереться в своей комнате, ведь это единственное помещение в доме, на которое отец не наложил руки. Оно слишком выбивается из общей картины: тёплые, древесные цвета, мягкие, струящиеся занавески и мебель из светлого дерева абсолютно не сочетаются с деловой строгостью остальных помещений. Я почти миную ненавистную дверь, выкрашенную чёрным лаком, но она резко открывается, заставляя сердце рухнуть в пятки. Я испуганно отшатываюсь, а лёгкие сами выталкивают больничный воздух, заставляя поджать губы. Почему в такие моменты я чувствую себя нашкодившим щенком? Отец высовывается в дверной проём и поправляет свой идеально завязанный галстук. «Нервное», - думаю я, и стараюсь больше на него не смотреть. - Кан Миа, ты уже дома, - констатирует он; у него холодный и до неприличия расчётливый голос, от которого под кожей просыпаются липкие, неприятные мурашки. – Я видел перед воротами машину Чимина. Он подвозил тебя после занятий? - Да, пап, - отвечаю сдержанно, явно намекая ему на то, что у меня нет настроения разговаривать. - Замечательно. Я забыл сказать, что на выходных мы встречаемся с семьёй Пак, чтобы обсудить… - Я знаю, Чимин мне всё рассказал. – Я тоскливо смотрю на лестничный пролёт, до которого оставалось преодолеть всего лишь пару шагов, что спасло бы меня от этого разговора. – Можно я пойду? У меня болит голова. - Хорошо. Иди, отдыхай. И перестань уже жечь свои сандаловые палочки и курить в комнате, тебе от этого плохо. Ты – единственная наследница моей компании, подумай о своём здоровье и имидже. Нехотя киваю и плетусь к лестнице. Он всегда так говорит о моём здоровье, словно оно является важнейшим фактором в становлении его бизнеса, когда я займу его место. Ему, в принципе, всегда было наплевать, как я себя чувствую. При любой жалобе он закидывал меня деньгами, словно это как-то могло помочь. Да и есть тут одна загвоздка – занимать ничьё место я не хотела. Кажется, это самое детское «не хочу» мысленно преследовало меня на протяжении всей жизни, но поддаться ему я никогда не могла. В данной ситуации у меня действительно нет выбора, потому что за меня всё решили с рождения. Я хотела ходить в кружок актёрского мастерства, но вместо этого пошла в музыкальную школу, потому что так сказал отец. Я хотела развлекаться с друзьями, но вместо этого сидела на всех конференциях его компании, потому что так сказал отец. Я хотела стать художницей, а пошла на чёртову журналистику, потому что так сказал отец. С появлением Чимина мне дали глотнуть свободы. Видимо, этот улыбчивый мальчишка так располагал к себе, что мой отец слепо решил перекинуть на него некоторые родительские обязанности. А что Чимин? Чимин как-то сразу приспособился к тому, что теперь ему нужно следить не только за собой, но и за мной, поэтому исправно оправдывал перед моими родителями мои косяки и провинности, брал большую часть вины на себя, в общем, вёл себя, как истинный старший брат. За ним это так и закрепилось. Я оказываюсь в своей комнате слишком быстро и облегчённо выдыхаю, прижимаясь спиной к прохладной стене. В носу заседает летучий, тяжёлый запах кофейных зёрен: я действительно жгу сандаловые палочки, как сумасшедшая, стоит мне только вернуться с учёбы, потому что не хочу, чтобы моя собственная комната напоминала мне больничную палату. Сразу же открываю сумку, которая висит на плече, и достаю оттуда конспекты, кидая их на мягкую перину. Конспекты. «Твою мать, конспекты!» Хлопаю себя по лбу, затем хлопаю второй раз, но уже сильнее, да так, что на коже остаётся красный отпечаток ладони. Я забыла отдать их новенькому. Смотрю на циферблат настенных часов: время уже близится к восьми вечера, звонить в деканат, чтобы узнать адрес дерзкого юноши, поздно. Там, скорее всего, уже никого нет, а если и есть, то меня пошлют на три весёлые и отчитают при завтрашней встрече. Я пускаю всё на самотёк, устало потирая виски, и отдаюсь в распоряжение мысли: «Отдам завтра». Всё-таки, я тоже имею право на отдых, да и вообще дело его. Если бы ему срочно нужны были конспекты, он бы сам о них вспомнил, а не пялился бы в окно. В носу странно щекочет, и я осознаю, что мозг до сих пор хранит пряность имбиря, которой Чонгук словно пропитан от пят до макушки. Я мотаю головой, как будто на меня высыпали целый чемодан блох, и подхожу к столу, беря в тёплые пальцы зажигалку и чиркая ею, чтобы поджечь очередную сандаловую палочку и хоть как-то выбить этот островатый запах из своей головы.