ginger & petitgrain

Я, наконец, отрываюсь от созерцания выданных мне пушистых тапок и осмеливаюсь обвести взглядом комнату, невольно мешаясь в трепетных чувствах. На стенах парня развешаны эскизные наброски карандашом. Некоторые работы нарисованы на маленьких дощечках, которые обтянуты льняным полотном, некоторые на клетчатых листах или на плотной акварельной бумаге. На них изображены животные, люди, цветы, причём, цветов особенно много, словно перенесение их на бумагу доставляет юноше некое эстетическое удовольствие. Каждая работа имеет свою неповторимую технику, направление штрихов или смешение материалов. Листки прикреплены канцелярскими кнопками прямо к светло-серым обоям и развешаны почти по всем стенам, прибиты даже к двери. В эскизах абсолютно всё пространство комнаты кроме стены над столом парня, потому что там – фотографии, сделанные на полароид, и разноцветные декоративные бабочки, приклеенные двусторонним скотчем к обоям. Всё это могло бы показаться сентиментальным, если бы не выглядело чертовски изящно в сочетании с полом из тёмного дерева, серыми стенами и чёрно-белым постельным бельём. Атмосфера в его комнате наполнена творчеством и полётом идеи, поэтому в моей грудной клетке вскипает некоторое воодушевление. В помещении аромат имбиря смешивается с запахом масляных красок и растворителя, и я вижу на маленьком низком столике возле балкона очередную высыхающую работу. Я подхожу к одному из его эскизов и осторожно пробую на ощупь плотный акварельный лист, проводя по шершавому рельефу подушечками пальцев. Я знаю, что трогать чужие вещи нехорошо, но мне безумно хочется прикоснуться хоть к чему-то в его комнате, словно это поможет как-то вобрать в себя частичку его многогранной, такой непонятной пока личности. Фрейд считал, что все душевные переживания выплёскиваются человеком посредством искусства, и мне не верится, что душа Чонгука может быть настолько прекрасной, потому что от плавных линий, которые он ведёт по бумаге, замирает дыхание – слишком аккуратно и нежно. - Что с тобой? Никогда эскизов не видела? – хмыкает парень и достаёт из пачки очередную сигарету, зажимая её между аккуратных, пухлых губ, и чиркает зажигалкой; он опирается поясницей о свой рабочий стол и скрещивает руки на груди. - Нет, просто… Не думала, что твоя комната будет такой. – Я неловко произношу это и принимаю из его рук пачку; думаю, делится он просто ради приличия, а не из безграничного великодушия. - Какой? – его взгляд испытующий; он крепко затягивается сигаретой и приподнимает подбородок, выпуская струйку дыма в пропитанный остротой имбиря воздух. - Атмосферной. - Хмыкаю, опуская взгляд, и достаю из пачки сигарету; наступает неловкая пауза, прерываемая лишь шелестом вдыхания-выдыхания сигаретного дыма. – Я, на самом деле, не курю эту марку. Хочешь, я могу сходить в коридор за своими. Они вишнёвые. Попробуешь. Я поделюсь. Он смотрит на меня неопределённым взглядом, словно пытается прочитать и вывернуть наизнанку всю суть, но сам не понимает, зачем ему это нужно, а затем тушит недокуренную сигарету о пепельницу и мечется взглядом ко мне, фокусируя его где-то на моей переносице. - Хочу. – Звучит смущённо и почему-то потерянно, мне даже кажется, что его щёки покрываются лёгким румянцем. – Я никогда не пробовал… Вишнёвые. Привык к красным Мальборо и как-то не покупал ничего кроме… - Хорошо, я сейчас. Я чувствую себя так, словно мне, наконец, удалось погладить котёнка, который до этого не давался в руки. Я выбегаю в коридор и нашариваю в кармане своего пальто пачку сигарет, быстро возвращаясь обратно и осторожно прикрывая за собой двери в его комнату. Чонгук за это время успевает приоткрыть дверь балкона, из-за чего наброски, прикреплённые к стенам комнаты, шелестят из-за лёгкого сквозняка. Чонгук молча кивает на плед, и я откровенно не понимаю, чего он хочет, из-за чего парень судорожно вздыхает и закатывает глаза: - Закутайся, пока я проветриваю. Здесь скоро станет холодно. Я не решаюсь его ослушаться. В груди приятно покалывает, а о стенки живота снова скребётся что-то неведомое, болезненно царапая изнутри. Мы сидим бок о бок, курим вишнёвые сигареты и пьём стремительно остывающий кофе, остающийся лёгкой горечью на языке. Плед пахнет Чонгуком, и мне отчего-то хочется зарыться в мягкие складки носом и вдохнуть поглубже. Я обхватываю губами фильтр. Чонгук выключает большую люстру и оставляет лишь огонёк настольной лампы, из-за чего плотные стёкла окон уже не отражают такое количество света, и мы можем беспрепятственно смотреть в окно, затягиваясь табачным дымом. На улице до сих пор идёт снег. Курить, как и пить кофе на ночь, вредно, но более губительным на этой планете (губительнее, чем наркотики и атомные ракеты, биологическое оружие и новости из утренних газет) сейчас оказывается то, что я сижу к нему так близко, почти касаясь его плеча своим, и чувствую себя слишком спокойно и слишком хорошо. Чонгук больше не язвит и не кривит губы в усмешке, словно устал притворяться кем-то другим. Он превращается в растрёпанного, слегка измотанного мальчишку с большими, наивными глазами, в футболке, которая сползает с плеча, заставляя его постоянно тянуться тонкими пальцами к вороту и возвращать его на положенное место, и растянутых серых трениках. В мальчишку, который говорит слегка осевшим за день голосом, тёплым и едва хриплым, как прогревающий имбирный чай. В мальчишку, который неосознанно придвигается ближе и жмётся плечом, когда порыв ледяного сквозняка прорывается сквозь приоткрытое окно. Изредка мы переговариваемся, и я беспокойно поглядываю на то, как стремительно тлеет кончик сигареты, постепенно приближаясь к золотистой каёмке фильтра. Я знаю, что, как только мы затушим окурки о стеклянное дно пепельницы, этот щемящий душу момент разобьётся вдребезги, поэтому я неосознанно пытаюсь его отодвинуть, затягивая дым в пол силы. - Уже шесть часов. – Констатирует Чонгук, и совершает действие, момент которого я мысленно растягиваю на несколько часов, - тушит о пепельницу сигарету. – Давай тогда попробуем сделать презентацию. Ты нашла хоть что-то? - Что-то нашла. – Я неопределённо пожимаю плечами, открывая вордовский файл, в который нехитрым Ctrl+C/V переносила всю нужную информацию. – Этого недостаточно. Нужно что-то ещё, чтобы сделать объективный вывод. И нужно сослаться на научные статьи, иначе нашу работу посчитают несерьёзной и высосанной из пальца. - Хорошо, это не сложно. Мы корпим над заданной презентацией ещё несколько часов. Чонгук постоянно бегает на кухню и заваривает нам кофе, и после четвёртой выпитой за вечер кружки у меня начинают трястись руки. Парень лишь тихо посмеивается в ладонь, глядя на то, как я ёрзаю по стулу и пытаюсь держать себя в рамках, но меня так колотит, что в какой-то момент это начинает мешать. Однако, мне всё равно слишком хорошо и спокойно, и я выпила бы ещё сто и одну кружку кофе, чтобы остаться здесь немного подольше. Когда короткая стрелка настенных часов переваливает за девять, мы решаем, что нам стоит заканчивать. Пока я надеваю пальто и вожусь со шнуровкой на ботинках, Чонгук вызывает такси, а затем останавливается и задумчиво смотрит в дверной проём, скрестив руки на груди. - Давай доделаем завтра? – произносит он тихим, слегка напряжённым голосом. - Без проблем. – Я выпрямляюсь и надеваю на плечи рюкзак, приподнимая уголки губ в лёгкой улыбке; в груди радостно ёкает и трескается что-то живое и тёплое. – Напиши мне завтра, как проснёшься. Я всё равно встаю достаточно рано. Я называю ему номер своего телефона, и он быстро заносит его в контакты своего смартфона. Мне и правда любопытно, как он меня записал. Возможно, «зануда», «стерва», «сталкер» или просто и скучно - «Староста Кан Миа». Чонгук молча набирает меня и сбрасывает вызов, слыша вибрацию в моём кармане, и мне хочется откровенно рассмеяться из-за того, с какой неприступностью он даёт мне свой номер. Я только собираюсь нажать на ручку, одёргивая лямки рюкзака, как меня останавливает тёплая юношеская ладонь, несильно сжимающая моё плечо. - Постой, я провожу тебя до машины. На улице уже поздно, - он произносит всё это с таким простым и непринуждённым видом, словно для него такое в порядке вещей. Я растерянно смотрю на то, как он надевает на ноги ботинки песочного цвета, накидывает на плечи куртку и натягивает на растрёпанную макушку бордовую шапку, и думаю, думаю, думаю. Моё плечо до сих пор горит из-за невинного прикосновения его ладони, словно его опалили клеймом. Мне неуютно в собственном теле, когда он смотрит на меня и кивает, салютуя молчаливое «готов», и мы бок о бок покидаем его квартиру, в которой всё пахнет имбирём. Этот аромат на моих волосах и коже, и мне впервые не хочется смахнуть его с себя. Мы спускаемся по лестнице в полном молчании, и каждый думает о своём. Уголки моих губ бессознательно расползаются в улыбке, словно их кто-то притягивает за ниточки, и мне приходится зарыться носом в свой шарф, чтобы Чонгук не увидел. Впервые нет желания копаться в своих чувствах и пытаться что-то для себя уяснить, поэтому я просто принимаю факт того, что с Чонгуком мне банально тепло. Исключая те моменты, когда он ведёт себя как асоциальный человеконенавистник. Он провожает меня вплоть до самой двери машины. Я открываю двери и только собираюсь забраться на заднее сиденье, как Чонгук снова меня окликает. Что у него за привычка такая – решаться что-то сказать в самый последний момент? - Миа, - моё имя из его уст звучит так складно и правильно, что вдоль позвоночника невольно пробегается приятная вереница мурашек. – Какими… Какими духами ты пользуешься? - Духами? – несколько мгновений я непонятливо вглядываюсь в его непроницаемое лицо, как будто могу найти в нём ответ на вопрос юноши; чувствую, как таксист сверлит меня недовольным взглядом, и быстро бросаю в ответ: - Я не пользуюсь духами. Мне пора. До завтра. Я ныряю в салон машины, стараясь закрыть дверь как можно осторожнее. Водители всегда злятся и рычат, стоит только захлопнуть пассажирскую дверь хоть немного громче нужного. Такая привычка наблюдается даже за Чимином, который, хоть и не кидается с криками, но всегда фыркает недовольно, смахивая чем-то на кота, а затем принимается отцовским голосом объяснять, что так «резинки, держащие дверь, снашиваются намного быстрее». Последнее, что я ловлю, выглядывая в окно, - это обескураженный взгляд Чонгука, направленный на отъезжающую от его подъезда машину.